10 день осеннего месяца тишрея. По МиМ

        Рассказ писался на конкурс сиквелов/приквелов/вбоквелов (не очень понимаю разницу) по роману "Мастер и Маргарита" Булгакова. Рассказ о возмездии и прощении.


***

       Остался позади трубный рёв шофара, отзвучала праздничная молитва. Закончилась не слишком разнообразная народная новогодняя трапеза. Празднование Рош Хашана лишь на время отвлекло жителей Ершалаима от бед, которые обрушились на город после той безумной казни на Лысой Горе. В первые два дня нового года, словно в подарок, небо оделось в ласковые лучи солнца и завернулось в изящную сеть белых перистых облаков.

        Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город Ершалаим в третий день осеннего месяца тишрея.

        Чернобородый глава Синедриона, первосвященник иудейский Иосиф Каифа стоял на балконе, обрамлённом витыми серпентиновыми колоннами и мраморными перилами. Ветер остервенело трепал карликовые кипарисы и платаны, растущие в больших белых кадках у подножий колонн. С мрачным лицом Каифа смотрел на верхний город, что разлёгся под холмом, на западном склоне которого располагался его дворец.

        Город завывал от ветра. Ботмы, растущие вдоль дорог ко дворцу Ирода, стонали и склонялись к земле так, что порой накрывали поредевшими кронами кусты пурпурных роз. Хмурые тучи уже затянули две трети неба.

        – Страшный месяц тишрей будет в этом году, – тихо произнёс первосвященник, одной рукой удерживая на голове льняной тюрбан, который едва не сорвал ветер, а другой прижимая тканый пурпуром, лазурью и золотом эфод.

        Рядом с первосвященником стоял, опираясь на перила, согбенный остроносый белобородый старик с хищным взглядом – тесть Каифы Ханан. Его лысую, морщинистую, смуглую, как перепечённый хлеб, голову покрывал капюшон тёплого плаща верблюжьей шерсти.

        Костлявыми пальцами вцепился Ханан в надувающийся на ветру капюшон и прищурил истлевше-голубые глаза под кустистыми белыми бровями, глядя в ту сторону, где за чертой городской стены возвышалась Лысая Гора. Каифа бросил чёрный проницательный взгляд на старика и усмехнулся:

        – Ты же знаешь, отец, на холме давно уже не стоят три креста после казни смутьяна Га-Ноцри и двух разбойников – кто-то их снёс и утащил. Что ты там высматриваешь?

        Снизу из-под стен дворца послышался шум. Два ремесленника, вышедшие из густо обсаженного кипарисами проулка напротив дворца Каифы, столкнулись с носильщиком. Тот тащил корзину, наполовину наполненную гранатами. От столкновения носильщик чуть не упал, уронил корзину и рассыпал гранаты по земле. Начались взаимные оскорбления, перешедшие в крики. Потом носильщик врезал одному из наглых ремесленников по уху, тут же получив от него сдачи в челюсть. Завязалась драка.

        – А на что смотреть, сын мой? – возразил Ханан, кивая на улицу возле стен дворца. – На это? Недовольство среди народа растёт. Даже дни покаяния не могут остановить людей. И погода всё хуже. Урожаи гибнут. А новый прокуратор давно носа не показывает из дворца.

        Ханан вздохнул и поглубже зарыл свой тонкий орлиный нос в плащ.

        – Его назначили лишь временным надзирателем вместо Понтия Пилата, – возразил Каифа. – Он прибыл в летний день Падения Храмов. Марцелл Публий, как и Понтий Пилат, ненавидит Ершалаим. Я уверен, что настроения в народе – его рук дело. Но пока он сидит во дворце, будто ему нет дела ни до чего, его трудно обвинить напрямую. Одни римские стражники ходят по городу. Там, где им надо. А если это месть Пилата? – Первосвященник бросил задумчивый взгляд вниз, где к дерущимся присоединялись прохожие. – Вон, обрати внимание на того, в сандалиях, в середине кучи.

        Драка у стены дворца плавно перерастала в побоище, затягивая в себя, словно воронка, всё новых участников. Никто не обращал внимания на рассыпанные по земле гранаты. До Каифы и Ханана донёсся крик:

        – … гранаты и так плохо уродились в этом году! Бей их!

        Из кучи дерущихся, пошатываясь, вышагнул человек в сандалиях и в порванном хитоне, воровато огляделся по сторонам и исчез в кипарисовом проулке. Остальные не заметили его исчезновения и продолжали драку. Наконец где-то недалеко послышался лязг доспехов стражников, и драка растворилась в кипарисах ещё до того, как караул показался на дороге.

        – Ты думаешь, Марцелл Публий здесь по вине Пилата? – брови Ханана сошлись на переносице.

        – Всё может быть, – Каифа задумчиво наблюдал, как вернувшийся носильщик собирает остатки уцелевших гранатов в помятую корзину.

        Ханан задумчиво почесал бороду.

        – А ты разыщи Левия Матвея, проведи над ним публичный суд, и пусть люди сами вынесут ему приговор. Сделаем так, чтобы Левия Матвея признали виновным в том, что исказил слова Иешуа Га-Ноцри. Умышленное искажение – это ложь, сын мой. Этого ты не станешь отрицать. Нельзя оставить без последствий нарушение закона и казнь невинного человека. Не будем подчёркивать, что на казни настояла толпа. Осторожно подведём к тому, что народ был обманут. Это правда – толпа неразумна. Соберём суд. Пусть несчастный искупит вину за учителя перед Небесами. А народ покается и будет прощён.

        Каифа нахмурился, сжал губы, желваки ходили под его смуглой, тонкой, как пергамент, кожей.

        – И ты уверен, что Понтию Пилату этого будет достаточно? Я слышал, что Рим подумывает направить сюда легион. Пилат Понтийский мне угрожал именно этим. Я помню его взгляд, когда он покидал город со своей конницей.

        – Угрожал? – подивился Ханан, делая знак. – Тебе, первосвященнику иудейскому?

        Смуглый худой раб возник рядом с Хананом, подал стакан воды на золотом с перламутром подносе, дождался, когда хозяин выпьет воду и поставит стакан на поднос, затем снова растворился в тени серпентиновых колонн.

        – А если это не изменит ничего? Неужели ты думаешь, отец, что это остановит бури?

        – Этим мы бури и объясним. Скажем, что Небо разгневалось на жителей Ершалаима из-за несправедливой казни и наслало ураганы. А мы после всего будем усердно молиться и соберём большую милостыню для бедных, и Небо ниспошлёт нам хорошую погоду. Так ведь уже было – пошёл долгожданный дождь после молитв.

        – Он отомстит, – словно не услышав последние слова Ханана, тихо проговорил Каифа. – Сказал, что я вспомню ещё Вар-раввана и пожалею, что послал на смерть философа с его мирной проповедью. Что делать с Вар-равваном? Вот я его и вспомнил, – усмехнулся он так, как иногда усмехаются, когда сбываются плохие предсказания врагов.

        – Тогда у нас есть решение, – сказал Ханан, оглядываясь на колонны.  – Люди сорвут гнев за урожаи на Левии Матвее и успокоятся. Понтий Пилат удовлетворит свою жажду мести за несправедливо казнённого – ему обязательно и довольно скоро донесут об этом. А Вар-равван останется жив, подтверждая волю людей. И твою тоже, – хмыкнул он, бросив на зятя насмешливый взгляд из-под белых бровей. – Вар-равван останется народным героем, который взывал к борьбе с римским игом. И это правда! А то, что убил стража, сражаясь за свободу, так победителей не судят. Если мы уладим столько трудноразрешимых вопросов, Небу будут угодны наши дела. И быть может, это тоже поможет нам остановить бедствия. Так, сын мой?

        – А если это всё же не Понтий Пилат? – первосвященник погрузил пальцы в бороду и задумался.

        – Только Небеса знают все, – пожал плечами Ханан. – Даже если это не Пилат, то суд над Левием успокоит народ, если покаяние не сможет. Попробовать стоит. Такова наша тяжёлая ноша, сын мой. До конца дней искупления ещё есть срок. Многое может измениться. Поищи пока мытаря, на это тоже нужно время.

        Каифа тихо вздохнул, выпрямился, расправил плечи и тихо щёлкнул пальцами. Вой ветра заглушил щелчок, однако сию же секунду с едва слышным шуршанием рядом с ним возник человек в сером хитоне – темноволосый, короткобородый, неулыбчивый.

        – Найти мытаря, – коротко приказал Каифа, человек в сером хитоне, поклонившись, попятился и тихо удалился.

        Левия Матвея нашли в шестидесяти пяти стадиях пути от Ершалаима – в селении Еммаш – на шестой день осеннего месяца тишрея. Связанный по рукам и ногам, поздним вечером того же дня он предстал перед первосвященником Каифой на подземном уровне его дворца – в каменной комнатке допросов, расположенной позади зала суда.

        В свете масляных ламп выглядел мытарь ещё более тощим и измождённым, чем в покоях Понтия Пилата в ночь после казни. Его потемневшее от горя и дорог лицо обрамляли чёрные, растрёпанные, давно не стриженные волосы и всклокоченная чёрная борода. Взгляд смотрящих по-волчьи, исподлобья, воспалённых глаз он с ненавистью направил на Каифу. Грязно-серый таллиф его был порван и держался лишь на правом плече. Босые ноги были изранены в кровь. Засохшая грязь покрывала ступни и подол когда-то голубого хитона. Кефи, что чудом держался на его макушке, уже давно был цвета дорожной пыли.

        – Почему ты не убежал далеко? – спросил первосвященник. – После того, что ты сделал, тебе нужно было бежать от Ершалаима без оглядки.

        Голова арестанта поникла, он глухо ответил:

        – Я не мог уйти далеко от места погребения того, кого вы так безжалостно и так несправедливо казнили.

        – Ты считаешь, это было несправедливо? А кто навлёк эту несправедливость на его голову? Не ты ли, называющий себя его учеником? – Каифа прищурил чёрные глаза и вонзил в арестанта свой пробирающий до дрожи взгляд. Но то, что действовало на всех арестованных, не подействовало на Левия Матвея. Каифа подавил впервые в жизни возникший в нём внутренний трепет и услышал за спиной тихий смешок Ханана, затаившегося в арке. Это вернуло ему уверенность.

        – Так ты или не ты записывал слова своего учителя на пергаменте?

        – Я, – глухо ответил арестант, глядя на грязные пальцы босых ног.

        – Тебя будут судить двадцать пятого тишрея…

        За стеной, в зале суда, послышался шум и лязг доспехов. Пригибая головы под низким сводом арки, в комнату допроса вошли стражники во главе с высоким с короткой светлой бородкой кентурионом. Кентурион был облачён в кольчугу поверх льняной рубахи, белый плащ, поножи и шлем, тускло заигравший бликами в свете ламп. Указав виноградным жезлом на арестованного, голосом, гулко прокатившимся по каменным стенам, кентурион провозгласил:

        – Именем великого кесаря его будут судить завтра! Приказ Марцелла Публия!

        Каифа бросил на арку быстрый взгляд – Ханана там не было.

        – Завтра нельзя, – тихо, но твёрдо сказал Каифа, глядя в глаза кентуриону. – По нашему закону нельзя раньше, чем закончится покаяние. Народ будет недоволен.

        Кентурион ничего не ответил. Он кивнул стражникам, указал на арестанта и коротко приказал:

        – Увести.

        Стражники бросились выполнять приказ, а кентурион, звякнув мечом о каменный выступ арки, вышел из комнаты. Каифа не успел бы ничего сделать против римского отряда, он и не стал. С непроницаемым выражением лица наблюдал он, как уводят Левия Матвея.

        После полудня следующего дня арестованный предстал на площади перед прокуратором Марцеллом Публием, восседавшим на балконе верхней террасы сада. Ветер бушевал так, что гнулись даже пальмы на чудовищных слоновьих ногах. Перед площадкой развернулся весь Ершалаим с висячими мостами, крепостями и с не поддающейся никакому описанию глыбой мрамора с золотою драконовой чешуёю вместо крыши – храмом Ершалаимским. Слушая низкое ворчание толпы, над которой взмывали по временам слабые, тонкие не то стоны, не то крики, разбавляемые возгласами беспокойных продавцов воды, Марцелл Публий удовлетворённо усмехнулся: толпа согнана, оповещена и ожидает зрелища.

         В плаще, с накинутым на голову капюшоном, первосвященник Каифа мог спокойно рассмотреть прокуратора снизу, с площади, где он нашёл себе место чуть в стороне от разношёрстной толпы. Лицо нового прокуратора Иудеи Марцелла Публия было хищным куда сильнее, чем лицо Ханана. Черты лица римского наместника выдавали тот факт, что в крови его была значительная примесь крови простолюдинов, которые завоёвывали своё место под солнцем кровью.

        Выражение лица наместника дало понять Каифе, что первосвященник иудейский уже проиграл. И что его люди, которые должны были должным образом настраивать толпу на судилище, не смогут тягаться с людьми великого кесаря. Первосвященник понял, насколько недооценил противника, ровно в тот момент, когда поймал его торжествующий взгляд.

        Стражники вывели на площадь едва идущего измождённого Левия Матвея. Народ расступился и зароптал. Тут и там послышались голоса, призывающие остановить суд и провести его после праздника покаяния.

         Непроницаемые чёрно-сизые тучи закрыли последний кусочек чистого неба, что ещё держался над Храмовой горой.

        –  Разбирается дело о смутьяне, по вине которого свершилась казнь невинных людей. Этот человек стал причиной несправедливости. В дни искупления самое время восстановить справедливость!

        Каифа был поражён мощью глубокого голоса Марцелла Публия, который, казалось, достигал даже дальних краёв площади. Люди растерянно смотрели на оборванца, что даже не поднял голову на прокуратора и молча выслушал обвинение. Казалось, они совсем не понимали, о какой казни идёт речь, за что возлагают вину на этого человека.

         – Ты признаешь, что переврал слова учителя и его смерть лежит на твоей совести? – властно спросил прокуратор.

        – Признаю, – арестант повернул голову, мгновенно нашёл глазами Каифу, словно чувствовал его спиной, и кристальным взглядом посмотрел ему прямо в глаза так, что по телу первосвященника пробежал тонкий пронизывающий холодок.

        – По какому праву ты продолжал проповедовать в Еммаше и Вифагии, то есть продолжал нести ложь? – громким голосом продолжил допрос Марцелл Публий.

        Арестованный поднял глаза на наместника, молча посмотрел на него и опустил голову. Больше он не произнесёт ни слова.

        – И что ты заслуживаешь за свои деяния? – с притворной скорбью спросил прокуратор, глядя не на арестанта, а на толпу.

        Передние ряды под его взглядом вжались в стоящих за ними. В толпе зазвучали неуверенные протесты против проведения судов в праздники. И тут же несколько раз явственно прозвучало слово «смерть». Каифа криво усмехнулся – эти голоса были ему незнакомы. Кто-то крикнул: «Казнить!»

        Левий Матвей оглянулся на людей. Он ожидал этого. Кивая будто своим мыслям, а не словам толпы, он склонил голову на грудь и словно погрузился глубоко в свои мысли, не желая ничего ни видеть, ни слышать.

        В это мгновение небо разорвала на куски молния, осветившая, как днём, весь ненавидимый прокуратором город. Раздался гром такой силы, от которого люди от адской боли обхватили руками головы. Кто-то падал на землю.

        В середине толпы начали громко кричать, и большая часть подхватила этот крик. Заплакали дети. Римские стражники по периметру площади от страха едва не побросали оружие, но сумели устоять. Грозные окрики и лязг их щитов не дали толпе разбежаться.

        Первосвященник поражённо смотрел в небо. Что это? Кара? Или избавление? Он глянул на спокойное лицо Марцелла. Разве такие совпадения случаются?  Каифа огляделся.

        Раскат ужасающего грома будто лишил людей милосердия, слово «смерть» всё чаще доносилось отовсюду. Довольно быстро это слово накрыло народ на площади, как покрывалом. Прокуратор, восседающий на кресле, решил, что подходящий момент настал.

        – Само Небо гремит над виновником, несущим ложь и смуту. Какой же приговор вынести этому человеку? – Прокуратор поднял указательный палец вверх и выжидающе замолчал, едва сдерживаясь от того, чтобы не схватиться за голову от возникшей в ней боли.

         – Смерть… Сейчас же… Смерть… – тут и там снова полетело из толпы.

         Наместник римский обвёл площадь вопрошающим взглядом, толпа будто сжалась и уменьшилась.

        – Десятого числа текущего месяца тишрея – Судный день, который станет днём искупления его вины перед людьми и Небом.

        Сначала толпа заволновалась. Она вся стала похожа на тучу, которая колышется от любого прикосновения. Толпа загудела, как будто гигантская туча проглотила всех жужжащих ос города.

        Среди людей в толпе тихо стоял человек в плаще с накинутым на лицо капюшоном, под которым было спрятано когда-то привлекательное улыбающееся лицо со смешливым прищуром желтовато-карих глаз. Теперь  смешливость оставила человека, а рот украсился широкой брешью в верхних передних зубах. Левая рука его болезненно болталась вдоль тела, под левым глазом желтел сходящий кровоподтёк – след попойки с друзьями несколько дней назад. Человек внимательно наблюдал за всем, что происходило на площади.

        – Сожалеешь ли ты о том, что содеял? – громко провозгласил Марцелл Публий, глядя прямо на арестанта, и толпа тут же затихла.

        Арестант молчал. Он не стал поднимать голову, а что-то тихо бормотал себе в чёрную бороду.

        Толпа-туча заколыхалась, осы в ней рассерженно загудели.

        – Отвечай, преступник! – голос наместника прогремел над толпой.

        В тот же миг черноту неба скрыл ослепляющий свет молнии, и через несколько мгновений человек с брешью в зубах упал на землю от того, что его голову чуть не разорвало громом на части. Рядом с ним падали люди, кто-то наступил ему на сломанную и плохо заживающую левую руку. Человек закричал. Толпа уже не была колыхающейся тучей с осами, толпа превратилась в месиво вопящих от боли тел.

        Каифа стоял среди бьющихся людей, обхватив голову руками, и пытался сохранить сознание. В этот миг с неба хлынул дождь. Холодные струи будто оживили людей, те, кто упал, вставали на ноги и с ненавистью и злобой смотрели на арестанта. Кто-то из середины толпы крикнул:

        – Пусть искупает вину прямо сейчас!

        Эти слова послужили толчком, толпа не заметила, как караул увёл во дворец корчащегося от боли прокуратора, толпа больше не видела стражников, толпа не видела никого. Она навалилась на арестанта, закрыла его собой, как неуправляемый поток сошедшей с гор грязи.

        Человек без передних зубов хотел встать, но у него не получалось. Ноги – босые, в сандалиях, большие, маленькие, бедные, богатые – втаптывали в землю его и тех, кто не мог подняться. Кто-то из упавших не поднимется больше никогда.

        Втоптанный в землю человек без передних зубов не мог видеть, как толпа, забыв всё человеческое, тащила бедного Левия Матвея на Лысую Гору. Как в беспросветной толще воды, что заливала сейчас весь Ершалаим, сумели соорудить крест, похожий на тот, на котором висел учитель арестанта. Как распинали не издавшего ни единого слова в своё оправдание осуждённого. Ни один из стражников не посмел вмешаться, не желая быть похороненным под яростью озверевшего многоликого чудовища с оскаленными зубами.

        Ураган всё разрастался. Уже не видно было неба. Не видно было земли дальше одного шага. Лежащий в грязи человек в плаще наконец почувствовал, что нет больше ни одной ноги рядом с ним, и он всё ещё жив. Человека звали Вар-равван.

        Вар-равван попробовал пошевелить левой рукой, но не смог – рука словно онемела и больше не слушалась. Он попытался встать при помощи правой, с огромным трудом ему это удалось.

        Дождь лил так, что ничего невозможно было разглядеть на расстоянии трёх локтей. Он побрёл, как ему казалось, к храму, но храм странным образом всё не появлялся на пути. Тогда он повернул вправо, его задело колесом проехавшей мимо повозки с двумя лошадьми, он едва не упал. Он направился вслед за ними, но новый раскат грома заставил его присесть на корточки и прижать правую ладонь ко лбу, иначе, как ему показалось, голова сейчас расколется на маленькие кусочки, а глаза от боли выкатятся из черепа. Сколько он просидел так, дожидаясь, когда прояснится сознание, Вар-равван не знал. Когда боль в глазах утихла, Вар-равван снова попытался встать и найти дорогу, но дорога раз за разом уходила от него в толщу воды и грязи, будто какой-то демон уводил его от пути домой.

        Чёрная непроглядная ночь застигла Вар-раввана у подножия холма, высоту которого он не смог определить во тьме. Вода с неба всё лилась и лилась. Он продрог, промок насквозь. Левая рука его, похоже, была снова сломана, она висела непослушной плетью и изматывающе болела. В бессилии опустившись на землю, он нашарил правой рукой колючку и внезапная мысль привела его в ужас: «Пустыня!». Тут же он потерял сознание.

        Раннее хмурое водяное утро застало его возле той же самой колючки. Проснулся он от того, что его заледеневшее мокрое тело била крупная дрожь. Холм оказался невысоким, надо взобраться на него и найти дорогу. Вар-равван собрал все силы и поднялся, но города не увидел, дальше возвышался другой холм несколько выше этого. Как он оказался так далеко от Ершалаима, Вар-равван не мог даже представить. Мысль о демоне уже не оставляла его, отодвинув все человеческие мысли, кроме одной: «Нужно найти дорогу домой!». Только мысль о доме билась крошечной точкой и не давала упасть.

        Холмы сменяли друг друга, но ни один не был достаточно высок, чтобы с его вершины увидеть, в каком направлении Ершалаим или любое другое селение. Как братья-близнецы, мокрые, грязные, обросшие колючками и низкорослой жёсткой травой, холмы будто водили его за нос. Вар-равван задрал голову и закричал от отчаяния. Вода с неба залила ему рот, она словно остудила изнутри жар его мыслей.

        Пустыня посмеялась над ним и в тот день, и на следующий. В ночь на десятый день осеннего месяца тишрея измождённый и полностью обессиленный Вар-равван упал возле очередного, похожего на все предыдущие холма. Сознание покидало его.

        В утро десятого дня дождь, наконец, стих. Вар-равван с протяжным стоном попытался открыть воспалённые глаза, но получилось только правый – веки левого глаза слиплись. Одним глазом он разглядел, что тучи на небе стали светлее, но всё ещё закрывали небо. Крохотная надежда вспыхнула в его раскалённой голове, но погасла тут же, как только он понял, что не может встать. Заледеневшее снаружи тело горело изнутри как костёр. Оно не слушалось, ноги не чувствовались совсем. Била дрожь. Боль в руке притупилась, но будто гудела непрерывно, нудно. Во рту пересохло, только перевернуться на живот и поползти в поисках лужи страдалец уже не мог.

        Он зажмурился. В мозгах зажглось: «Дьявол! Если это ты, забери уже меня! Я не могу больше терпеть». В этот миг в сознании его появилась картина казни того, на чьём месте должен быть он, и он сам, счастливый, со смешливым прищуром, машет здоровой рукой толпе, выбравшей его. От возникшего неизвестно откуда ужаса он открыл глаз.

        Над ним стоял человек. В голове Вар-раввана разом появилось столько мыслей, что возникла опять та сильная боль, как после последнего раската грома, от которого он еле собрал голову из осколков. Раз есть человек, значит, рядом дорога… Если есть дорога, то можно вернуться домой… Надо попросить человека довезти его до города, а дальше как-нибудь… А если это не человек, а видение… Если это видение, то пришла смерть… Смерть – это хорошо… Может, на том свете будет не так холодно и больно… Почему он молчит?

        – Тебе трудно разговаривать. Лежи спокойно, скоро боль уйдёт, – сочувствующе сказал человек на арамейском языке и навис над головой лежащего. От его низкого тяжёлого голоса, казалось, задрожало не только истерзанное стихией тело Вар-раввана, но и каждая ниточка мокрых насквозь хитона и плаща.

        Одним глазом разглядывать лицо черноволосого незнакомца было трудно, но Вар-равван сумел рассмотреть, что оно непривычно гладкое, ни единого волоска на тёмно-оливковой коже, кроме чёрных бровей, одна из которых была выше другой. Правый глаз его был чёрный, а левый – зелёный. Тяжёлый взгляд его никак не вязался с сочувствием в голосе.

        Вдруг Вар-равван ощутил, как капля за каплей покидает его боль, тело согревается, начинают чувствоваться ноги. Глаза открылись оба, воспалённый жар из них ушёл, только видят теперь глаза почему-то по-разному: один глаз видит всё цветным, а другой – чёрно-белым. И откуда-то взялось чувство, что где-то внутри него, глубоко-глубоко, гаснет крохотная искорка. Смерть пришла – это открытие его успокоило, и его горячие потрескавшиеся губы расплылись в умиротворённой улыбке.

        В это же мгновение на Лысой Горе стражник, голодный и уставший от долгого бдения возле креста с осуждённым, с облегчением вонзил остриё копья в сердце Левия Матвея. Истерзанное тело уже сутки как потерявшего сознание осуждённого слабо дёрнулось и безжизненно обмякло.

        В двух сотнях стадий от Ершалаима, бряцая железом, встал на привал легион Фульмината. Воины разжигали костры, располагались вокруг них, чтобы набраться сил перед захватом города.


***

        14 октября 1929 года небо над Москвой было сплошь затянуто обычными осенними тучами, какие бывают каждый год, но холод стоял самый настоящий ноябрьский, только снег всё никак не шёл. Лысые деревья на улицах Москвы дрожали от пронизывающего ветра, гнулись и жалобно стонали, словно спрашивая хмурых краснощёких от холода прохожих, когда же их укутает и согреет пушистым белым одеялом?

        Столица суетливо затихала под поздний бой курантов, когда на седьмом ярусе Спасской башни Кремля, прямо под циферблатом часов, на мягком войлочном кресле сидел Воланд, поверх чёрного плаща по самую макушку закутанный в шерстяной овечий плед. Он задумчиво смотрел на город через арку под белокаменным кружевом.

        После глубокого раздумья Воланд повернулся к Азазелло и Бегемоту, что терпеливо стояли рядом, и, пронизывая чёрно-зелёным взглядом обоих сразу, низким тяжёлым басом спросил:

        – Сколько человек ещё ожидается? Устал я что-то. Успеем до полуночи?

        Прежде чем ответить, Бегемот извинился:

        – Я прошу меня простить, мессир, такого холодного октября, как в этом году, Москва не видела уже лет тысячу, а то и больше, поэтому я буду в шубе, если вы позволите.

        Воланд болезненно скривился, потёр колено под пледом – тут же из стены башни сзади возникла Гелла с дымящейся баночкой в руках – и с пониманием глянул на кота:

        – Позволю. Так что там с прибывающими? – он откинул плащ, приподнял рубаху и подставил Гелле колено.

        – Сейчас, мессир.

        Бегемот достал из-за спины огромный, как большая энциклопедия, гроссбух, открыл его наобум, прокашлялся и начал торжественно зачитывать:

        – На десятое число осеннего месяца тишрея пять тысяч шестьсот девяностого года в городе Москве в нашу гавань прибывает восемьдесят четыре человека. Первый вам знаком, мессир, это Прохор Петрович, председатель Зрелищной комиссии…

        – Ааа, вспомнил, – прервал его Воланд, – этого можно взять по протекции, будет у нас писарем, пригодится. Скоро Андрей Фокич составит ему компанию. Следующих десять человек сразу вычёркивай. – Он дождался, когда Гелла закончит с коленом и исчезнет, потом кивнул. – А давай с пятидесятого.

        – Натан Васильевич Носорожцев, гардеробщик Большого театра,  – торжественно провозгласил Бегемот. – В самый тяжёлый период для якобы любимого и родного театра втихушку грабил зрителей и коллег.

        Тут же на площадке прямо из ледяного воздуха между Воландом и аркой выткался маленький тщедушный человечек в синей шапочке, синем шарфе, намотанном до самого носа, и в длинном синем пальто, стянутом на поясе чёрным кожаным ремнём. Широко распахнутыми голубыми глазами на худом бледном лице он испуганно воззрился на незнакомца в кресле.

        – Во что веришь? – коротко спросил его Воланд так, словно кнутом щёлкнул.

       – В жизнь, – проблеял Носорожцев.

        – За борт, – приказал Воланд.

        Безмолвный до сих пор, как безводный демон-убийца, Азазелло оживился, лицо его с пустыми чёрными глазами уставилось на сжавшегося от страха человечка. Потом он подошёл к Носорожцеву, взял его за плечи, повернул лицом к арке и со всего маху пнул под зад с такой силой, что оглушающе зазвенели доспехи под чёрным плащом. Натан Васильевич перелетел через перила арки вниз и растворился, не долетев до земли метра.

        Следующих прибывших: Константина Львовича Девятова, официанта «Праги»; Елену Микулишну Писаревскую, директора склада в Остаповском проезде; Василия Мефодьевича Блаженского, начальника отдела кадров Мосторга на Красной Пресне и прочих, прочих, прочих – ждала ровно такая же участь. Всем был задан один единственный вопрос, и ответы не удовлетворили Воланда. «Искры нет», – скучным голосом скажет он, когда не останется ни одного несчастного. Только одного он всё же решил оставить себе в свиту. Последнего: Евстафия Ивановича Башиста.

        – Тебя заменит, – бросил он Азазелло, пока тот не успел выпнуть и его.

        – С чего бы это? – равнодушно поинтересовался Азазелло, покорно отходя в сторону от Евстафия Ивановича. – Две тысячи лет я добросовестно и с чувством удовлетворения убивал убийц, грабил грабителей, казнил палачей, пытал мучителей. Чем я не угодил вам, мессир? – голос Азазелло звучал так, будто его самого здесь не было.

        – Тебе дали то, что ты желал делать при жизни.

        – Да, я делаю то, что сделал живым.

        – Ты стал работать без огонька в глазах, – усмехнулся Воланд. – Не годен к службе вот уже несколько месяцев.

        – Да, мессир, наверное, вы правы… – Азазелло на минуту провалился в свои мысли, словно силился что-то вспомнить, – с той самой ночи, когда проводил Мастера и Маргариту в тихий сад.

        Азазелло повернулся к повелителю, в его глазах загорелась крохотная искра, она будто зажглась в самой середине головы и отразилась в пустых чёрных провалах глаз. В это же мгновение исчез демон-убийца безводной пустыни, и перед Воландом появился маленький, но необыкновенно широкоплечий огненно-рыжий человек, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию.

        – Да, с того дня, как спас…, – Азазелло замолчал, будто ему трудно было говорить.

       – Любовь? – помог Воланд.

       – Я не могу произнести это слово, мессир, у меня нет на это право. Кажется, я убил её.

        – На Лысой Горе, помню, – отмахнулся Воланд. – Тебе дано имя младшего брата демона Азазеля. Не по статусу слова!

        – Но я не демон, – тихо возразил Азазелло. – Я законный висельник, которого Он спас собой. Не я выбрал своё освобождение, это сделали добрые люди. И не я, законный преступник, выбрал невинного человека, а самый жестокий прокуратор Иудеи.

        – Значит, и этот счёт оплачен.

        Низкий глубокий голос дьявола молнией пронёсся над Москвой. От этого голоса вдруг, внезапно стало зябко каждому жителю города, был ли он в тепле в доме или припозднился в дороге. От этого голоса задрожал Азазелло, как будто через него пропустили электрический ток. В глазах его задрожала искра.

        – Тогда иди к Нему. – Тяжёлый гулкий голос Воланда пробрал город до последнего крохотного камушка на каждой дороге. – Заканчивается десятый день осеннего месяца тишрея. И быть может, Он примет тебя.

        В стене Спасской башни Кремля открылась дверца, и из неё полился тончайший, как дыхание, будто охватывающий каждую клеточку свет. И перед лучом света предстал Вар-равван. В этом свете Вар-равван увидел не то Иешуа, не то Левия Матвея, не то всадника в плаще с кровавым подбоем. А может, он увидел сразу их всех. И в то же время там не было никого. Показалось?

        А потом появился каменный дом под голубым небом на окраине Ершалаима. В доме живёт какая-то женщина с ужасно знакомым именем, но только никак оно не хотело приходить на ум, а ускользало, как ветерок, шаловливо гуляющий среди кипарисов в саду вокруг белого каменного дома. Благодарья… Благодара… Дара… Благо… Что-то не арамейское, но такое родное, от чего выворачивало душу.  Под самым дальним кипарисом он увидел одинокую могилку с белым маленьким надгробьем, на котором были высечены слова «Сын отца, которого забрала и вернула пустыня».

        А ещё он увидел их – Мастера и Маргариту, тихо идущих по аллее усыпанных сочными ягодами вишнёвых деревьев.

        На фоне картин он услышал далёкий голос мессира:

        – Бегемот, выбери себе напарника из выброшенных, а то без Коровьева скучно. Это тебе мой подарок.

        И слова эти тонут в звоне курантов, которые бьют полночь.