Нарыв. Шёпот со страниц

Нарыв

— Ох, трудно-те, — поднявшись в кабинет для приёма прошений, он кулём опустился в кресло. Тело болело.
Матвей Харитонович, потомственный дворянин, был книгочеем. Его письменный стол всегда заполняли томики редких изданий, снятые с многочисленных полок обширной библиотеки. Бумаги и рукописи валялись вперемешку с печатной продукцией — помещик в свободное от забот время грешил беспорядком, неряшливостью.
На людях же Харитонович скрывал недостаток — он был строг и придирчив к каждому из своих многочисленных дворовых холопов.
Припомнив тружениц, скобливших заблёваные половицы, барин поморщился:
— Эх, перебрали вчера. Но гость-то дорог! Невмочно было отказать!
— Чтоб блестело, аки самовар-с! — наказывал он давеча сенным девкам, заваливаясь в опочивальню.
Едва разлепив заспанные глаза, Матвей потянулся Колокольчик колыхнулся в руке — донёсся треснутый звук.
— Прошку ко мне!
Приказчик Прохор, в наглаженном кремовом сюртуке, прошмыгнул в просторный, уставленный полками с книгами кабинет.
— Барин, изволите-с отчёт о хозяйстве? — спросил Прохор, согнувшись в низком поклоне.
— Что покосы? Как со скотиной? — въедливым голосом, с грубыми нотками командира, буркнул Матвей. Сорокалетний помещик помнил науку старого, отжившего земной век отца — «Не давать спуска холопам».
— Давеча два поросёночка примерло. Инфекция-с. На лугу косцы каждо утро без продуху до полудня. Робят… — отчитывался приказчик, краснея от предстоящего нагоняя.
— Вычту. Удержу с жалованья! — за оплошность Харитонович всегда штрафовал. — Глашку зови, горничную!
Прохор кивнул и быстро потопал в прислужную. Через минуту, трясясь от страха, на пороге стояла девка Глафира — уборщица в кабинете Матвея Харитоныча.
— Глафира! Где томик с синей обложью? — накануне к помещику наезжал однокашник по давней учёбе. Они с Понтификом Петровым лет тридцать назад грызли гранит точных и литературных в уездной образовательной гимназии.
— Девка, ищи рецептурник немедля! — перешёл на крик барин.
Понтифик Петров, отпрыск соседнего помещика, долго не мог определиться с родом занятий. Прослужив девять лет офицером в гусарском полку, Понтифик начал спиваться и однажды занялся строительством наземных мостов — растранжирил отцовские ассигнования, прослыв неумёхой и мотом.
— Ему б не мосты робить, а прыщи давить! — смеялась окрестная знать в день открытия переправы чрез реку Осадку. Лошадь с повозкой пробила копытами доски и полетела в хладную воду — утопло добро Карпа Семёныча, местного скупщика краденого.
— Жулик! Одна похвальба от тя, Понтифик! — негодовал тогда, красный как рак, Карп Семёныч, сотрясая словами воздух.
Шло время. Пока Харитонович радел о хозяйстве и укрупнял родные заимки, Понтифик проникся идеей народного врачевания. Когда он с четвёртого разу окончил фельдшерский курс городского училища биологических наук — преподаватели тяжко вздохнули. Эскулап начал с вырывания зубов.
— Дохтур, больно! Ай, спасите… — доносилось из кабинета. Крестьянин с разбитой клещами челюстью летел прочь будто бы на пожар.
После скандала в больнице Понтифик Петров решил одарить человечество написанием медицинских рецептов — справочники и брошюрки летели из-под лёгкого пера недоучки дворянского рода. Будто белые лебеди.
Накануне…
— Матвеша, приятель! Здрав будь! — слезая с гнедого коня, улыбался Понтифик Петров, тряся кожаным саквояжем в холёной руке.
— Понтифик, родной! Сто зим миновало! Как ты? — заключил в объятия друга детства обрадованный приездом помещик. — К столу-с. Милости прошу!
Утки и порося дымились на столешнице из тёмного дуба просторной гостиной с хрустальными люстрами. Картофель вокруг свежесловленной стерляди дымил — яства призывали вкусить. Двухлитровый графин запотевшей наливки был полон — он словно просил испить старых друзей.
— Матвей, как хозяйствие? Гляжу — богатеешь помалу? — испрашивал Понтифик, журналист медицинских исканий. — Не обижает-с жизнь?
— Тружуся пчелою, — отвечал Харитоныч, наполняя стаканы спиртовой прохладой. — За мужиком острый глаз нужен-с. Отверни — по миру пустит. Ленив русский холоп. Безолаберен.
Стукнув кружалами, други запели гимн гимназии:
— Свет пролить на мир, истиной к утру. Пользы принести и наук копну...
— А я… Я пописываю. Медицинскую науку в массы испускаю. Во-оть! — незамедлительно похвалился захмелевший Понтифик. — Таперича в божьем доме справочник-с мой даже положен.
Понтифик Петров запустил разгорячённую руку в стоявший у его ног кожаный портфель и выудил оттуда свежеотпечатанный экземпляр, блестевший новенькой синей обложкою с золочёными буквами.
— Справочник-с. Составитель я! — гордо афишировал книгу Понтифик. — Собственного-с так сказать авторства!
— О-ого!! — изумился пьяненький барин Матвей, давно не позволявший себе без повода принять на грудь. — Уваженье-с, дохтуру. Покажи-с ближе.
Пунцовый от распирающего чувства собственного достоинства, бывший сокурсник вскочил на ноги и протянул увесистый том.
— Дарю-с! Лучшему-с другу и братию. Первейший со всех экземпляров.
Шёлковатая нить с позолотой вилась в переплёте страниц. Харитонович бережно принял научную книгу и, открыв первый лист, стал декламировать вслух:
— «Понтифик Петров. Папацеи от яких болей». Содержание… — Харитонович прокашлялся, хлебнул из горла. — Зубы, побои, поломы, нарывы, горячка, падучая…
По лицу Матвея плыла блаженная улыбка — такой пользительной книги в коллекциях ему не доставало никак.
Мужчины обнялись и, закусив, продолжили страстно судачить о временах долгой разлуки…
Воспоминание сменилось реальностью.
— Вот же. Не поблагодарил. Понтифик книгу мне, а я? — укорял себя Матвей. Процесс ожидания вдруг прервался.
— Батюшка, Матвей Харитоныч. Я прибрала. Сами наказывали давече — пуще глазу стеречь, — оправдывалась влетевшая в кабинет Глаша.
— Ду-урья башка! К рубищу что прижимаешь экспонат ценный. Сюда давай! — вконец разозлился барин и отобрал книгу. — Пшла вон! Невежа!
Большой палец ноги саднил.
«Сбил о порог? Вчера?» — одолевали Матвея чёрные мысли.
— Щас! Где тут про нарывы? — бубнил он себе под нос, листая брошуру. — Ага! Оно…
Отпечатанные англицкой машинкой ровные буквы гласили: «Порезы аки нарывы пользуем примочкою из пятака меди, смочённого в помёте козы». Далее следовала подробная инструкция:
«Натуго примотать к порушенному воспаленьем участку и продержать два полных дня».
— Стыдно-то как… Где говнища брать? На скотном? — вслух смутился Матвей Харитоныч. — Глашка, поди сюды!
На окрик опять прибежала Глаша, заполошная сенная прислужница.
— В подклетье сгоняй! Держи пятаки! — мысль работала в жёсткий противовес бодуну. — Кинешь к свиньям и принесёшь обратно. Эксперимент!
Холодный скользкий пятак смердел. Примотав к пальцу согласно инструкции, Матвей Харитоныч облегчённо вздохнул.
Он почувствовал лёгкое покалывание пальца — «Заживает!»
Отвлекшись от неприятного недуга, барин уселся за документы. Беспокоить Матвея Харитоныча с перепою никто не решался — подаваемые к обеду блюда будто бы сами сменяли друг друга — услужливые холопы умели не мешать, когда хозяин не в духе.
— А-а – жалобный стон огласил верхний этаж барского дома. Уснувший прямо за письменными принадлежностями Матвей Харитоныч вскочил среди ночи.
«Палец!» — единственная мысль беспокоила пуще острой занозы. Осторожно разматывая вонючую повязку, помещик не заметил, как верные слуги уже скопились в проходе.
Икая от боли, он зыркнул на дверь – люди исчезли. Под покровом тряпки виднелся малиновый шар. Большой палец, толщиной почти вдвое крупнее обычного, имел в середине огромный белесый нарост из гноившегося чирья.
— Ой, больно – нога дёргалась в такт стону помещика.
Схватив синюю массивную книгу, Матвей про себя тихо молил «Понтифик, помоги!». Лист, заложенный гусиным пером, отыскался сразу. За описаньем лечения мерзкого тела нарыва Матвей прочитал:
«В случае, если лечение не помогает, нужно на место медяшки привязать кусочек сырого мяса годовалого козла».
— Прошка, ты здесь, стервец? — заорал барин. — Целый день не проведал никто! Распустились окоянные!
— Матвей Харитоныч, тут я, — откликнулся впопыхах подбежавший приказчик. — Что изволите? Справлю.
— Тащи с ледника погреба кусочек козлятины. Сырой. Поживее.
Прохор, не интересуясь зачем, как всегда поспешил выполнять срочный приказ.
«Холопская доля. Молчи и делай спроворней» — по пути размышлял приказчик.
Утро в поместье застало Матвея Харитоновича скачущего на одной здоровой ноге.
— О-о. А-а. – негромко постанывал он, мотая конечностью, перевязанной шарфом через плечо. — Дохтура, Прошка! Скачи в губернию!
Приказчик немедля поставил седло на гнедого коня, запряг тарантас и двинулся в путь. 30 вёрст он скакал, как угорелый. Колёса скрипели, грозясь обломиться.
— Эй, люди! Пустите – барину плохо! — он толкался локтями.
— Беда! — скопившиеся у крыльца деревянного сруба больницы ворчали. Взмыленный влетел в палату и упал на колени: — Христа Ради! Барин совсем занемог. Нога пуще слоновьей распухла!
Щуплый губернский врач Сидор Ильич кивнул и взял чемоданчик. Он поправил воротник и почесал усы цвета спелой ржи.
– Матрёна Степанна! До вечера ты за главного! – не дождавшись ответа, он выскочил прямо во двор и сходу запрыгнул в повозку приказчика.
Тучи на небе сгущались – зарядил дождь. Телега по пути в поместье застряла – колесо буксовало и не поддавалось. Битый час провозились они с неприятностью. Грязные и сырые, Сидор Ильич и приказчик едва добрались до усадьбы несчастного Матвея. Их едва не убила сверкнувшая молния – божья кара ударила в соседнее дерево возле колдобины, наполненной жижей.
Не помня себя от боли, Матвей проклинал божий свет.
— Вот оно, — он вспомнил тот разговор, которому давеча не придал значение. — Свиньи виноваты! Зараза!
Открыв справочник Понтифика, барин судорожно вертел страницы, пытаясь выискать то, что должно помочь.
В том месте, где был совет привязать мясо козла, значилась приписка.
«Коли не выйдет и это…» Новая инструкция поражала своей простотой.
«Как я сам не додумался? В детстве же мы так и делали!»
В ней было описано приложение холода к больному месту.
Встав на корточки, Матвей Харитоныч отчаянно полз вниз. Ледник в погребе манил прохладой. Засунув распухшую ногу вглубь, в ледяную крошку, барин успокоился.
«Легче», — понял он. Сон сморил Матвея внезапно.
Уже затемно вернулись Прохор и доктор с усами цвета ржи.
— Барин, Вы где? – холопки не знали, куда пополз Харитоныч. Обременённые дневными заботами, они расползлись со второго этажа, как только приказчик уехал в губернию.
Кто-то стирал бельё, кто дремал за веретеном. Глашка устроилась с метлою в руках у крыльца. Она тоже мирно спала.
— Эй, девки! Сидор Ильич здесь! – дохтура знало всё имение. На всю губернию он был единственным справным врачом.
Прошёл час, другой. Прислуга сбилась с ног – барина нигде не было.
— Матвей Харитоныч. Батюшка! – пискляво кричала Глафира.
— Барин, — зычным голосом призывал Прохор.
— Хозяин. Вы где? – негромко совсем говорил Сидор Ильич.
Зажгли свечи и начали прочёсывать каждый метр поместья.
— Может, он в погребе? – предположил конюх Федот, кормивший овсом лошадей. — Я видел странную тень у амбара. Думал – показалось.
— Он же там не был года так с три, — сказал Прошка. — Хотя…
Погреб был темен и непотребно велик. Лёд, привозимый с самых северных соседних губерний, никогда не таял. Мороз не переводился и жарким летом в той самой тесной каморке.
Матвей Харитоныч лежал на боку. Нога ушла в пропасть. Она застряла между замороженными кусками различной снеди. Продукты были не тронуты барином.
Матвей блаженно уснул и покинул сей вздорный мир. Рядом с ним находилась толстая синяя книга с плетёным узором золота. В ней Понтифик Петров без устали рассказывал, как и что лечить следует и почему. После холода было ещё восемь способов, бережно собранных словоблудом и шарлатаном.