Сцена Грехопадение Гапона

СЦЕНА: Отдельный кабинет ресторана «Париж» на Малой Морской.
Начало 1906 года.

Интерьер утопает в зеркалах и золочёной лепнине.  ПЁТР ИВАНОВИЧ РАЧКОВСКИЙ (шпион с повадками биржевого дельца, уверенного, что всё продаётся, дело только в цене)    изучает кожаную папку меню. ГАПОН сидит напротив. Рядом замер подобострастный метрдотель.



РАЧКОВСКИЙ (водит пальцем по строчкам, смакуя каждое слово)

Так-с, Георгий Аполлонович… Начнём, пожалуй, с лёгкого. На один зуб. Sterlet et son jus au vin blanc — стерлядка на белом вине. У них она здесь дивная, нежнейшая, её доставляют живой в специальных садках, припускают в бульоне с белым сухим вином, кореньями и пряностями, подают с соусом с добавлением каперсов, лимонного сока и сливочного масла... Пятнадцать рублей за порцию. Далее… Truffes a la Marechale — чёрные перигорские трюфели, запечённые в мадере, в слоёном тесте. Аромат, я вам скажу, валит с ног прямо у порога. Четыре целковых за порцию, сущие копейки. Вы как к грибам?

ГАПОН (сглатывает слюну)

Я, Пётр Иванович, к пище телесной равнодушен. Народный вождь должен мыслить иными категориями… Но, пожалуй, от трюфелей не откажусь. Ради компании.

РАЧКОВСКИЙ (не обращая внимания на его «святость», увлечённо продолжает)

Любезный! К стерляди подай икру белужью зернистую, обязательно на колотом льду, чтобы лоснилась. По шесть целковых за порцию белужьей-то — грабёж, конечно, но ладно, пиши две! И к ней — горячие волованы.   Знаете, Георгий Аполлонович, что это за штука? Французы зовут их vol-au-vent — «полёт на ветру». Это такие крошечные, хрустящие башенки из тончайшего слоёного теста. Их пекут пустыми, они поднимаются в печи, как воздушные замки. И подают их на стол с пылу с жару, огненными! Запомните этот секрет: ложечкой берёте ледяную, глянцевую чёрную икру и закладываете внутрь этого пышущего жаром, хрустящего колодца. Контраст ледяного и горячего — чистый восторг! У вас, батюшка, в Полтаве небось о таком и не слыхивали?
 

 
ГАПОН (заворожённо слушает, его кадык судорожно ходит вверх-вниз)

В Полтаве… в Полтаве у нас галушки были, Пётр Иванович. Да борщ с пампушками. Насчёт волованов — не пробовал.

РАЧКОВСКИЙ (добродушно хохочет)

Ничего, мы живо восполним пробелы в вашем гастрономическом образовании! Любезный, продолжаем заказ! Из горячего — рябчиков в «картофельных гнёздах». Это когда тончайшая соломка обжаривается во фритюре до золотого хруста, а внутри — сочное, сочащееся брусничным соком филе дичи. И… самое главное. Порекомендуйте выдержанный Chateau Lafite. Какого года у вас в погребах? Тысяча восемьсот девяносто третьего? Густое, тёмно-рубиновое, с оттенком  подвяленной вишни и табачного листа… Превосходно. Тащи бутылку. За сорок рублей которая. Живее!

(Метрдотель с поклоном исчезает. Смущённый Гапон провожает его долгим взглядом)

ГАПОН (вздрагивает, в глазах мелькает искренний ужас)

Сорок рублей за бутылку вина?.. Да у меня на Выборгской квалифицированный токарь или слесарь за пятнадцать рублей - месяц работает по двенадцать часов в день! А подсобный рабочий — так и все два.

РАЧКОВСКИЙ (снисходительно улыбаясь)

Георгий Аполлонович, оставьте. Я не понимаю, вам что же, жаль казённые деньги? Вы  думаете, кто-нибудь другой найдёт им лучшее применение? Департамент оплатит! Из секретных сумм. Я, знаете ли, в Париже привык к тонкой французской кухне. А здесь, в Петербурге, она соединяется с произведениями русской природы. Вы бывали в Париже?

ГАПОН (угрюмо)

Приходилось. А чего вы спрашиваете? Вы же, небось, обо мне знаете лучше, чем я сам.


(Двери распахиваются. Лакеи бесшумно и торжественно уставляют стол. Появляется серебряная ваза с колотым льдом, на которой сияет хрустальная чаша с лоснящейся чёрной икрой. Рядом — укутанная в салфетку глубокая тарелка, от которой валит пар: там лежат золотистые, хрустящие слоёные волованы.   Следом вносят дымящуюся стерлядь в ароматном янтарном соусе и гнёзда с румяными рябчиками. В хрустальные бокалы густо льётся тёмно-рубиновый «Шато Лафит».)

РАЧКОВСКИЙ (берёт щипцами один пышущий жаром волован, кладёт на тарелку Гапону, затем зачерпывает серебряной ложкой гору чёрной икры и с сочным шлепком опускает её внутрь слоёной башенки)

Ну, что скажете, господин социалист? Разлагающийся капитализм приносит ещё свои плоды, а? Разлагается-то он - разлагается … Но запах… Каков!? Попробуйте, Георгий Аполлонович, не томите себе душу. Прямо руками берите, пока тесто хрустит! Кушайте, кушайте, остынет…

(Гапон заворожённо смотрит на стол, берёт, откусывает. Некоторое время оба молча жуют и запивают вином. )

РАЧКОВСКИЙ (видит, что Гапон размягчился от еды и выпивки)

Ну-с, как говорится, сначала накорми-напои, а потом уж и о деле говори…

  Поведайте мне, Георгий Аполлонович, что же заставило вас прийти сюда, на встречу со мной, представителем тех сфер, в которых вы некогда вращались в бытность в департаменте нашего общего знакомого – Сергея Васильевича, фамилию, надеюсь, напоминать не надо? И которых вы на протяжении последнего года вы избегали, как чёрт ладана. И напрасно.  Обстановка или даже государственный строй в этой стране может меняться как угодно. Сегодня царь, завтра республика, послезавтра — хоть черти в красных колпаках. Строй меняется… а Департамент полиции будет всегда! И нам всегда нужны будут умные, толковые люди…

ГАПОН (с горечью, пускаясь в объяснения)

Вы же знаете, я приехал в Петербург из Европы ради одного — восстановить моё «Собрание русских фабрично-заводских рабочих». Да, союз формально разрешили. Но никакой деятельности, кроме выплаты пособий по безработице, — ни лекций, ни концертов, ни танцевальных вечеров, которые приносили бы прибыль, организовать никак не удавалось. Для этого требовалось особое разрешение — а власти его всё не давали, медлили.  Я не понимал, почему?

Где-то в конце января Мануйлов мне объяснил: против восстановления «Собрания» категорически выступает министр внутренних дел Дурново. После подавления восстания в Москве позиции правительственных либералов ослабли, а Дурново и других реакционеров — укрепились.

Ну и… Мануйлов сказал, что есть человек, который может помочь — Петр Иванович Рачковский, действительный статский советник, вице-директор Департамента полиции.

РАЧКОВСКИЙ

Обнадежить вас в решении этого вопроса с вашим «Собранием» я могу мало чем. Не буду от вас ничего скрывать. В нашем руководстве, я имею в виду Дурново и Трёпова, считают вас человеком талантливым, но опасным, ваше присутствие в Петербурге — нежелательным, и хода   организации давать не настроены.

ГАПОН (горячо протестует)


Меня – опасным? Мои взгляды за прошедший с прошлого января год кардинально изменились. Вначале, побывав под пулями, видя вокруг себя убитых и раненых, под влиянием понятных чувств я впал в крайность. Но побывав за границей, повидав вблизи вождей революционных партий, мне всё чаще приходилось задавать себе вопрос, а что у меня общего с этими людьми?

 
На межпартийной конференции, председателем которой меня провозгласили, я ещё изо всех сил старался привести к соглашению существующие в России социалистические и революционно-демократические партии   для планомерных боевых действий. Но мало-помалу чад начинал проходить… Густой туман, окутавший было мой ум и мое сердце, начинал рассеиваться… Разум входил в свои права… К концу уже конференции взяло меня сомнение: да хорошо ли я поступаю? куда иду? Принесет ли все это пользу бедному нашему народу?..


РАЧКОВСКИЙ (в сторону, зрителям; лицо мгновенно теряет добродушное выражение, глаза становятся холодными, как лед)

Кайся, кайся, очисти душу. Святая наивность… Кому ты душу-то нараспашку открываешь?! Мне, Рачковскому, старому коновалу политического сыска, записному провокатору и манипулятору? На мне же клейма ставить негде, дурашка …

(поворачивается к Гапону, одобрительно кивает)

Вот! В этом вся суть. Как говаривал наш общий знакомый Зубатов: дело ведь не в идеях, дело в людях. Вот испоганили они сейчас монархическую идею, довели до революции… А где гарантия, что те же самые люди завтра не испоганят и республику, и ваш хвалёный социализм? Испоганят, как пить дать, к гадалке не ходи.

(делает вид, что задумывается)

Давайте подумаем, как вам помочь с вашим делом. Напишите письмо прямо на имя министра – Петра Николаевича Дурново.

Без такого письма нечего и говорить о новом открытии отделов. На государя ваши прошлогодние прокламации навели мистический ужас, и во всем, происходящем теперь в России, он винит вас. Дурново необходимо явиться с каким-нибудь оправдательным документом к государю при докладе по этому делу.

Так что, изложите как можно подробнее то, что излагали здесь.

Так и пишите: я понял свою грубую ошибку и мужественно, открыто сознаюсь в ней. По моему глубокому убеждению, единственный исход, гарантирующий благо России и государя, есть закономерное устройство России на началах, возвещенных с высоты престола манифестом 17 октября.   И в духе такого своего убеждения я готов работать на пользу родины   беззаветно, самоотверженно и бесстрашно. Зная себя, могу сказать, что, взявшись за плуг, не оборочусь назад!

(продолжает вкрадчиво, почти гипнотизируя Гапона)

...Так и пишите: «Зная себя, могу сказать, что, взявшись за плуг, не оборочусь назад!» Хорошо ведь звучит?!

ГАПОН (заворожённо кивает)

Да... Да, Пётр Иванович. Именно так. Беззаветно и бесстрашно... Дурново должен понять, что я не враг престолу.


РАЧКОВСКИЙ (резко меняет тон, его голос становится сухим и деловым, он придвигает к попу тарелку с рябчиками)

Вот и славно. Кушайте рябчика, Георгий Аполлонович, остынет... А теперь давайте переведём ваше согласие на язык практической работы.

  Дурново не поверит бумаге. Дурново поверит конкретной работе. С конкретными результатами.

ГАПОН (замирает с вилкой в руке)

Какой работе?

РАЧКОВСКИЙ (наливает Гапону ещё «Шато Лафит», говорит обыденно, ка будто речь идёт о покупке дров)

Конкретной секретной работе. Прямо сейчас, когда мы с вами беседуем, Боевая Организация эсеров готовит покушение на Дурново. Как вы понимаете, Дурново не может с этим согласиться. Я бы на его месте - тоже… Первая задача на сегодня – это предотвратить покушение, вы же не можете нам в это не помочь?! Ведь если бы удалось на сегодня устранить опасность терактов, правительство могло бы гораздо смелее двигаться по пути реформ!

За год пребывания в среде эсеров у вас же остались связи? Конкретные имена, настоящие и фальшивые, клички, приметы. Быть может, конспиративные адреса. Планы террористов, способы слежки и осуществления покушений. Каналы доставки динамита... Осветите нам положение дел в революционных организациях!

(с деланным воодушевлением)

России нужны такие люди, как вы. Я уже стар. Никуда уже не гожусь! А заменить меня некем. Возьмите моё место. Мы будем счастливы. Большой оклад, высокий чин - всё это дадим.

(тёплым, задушевным тоном)

 Но вы должны нам сейчас помочь! Разумеется, за соответствующее вознаграждение! Назовите ваши условия, обсудим. Смелее, здесь все свои...

 (Гапон колеблется секунду, его рука дрожит, но искушение побеждает)

ГАПОН

За выдачу Боевой Организации – сто тысяч!

  (Он решительно берёт бокал с сорокарублёвым вином и делает глубокий глоток. Грехопадение началось.)

КОНЕЦ СЦЕНЫ