Блюз для внутреннего голоса

К концу ужина я уже дважды согласился с Олегом, трижды с Мариной и один раз с собственной женой. Последнее было особенно легко. Вера сказала, что в ноябре в Петербурге делать нечего, и я охотно признал её правоту, хотя всю жизнь любил Петербург именно в ноябре.
За столом сидели хорошие люди. Это я совершенно серьёзно. Олег был моим другом уже десять лет. Марина умела слушать и никогда не перебивала. Игорь с Наташей всегда приносили что-нибудь вкусное, причём непременно из какого-нибудь специального магазина на другом конце города. Сегодня принесли сыр. Очень дорогой и очень полезный.
Сыр мне не понравился. Я съел два куска и похвалил.
Вера улыбнулась мне с противоположного конца стола. Красивая женщина. Умная, заботливая, немного уставшая от приготовления праздничного ужина. Мы прожили вместе почти пятнадцать лет, и за всё это время она ни разу не устроила мне настоящего скандала. Даже когда я однажды вернулся из командировки на три дня позже обещанного, она только спросила, не нужно ли разогреть ужин.
Я был счастливым человеком. Это признавали все наши знакомые.
Олег рассказывал про новую машину. Я уже знал марку, модель, объём двигателя и стоимость дополнительного пакета оборудования. На прошлой неделе он всё это рассказывал, но сегодня к истории добавилось какое-то чрезвычайно важное обстоятельство, связанное с вентиляцией сидений.
— А ты что думаешь? — спросил он.
— Отличная машина.
— Вот! Я так и знал, что ты оценишь.
Он поднял бокал. Я поднял свой.
И в этот момент, совершенно некстати, вспомнил тебя.
Ты терпеть не могла автомобили. Особенно новые. Говорила, что покупка новой машины представляет собой дорогостоящий способ доказать окружающим, что у человека есть деньги на новую машину. Я возражал, объяснял про безопасность, надёжность и расход топлива. Однажды мы поссорились из-за этого в автомобильном салоне, куда зашли совершенно случайно, спасаясь от дождя. Ты заявила продавцу, что за такие деньги его автомобиль должен ещё и стирать носки. Он обиделся. Я извинился. Потом мы ругались всю дорогу до дома.
Господи, до чего же ты была несносной.
И как же я тебя любил.
— Ты чего улыбаешься? — спросила Вера.
— Да так. Вспомнил кое-что.
— Расскажи.
— Ерунда. Давняя история.
Она кивнула и повернулась к Марине. Они принялись обсуждать какую-то выставку, на которую собирались в следующее воскресенье. Мне предложили присоединиться.
— Конечно, — сказал я. — С удовольствием.
Я совершенно не хотел идти на выставку.
А помнишь, как мы однажды отправились смотреть море?
В ноябре. В самый отвратительный ноябрь, какой только может быть на свете.
Ты заявила, что никогда не видела зимнего моря. Я объяснил, что море никуда не денется до лета, зато у меня в понедельник важное совещание, денег почти нет, а ехать в Петербург на два дня совершенно бессмысленно.
— Ладно, — сказала ты.
Я даже удивился, как быстро удалось тебя убедить.
А в пятницу вечером ты встретила меня возле метро. Стояла с небольшой сумкой, в моём свитере и своей дурацкой шапке с помпоном.
— Давай, быстрее, — сказала ты.
— Куда?
— На вокзал.
— Зачем?
— Саша, ну ты же умный. Попробуй догадаться.
Я назвал тебя сумасшедшей. Ты согласилась. Я сказал, что у нас нет билетов. Ты ответила, что билеты продаются в кассе. Я сказал, что завтра будет ужасная погода. Ты посмотрела на часы и сообщила, что до отправления поезда сорок минут.
Мы побежали.
В ту поездку мы потратили почти все деньги, которые собирались отложить на стиральную машину. Промокли до нитки, потеряли одну перчатку, поссорились с проводницей. Полдня провели в Зеленогорске, где ветер с Финского залива едва не сбивал нас с ног.
Помню, ты стояла на берегу, расставив руки, и кричала что-то волнам. Я ничего не слышал. Кричал в ответ, что ты ненормальная, что мы заболеем и что я больше никогда в жизни никуда с тобой не поеду.
Ты смеялась и звала меня в воду.
В ноябре, чёрт возьми!
Я схватил тебя за руку, пытаясь оттащить подальше от прибоя, поскользнулся, и мы оба рухнули на мокрый песок. Ты испугалась, потом начала хохотать. Через минуту я тоже смеялся. Мы лежали на берегу, мокрые, замёрзшие, совершенно счастливые идиоты, а ветер заносил нас песком.
На обратном пути у меня поднялась температура. Ты купила в вокзальном буфете чай и две ватрушки. Одну мы уронили на пол. Ты предложила поделить оставшуюся поровну, но сама откусила больше половины ещё до того, как передала её мне.
А потом ты поцеловала меня прямо в вагоне, при всех, и какой-то пожилой мужчина напротив сказал:
— Молодые люди, имейте совесть.
Ты ответила:
— Дома забыли.
И снова поцеловала.
Стиральную машину мы купили только через год. Недавно я увидел похожую в музее советского быта. Господи, до чего быстро устаревают стиральные машины.
— Я считаю, после сорока нужно уже серьёзнее относиться к жизни, — сказал Олег.
Я вернулся к столу.
Оказывается, разговор перешёл на его сына. Парень собирался бросить хорошую работу и на несколько месяцев уехать путешествовать. Олег возмущался. Он уже договорился пристроить сына в приличную фирму, а тот вдруг объявил, что хочет пожить для себя.
— Ну куда его несёт? Двадцать шесть лет. Пора уже определяться. Семья, карьера, квартира. А он собрался чёрт знает куда.
— Молодость, — снисходительно заметил Игорь.
— Молодость молодостью, а голову иметь надо.
Все согласно закивали.
И тут я вспомнил ещё кое-что.
Одну летнюю ночь, когда мы с тобой возвращались из гостей. Мы шли пешком, спорили о какой-то ерунде. Кажется, о том, может ли человек прожить жизнь и ни разу не сделать ничего выдающегося.
Ты утверждала, что может. Я возражал, что такая жизнь вообще не имеет смысла.
— Ну хорошо, — сказала ты. — А что выдающегося сделал ты?
Я задумался.
Потом остановился посреди тротуара и запел.
Ужасно. Фальшиво. Во всё горло. Песню, слов которой толком не помнил. Ты сначала растерялась, а потом подхватила. Мы орали на всю улицу, хохотали и пританцовывали, пока из окна второго этажа на нас не выругались.
Ты поклонилась окну.
Я тоже поклонился.
И мы пошли дальше, взявшись за руки.
Через три квартала ты спросила:
— Ну что, совершил выдающееся?
— Думаю, да.
— Тогда можно домой.
Помнишь, как мы потом ещё долго смеялись, лёжа в постели? Я уже почти засыпал, а ты вдруг начинала напевать, и мы снова хохотали. К утру у меня совершенно пропал голос. На работе я общался записками, а начальник решил, что у меня ангина, и отправил домой.
Ты встретила меня с чашкой чая и спросила, собираюсь ли я продолжать концертную деятельность.
Я ответил шёпотом, что меня не оценили современники. Ты пообещала ждать признания потомков.
Господи, куда же всё это делось?
Куда делись наши безумные идеи, дурацкие песни, внезапные поездки? Почему мы решили, что всё это нужно прекратить? Когда это случилось? Разве мы договаривались больше никогда не петь на улице? Разве кто-нибудь подписывал обязательство не совершать глупостей?
Нет, мы просто однажды решили стать взрослыми. Мы или я?
И стали.
— Ты ведь не против, если мы летом опять поедем в Италию? — спросила Вера.
— Конечно, нет.
— Вот видите, — сказала она гостям. — Золотой человек. Ему вообще всё равно, куда ехать. Лишь бы мне нравилось.
Все засмеялись.
— Редкое качество, — одобрительно заметил Игорь. — Умение уступать.
Я тоже засмеялся. И вдруг обнаружил, что не могу остановиться.
Смешного было мало. Даже, пожалуй, совсем ничего. Просто я вспомнил, каким невыносимым человеком был когда-то. Как спорил до хрипоты из-за какой-нибудь чепухи. Как мог посреди ночи сорваться из дома, потому что ты сказала, что тебе хочется мороженого, а потом ещё полчаса возмущаться, что нормальные люди ночью спят. Как мы могли потратить последние деньги на билеты в театр, а потом три дня питаться макаронами.
Ты всегда переваривала макароны.
Я каждый раз говорил тебе об этом.
А ты отвечала, что за такие деньги они имеют полное право быть переваренными.
Я снова засмеялся.
— Саша, что с тобой? — спросила Вера.
Я попытался ответить. Получилось какое-то невнятное хрюканье. Очень солидный сорокавосьмилетний мужчина, заместитель генерального директора, владелец хорошей квартиры и двух автомобилей, хрюкал за собственным обеденным столом.
Марина осторожно улыбнулась.
— Кажется, у нас сегодня весело.
И тут мне стало совсем не весело.
Я посмотрел на этих людей, на бокалы, салфетки, сырную тарелку, на собственную жену, которая уже начала тревожиться, и почувствовал такое бешенство, что испугался.
Господи, да что же мы все делаем? Зачем сидим с такими довольными физиономиями и обсуждаем, как удобнее, безопаснее и правильнее прожить остаток жизни? Куда мы торопимся? На пенсию? На кладбище?
Почему мы всё время чего-то боимся? Что подумают соседи. Что скажут на работе. Что кто-нибудь увидит нас смешными. Господи, какие мы важные!
Мне захотелось вскочить, опрокинуть стол, разбить бокал. Схватить Веру за руку и утащить её из этой комнаты, из этой квартиры, из этой замечательно устроенной жизни. Куда угодно. Хоть на вокзал, хоть на другой конец города, хоть просто на улицу, под дождь. Чтобы потом вместе смеяться над собственной глупостью.
Но я знал, что Вера испугается.
Она решит, что у меня случился нервный срыв. Или проблемы на работе. Она станет меня успокаивать, вызовет врача, принесёт таблетку.
А я, скорее всего, извинюсь.
— Да заткнитесь вы наконец! — сказал я.
Тихо сказал. Совершенно спокойно.
Но все замолчали.
Олег медленно поставил бокал на стол.
— Ты чего, старик?
Я хотел ответить ему что-нибудь страшно обидное. Про его машину, например. Или про то, что он уже десять лет рассказывает одни и те же анекдоты. Хотел напомнить Марине, как она плакала у нас на кухне, когда узнала про Олегову любовницу, и как теперь мило улыбается ему через стол. Хотел сказать Игорю, что он жадный, самодовольный болван, а Наташе, что она ненавидит своего мужа и все это прекрасно знают.
Всё это было бы жестоко. Кое-что, вероятно, несправедливо.
Но хотя бы один раз за столько лет я сказал бы людям то, что действительно думаю.
Я открыл рот.
И ничего не сказал.
— Простите, — выдавил я. — Что-то голова разболелась.
Вера немедленно поднялась.
— Может, давление? Таблетку принести?
Я чуть не завыл.
— Не надо. Всё нормально.
Она принесла таблетку.
Я выпил.
Гости ушли раньше обычного. Олег крепко пожал мне руку, посоветовал проверить сердце. Марина поцеловала в щёку. Игорь предложил телефон хорошего невролога. Наташа сказала, что такие вещи нельзя запускать.
Хорошие люди.
Когда закрылась дверь, Вера вернулась в гостиную и начала собирать посуду.
— Ты меня сегодня напугал.
— Прости.
— Я серьёзно, Саш. Что это было?
— Не знаю.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Ты на меня сердишься?
— Нет.
— Тогда что случилось?
Я молчал.
Вера села напротив. Впервые за весь вечер я заметил, как она устала. Под глазами появились тёмные тени, причёска растрепалась. На красивой шёлковой блузке возле воротника осталось крошечное пятнышко от вина.
— Скажи мне, чего ты хочешь, — попросила она.
Простой вопрос.
Я хотел ответить. Очень хотел.
Может быть, впервые за много лет мне действительно нужно было что-то сказать. Не согласиться, не успокоить, не найти разумное объяснение. Просто сказать.
Я смотрел на жену.
Она ждала.
Я вспомнил все наши отпуска. Рестораны, дачи, ремонты. Нашу свадьбу. Нашу спальню с хорошим ортопедическим матрасом. Воскресные завтраки, на которых Вера читала новости, а я просматривал рабочую почту.
И вдруг мне захотелось рассказать ей про море. Про то, как мы с тобой лежали на мокром песке. Как ты потеряла перчатку. Про вокзальную ватрушку, про пожилого мужчину в поезде и про совесть, которую мы забыли дома.
Но это была совершенно чужая для Веры жизнь.
Она ни в чём не была виновата. Она любила меня именно таким, каким я стал. Надёжным, спокойным, рассудительным. Никогда не спорящим по пустякам.
А я ведь когда-то был другим.
В школе писал стихи. Отвратительные, кстати. Хотел стать музыкантом. Собирался научиться летать на планере и написать книгу. Ты смеялась над моими планами, но никогда не говорила, что они глупые. Иногда даже придумывала новые.
И всё это время я был уверен, что когда-нибудь непременно сделаю что-нибудь стоящее. Стану кем-то интересным. Хотя, если вспомнить, тогда я уже был интересен хотя бы самому себе.
А потом мы расстались.
Потом я встретил Веру.
Потом стал начальником отдела. Потом заместителем директора. Потом купил квартиру побольше. Потом поменял машину.
Потом, потом, потом.
И всё это время старательно делал так, чтобы ничего неожиданного не случилось.
У меня получилось.
— Саш, — тихо сказала Вера. — Ты меня слышишь?
— Да.
— Так чего ты хочешь?
Я вдруг с отчаянной ясностью понял, что ничего.
Понимаешь, совсем ничего.
А ведь когда-то я знал совершенно точно.
Помнишь, как однажды ты сказала, что уходишь?
Мы тогда страшно поссорились. Из-за чего, убей бог, не помню. Ты кричала, что больше не можешь со мной жить, я орал, что никто тебя не держит. Ты схватила пальто и выскочила за дверь.
Я ещё минут десять ходил по квартире, придумывая, что скажу тебе, когда вернёшься. Что-нибудь короткое, убийственно обидное. Чтобы на всю жизнь запомнила.
А потом испугался.
По-настоящему, до тошноты. Вдруг ты действительно не вернёшься?
Я вылетел на улицу в домашних тапочках. Был март, повсюду лужи, мокрый снег. Я бежал по ним, ругался, потерял один тапок. Нашёл тебя на автобусной остановке. Ты сидела на скамейке и плакала.
Я сел рядом. Ты посмотрела на мои ноги и вдруг начала смеяться.
— Сашка, ты идиот.
— Знаю.
— Где второй тапок?
— Побежал на другую остановку тебя искать. Решили разделиться.
Ты прижалась ко мне, и мы просидели там до утра. Долго целовались, потом ругались, потом снова целовались.
Я тогда чуть не потерял тебя. И никогда в жизни не был так счастлив, как в тот момент, когда понял, что успел.
Господи, как я бежал!
По лужам, по снегу, с одной босой ногой. Даже холода не чувствовал. Только бы успеть. Только бы найти тебя. Только бы ты ещё была там, на остановке.
А теперь мне даже некого догонять. И самое страшное, что мне уже никуда не хочется бежать.
— Саш, может, тебе действительно нужно отдохнуть? — Вера протянула руку через стол и коснулась моих пальцев.
Я посмотрел на неё. На её хорошее, доброе, усталое лицо.
— Наверное.
— Мы можем никуда не ехать летом. Просто поживём на даче.
— Хорошо.
— Или съездим куда-нибудь вдвоём. Куда ты захочешь.
— Как хочешь, дорогая.
Она помолчала.
— Знаешь, Саш, иногда мне кажется, что я за нас обоих живу.
Я поднял голову.
— Что?
— Ничего. Забудь.
Она вздохнула, встала и понесла тарелки на кухню.
Я остался сидеть.
Мне захотелось закричать ей вслед, чтобы она вернулась. Чтобы схватила меня за воротник и хорошенько встряхнула. Чтобы сказала, что я старый трус, зануда и дурак. Чтобы швырнула в меня тарелку, чёрт бы с ней, с тарелкой. Чтобы хоть кто-нибудь разозлился на меня по-настоящему.
Но Вера ни в чём не была виновата.
И тарелки были хорошие.
Я сидел за столом и вспоминал тот последний вечер.
Я стоял в прихожей с чемоданом. Ты сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Мы оба устали.
— Ты правда хочешь уйти? — спросила ты.
Я сказал, что так будет лучше.
Ты попросила ответить на вопрос.
Я начал объяснять, что мы разные люди, что так больше продолжаться не может, что нужно наконец повзрослеть. Я говорил долго и очень убедительно. Даже сам себе понравился.
Ты слушала.
Потом поднялась и открыла дверь.
— Ну и иди, — сказала ты. — Только не рассказывай мне больше, как будет лучше.
Я ушёл.
Ты не остановила.
А ведь я боялся. До чёртиков боялся тебя потерять. Боялся, что однажды ты уйдёшь сама. Что разлюбишь. Что встретишь кого-нибудь другого. Что перестанешь смеяться над моими дурацкими шутками. Что однажды проснусь, а тебя рядом не будет.
Мне надоело бояться.
И я решил уйти первым.
Гениальное решение, правда? Если сам бросишь любимую женщину, она уже не сможет бросить тебя. Если сам откажешься от счастья, никто не сможет его отнять.
Я даже гордился собой. Наконец-то стал взрослым человеком. Научился управлять собственной жизнью.
Я хотел жить правильно. Без риска, без боли, без сожалений. Хотел, чтобы завтрашний день был предсказуемым, чтобы никто больше не мог сделать мне больно.
Я хотел жить так, чтобы ничего не терять.
И мне это удалось.
Знаешь, теперь я даже понимаю, почему ты тогда меня не остановила.
Ты ведь знала меня лучше всех. Видела, как я меняюсь. Как всё чаще говорю, что пора становиться серьёзнее, что нельзя вечно жить одним днём, что нужно думать о будущем. Наверное, тебя это пугало. А я считал, что наконец-то взялся за ум.
Интересно, что бы ты сказала, если бы увидела меня сейчас?
Посмеялась бы над моим дорогим костюмом? Над двумя машинами? Над тем, что я выбираю гостиницы по отзывам, покупаю билеты за полгода и никогда не рискую опоздать на поезд?
Или просто пожала бы плечами?
Я вдруг с ужасом подумал, что ты, наверное, даже не узнала бы меня.
А я тебя узнал бы. Конечно, узнал бы. Даже спустя столько лет. Мне неважно, сколько у тебя появилось морщин, какого цвета теперь твои волосы. Я бы узнал тебя по тому, как ты смеёшься. По тому, как упрямо поджимаешь губы, когда собираешься спорить. По тому, как ты умеешь радоваться какой-нибудь совершенно дурацкой мелочи.
Хотя откуда мне знать, какая ты теперь?
Может, давно перестала смеяться. Может, стала такой же рассудительной и спокойной. Может, тоже научилась жить без глупостей.
Но почему-то мне очень хочется верить, что нет.
Что ты всё ещё можешь внезапно купить билет неизвестно куда. Поссориться с человеком, которого любишь, а потом целовать его прямо на улице. Что ты ещё способна среди ночи проснуться от какой-нибудь безумной идеи и разбудить того, кто спит рядом.
И что он, чёрт бы его побрал, проснётся.
И поедет с тобой.
На кухне зашумела вода.
— Саш, чай будешь?
— Спасибо, — ответил я.
И осёкся.
Мне всё равно.
Удобные слова. Я произносил их десятки раз в день. За ними можно было спрятаться от любого спора, любого желания, любого решения.
Мне всё равно.
Господи, до чего же я хорошо научился их произносить.
Я ведь действительно добился всего, чего хотел.
Я почти ни с кем не ссорюсь. Никого не ревную. Не просыпаюсь ночью от страха, что любимый человек может однажды исчезнуть.
Теперь я всегда знаю, каким будет мой завтрашний день.
Мне больше нечего терять.
Господи, как же я этого хотел.
И вот теперь сижу за прекрасно накрытым столом, в отличной квартире, где всё куплено, устроено, предусмотрено. Где никогда не падают полки и не бьются тарелки. Где прекрасная женщина любит меня и готова ехать со мной куда угодно.
А я не знаю, куда хочу.
Я даже не знаю, хочу ли вообще куда-нибудь.
Мне захотелось снова оказаться на ноябрьском берегу. Замёрзнуть до судорог, порвать штаны, пропустить совещание, поссориться с тобой из-за последней ватрушки. Хотелось, чтобы у нас опять не хватало денег на стиральную машину. Чтобы ты смеялась над моими стихами, а я злился и доказывал тебе, что когда-нибудь стану знаменитым.
Хотелось снова стоять в мокром тапке на автобусной остановке. Бояться до смерти, что ты ушла навсегда. И увидеть тебя. Успеть. Господи, только бы успеть!
Но больше всего мне хотелось снова захотеть всего этого.
Без усилий. Без мучительных воспоминаний.
Просто проснуться однажды утром и вдруг решить, что сегодня непременно нужно сделать какую-нибудь удивительную глупость. А потом действительно сделать её.
И ни перед кем не оправдываться.
Я хотел снова быть человеком, которому есть что терять.
Из кухни донёсся звон посуды. Вера что-то уронила в раковину, негромко выругалась и включила воду сильнее.
Я хотел позвать её. Сказать, что завтра мы никуда не пойдём, что к чёрту выставку, машину, планы на отпуск. Что давай купим билеты на первый попавшийся поезд и уедем на два дня. Хотя бы просто так. Хоть куда-нибудь.
Я даже открыл рот.
Но потом подумал, что у Веры на завтра назначена парикмахерская. А у меня в понедельник важное совещание. Да и погоду обещали плохую.
Я промолчал.
И тут наконец понял, что произошло тогда, много лет назад, в нашей тесной прихожей.
Ты, наверное, давно живёшь своей жизнью. Может быть, счастлива. Может быть, опять совершаешь чудовищные глупости. Надеюсь, совершаешь. Надеюсь, у тебя до сих пор есть повод иногда кричать от восторга или плакать от злости.
Я ведь действительно сумел тебя разлюбить. Пережил, переболел, научился просыпаться по утрам без тебя. Потом встретил Веру. Начал другую жизнь. Правильную, спокойную, благополучную.
Почти четверть века я строил её так, чтобы больше ничего не потерять.
И однажды обнаружил, что терять мне больше нечего.
Я посмотрел на своё отражение в тёмном оконном стекле. На незнакомого, хорошо одетого мужчину, который наконец-то научился жить спокойно.
Вспомнил тот последний вечер. Чемодан в руке. Твоё лицо. Открытую дверь. Как я вышел на лестничную площадку, старательно не оглядываясь.
Я был совершенно уверен, что прощаюсь с тобой.
А попрощался с собой.