Ты уезжаешь, я остаюсь...

Достирывались Котькины рубашки, когда резко зазвонил телефон. «Опять забыла отключить, Котька, наверное, вскрылатился?» - вытирая мыльные руки о передник, подумала она и поспешила к тумбочке, где стоял аппарат. По пути заглянула в комнату сына - так и есть: таращится, мол, уж тут-то я ни при чем, хотел уснуть, но мне не дали.
Телефон все звонил, и она, досадуя, подняла трубку.
- Слушаю.
- Наконец-то! Ты невозможно долго не подходила?!
Почему именно она: мог бы подойти Андрей. Как всегда, сбросил его со счетов?
- Далеко была.
На том конце что-то посоображали.
- Так ты одна?
Значит, помнил о нем, надо же. Пояснила:
- Котька спит, Андрей брата провожает.
- А-а.… - после молчания послышалось в трубке.
- Ты откуда? - поворачиваясь к Котькиной двери спиной и загораживая ладонью трубку, спросила она.
- Отсюда.
- Надолго?
- Не знаю. - Снова молчание, потом последовал традиционный вопрос: - Как дела, как Котька? Обо мне сильно скучал?
Она переложила трубку к другому уху, склонила голову, прижимая прохладную выскользающую пластмассу:
- Сань, ну с чего ему о тебе очень скучать? Для этого есть родной отец... - Еще ей хотелось сказать: «А дела неважные, ты мне сейчас очень нужен рядом».
Он, как услышал:
- Знаешь, а я ведь на день раньше примчался, Еленька.
Усмехнувшись, она постояла, соображая, как лучше прекратить этот поздний разговор: примчался, значит, завтра объявится, но слов не нашла.
- Ель, а Ель?
- Ну.
- Понимаешь: раз вы еще на ногах, то я, пожалуй, напрошусь к вам в гости.
Она ожидала этой фразы, но все же возразила:
- В гости? Прости, Саня, но ты представляешь, какое сейчас время суток?
- Представляю... Только у нас - безвыходность.
- У вас? У кого еще там?
- Со мной журналистка. Она пишет что-то о наших опытах, толком не знаю что, а в гостиницах - туго.
- Она рядом?
- Что ты, Ель? - Он погордился своей сообразительностью: - Не бойся, разговор наш не слышит.
- А я и не боюсь... Ей сколько?
- Не понял.
- Лет? - будничным голосом договорила она.
- Не знаю. - Следом донеслись какие-то шорохи, потом скрип железной дверцы будки.
- Пытался уточнить возраст? - поинтересовалась она.
- Нет. Впустил щенка, потерял хозяина, похоже… Ель, а зачем тебе ее возраст?
- Так. - Она помолчала. - Ну, хорошо, вези. Но, пожалуйста, без долгого застолья.
- Да мы сытые, Еленька! – Значит, так: ее к тебе только до утра, я тут же ухожу. Честное слово! Хочешь?
Когда вернулся Андрей, она тем же будничным тоном его оповестила:
- Кораблев объявился. Едет к нам - журналистку на ночь пристраивать. Как это тебе нравится?
- Мне? - усмехнулся Андрей. - Никак. А тебе, Ель-Елизавета?
Лиза прижалась к его огромной спине, сцепив руки на его шее, и жалобно протянула:
- Андрюш, ну не надо.
Он мягко ее отстранил и, все еще усмехаясь, шагнул к двери.
- Чего только этот Кораблев не придумает, чтоб тебя повидать. Ладно уж, так и быть, спущусь в подвал за раскладушкой.

Гостья напомнила подростка: маленькая, худенькая, с темной густой челкой по самые брови, из-под которой глянули серые, любопытные глаза. Назвалась Ириной, тут же, с порога, сообщила, что журналисткой стала недавно, а до того работала в кукольном театре, что задание написать очерк об Александре Макаровиче для нее сверхответственное, и что в случае неудачи ее не переведут еще долго со стажерской ставки на сто сорок рэ.
- Вы не подумайте чего-нибудь. Мне просто необходимо следовать за своим героем по пятам... - засунув руки в карманы комбинезона и покачиваясь на каблуках, серьезно проговорила гостья. Лиза снисходительно улыбнулась.
- Конечно, конечно, - мельком глянула на притулившегося к косяку дверей Кораблева и предложила одной только Ирине: - Идемте ужинать.
- Александр Макарович, а вы? Мы же с вами голодные как волки! Мы же из Сухуми добирались двое суток на попутных!
- Зачем? Это никого здесь не интересует. И вовсе не двое - меньше. Я, кажется, просил не распространяться... - испуганно прервал Ирину Кораблев.
Из Котькиной комнаты вышел Андрей, подал Кораблеву руку:
- С прибытием, старик.
- Угу, - пробурчал тот как можно приветливее, все еще не отклеиваясь от косяка. — Вот со мной Ирина, журналистка. Прошу любить и жаловать. - И, уже потеряв взглядом Андрея, крикнул в открытую Котькину дверь: - Котофеич, ты где там застрял, я же приехал!
Он не слышал, как всполошилась Лиза, и как Котькин отец насмешливо объяснил ей, что сын еще не смыкал глаз, с утра предчувствуя Кораблева, что он уже «во фраке» и сейчас объявится. Котька, и верно, явился: пулей бросился по коридору и повис на шее своего кумира, прижимаясь теплой - от подушки - щекой и повизгивая.
Лиза посмотрела на Кораблева:
- Ну ладно уж, иди и ты. Ничего, видно, не поделаешь...
Он занял свое привычное место у тумбы, выложенной хозяином квартиры под старинную печь и укрывшей нелепые многочисленные трубы неизвестного назначения, и блаженно улыбнулся, вытянув под столом длинные, в кедах, ноги.
- С чем нынче? - спросила его Лиза, зная наперечет все странности Кораблева и ожидая от него новых, но он осмысленно посмотрел на нее и кивнул:
- С колбасой, конечно.
Ирина засмеялась:
- Представляете, Александр Макарович совершенно не употребляет сахар, а огурцы ест только вареными!
Лиза скользнула взглядом по лицу говорившей - оно сияло детским восхищением и оттого было чуточку глупым. «Двадцать, двадцать один - не больше, еще не замужем, но скоро запросится», - подумала Лиза, нарезая хлеб и делая бутерброды.
Робко подал голос Котька, скрывшийся было у себя, но почему-то решивший, что родители его нынче непременно помилуют.
- А, Котофеич! Я же тебе что-то привез! Ну, конечно, привез. Там, в
рюкзаке. Или подожди, я сам, - резко встал с места Кораблев и ринулся к порогу, где оставил запыленный, с крупными заплатами, рюкзак. Котька затаил дыхание, предвкушая подарок, и когда Кораблев поманил его к себе, пошел почему-то на цыпочках. В старой заячьей шапке, свернувшись колючим клубком, лежал ежик. На секунду он блеснул своими темными бусинками, зашипел и опять ощетинился.
- Он тебя полюбит, посмотришь, - вручая шапку Котьке, уверил Кораблев, а Ирина, из кухни, полюбопытствовала:
- Неужели живой? Не задохнулся? Ой, вы бы знали, как мы его с Александром Макаровичем ловили!
Лиза оглянулась. Для кого угодно лицо мужа сейчас было непроницаемым, но она-то знала, о чем думает Андрей в эти минуты: о ее слабости и непоследовательности, о том, что она не справляется с воспитанием одного-единственного ребенка, а ей доверили еще целых тридцать три чужих! Кому доверили!
- Константин! - попробовала она образумить сына строгим голосом. - Дай сюда ежа, а сам марш в постель.
Котька не слышал.
- Я кому говорю!
- Оставь, - обманчиво равнодушно бросил Андрей. - Пусть наглядится.
Вообще-то Котька у них был послушным ребенком. Иногда только, когда ему слишком надоедали родительские назидания, выпрягался и заявлял, что сбежит к Кораблеву навсегда, что тот его усыновит, не станет требовать от Котьки ничегошеньки, чего Котька делать не любит. Не любил же сын многое: мыть на ночь ноги, ставить тапочки у кровати - носками от себя, заниматься музыкой, пить кефир...
Ирине тоже захотелось сделать приятное ребенку, и она, присев на корточки перед Котькой, вдруг запела ломким детским голосом какую-то знакомую из мультфильма песенку. Песенку ежонка, заблудившегося в тумане и потерявшего узелок с подарками для друга. Котька склонил голову набок, слушая, торопливо попросил:
- А про крокодила Гену? Нет, лучше эту, ну: «Я на солнышке лежу...»
Я на солнышко гляжу,
Все лежу, все лежу
И на солнышко гляжу... -
послушно подхватила Ирина, не поднимаясь и ни на кого не оглядываясь. Получалось у Ирины здорово, точь-в-точь, как в мультфильмах, и еще даже трогательнее. Лиза подумала: «Наверно, была отличным кукловодом, чего в журналистику сунулась?.. Да еще - про Кораблева писать... С ним разве столько пробыть нужно, чтоб раскусить - не ошибиться?» Перевела взгляд, увидела отрешенное лицо с чуть прищуренным глазом - Кораблев сидел к ней в профиль и выстукивал пальцами что-то свое, не ритмичное. Годами знает его Лиза, а и то не решилась бы взяться за обобщение образа известного ученого, автора нашумевшего открытия, дважды лауреата и даже просто - Саньки Кораблева, ее соседа по улице. Да и полно, журналистка ли эта Ирина? Может быть, очередная причуда Кораблева, очередной лукавый натиск: вот, мол, предупреждаю в тысяча первый раз, не внемлешь - женюсь, надену кандалы и уж к тебе, извини, приходить тогда не стану. Лизе смешно: она-то Кораблевым очарована, эта девица, а Кораблев, можно поспорить, уже к концу чаепития перепутает ее имя и даже не смутится.
- Ты что, Ель?
Кораблев развернулся на стуле и давно наблюдал за ней, перестав барабанить пальцами. Следом спросил:
- У тебя что-то стряслось все-таки?
Она пожала плечами, нахмурясь оттого, что он застал ее врасплох:
- Не знаю... Нет...
Кораблев в своем репертуаре: может оставить дома папку с докладом, отправляясь на симпозиум, может надеть рубашку на левую сторону или непарные носки, но ни разу еще не забыл допросить Лизу о ее делах, о ее жизни, которая прошла в его отсутствие.
- Что-то личное или общественное? - смотрел на нее Кораблев, не мигая. За вопросом угадывалось его обычное желание знать, не произошло ли чего такого, что потеснит его, Кораблева, если не вытеснит вовсе из жизни Лизы, где он согласен быть на любых правах: друга семьи, близкого или дальнего родственника, товарища наконец, но - быть. И если не произошло, то успокаивался и улыбался откровенно и белозубо. А все остальное - ерунда.
Андрея Кораблев в расчет не брал, привыкнув к его великому терпению.
Котька разнахальничался и требовал от гостьи второго отделения концерта, когда Андрей, уставший делать благодушный вид, прикрикнул:
- А ну, мужик, в постель!
Котька метнулся было к Кораблеву, но повелительный оклик повторился, и, набычившись, все не отпуская шапку с ежом, поплелся к себе, оглядываясь и ожидая чуда. Было двенадцать, и Кораблев это кое-как понял: махнул Котьке рукой и искренне пообещал:
- Завтра, Котофеич... Я приеду к тебе завтра и умыкну из детсада. Или ты все же пошел в школу?
Он помнил, уезжая в экспедицию, что решался вопрос: отдавать Котьку в школу в шесть лет или, как всех, на следующую осень. Сам он был «за», потому что Котьку считал вундеркиндом, обнаружив однажды его невероятно ранние способности, с тех пор «антропологи, виварии, вольеры, периферические эффекты и моделирование неврозов» прочно вошли в Котькину разговорную речь и помогли ему лихо справиться с буквой «р», подвинув к «опытам», от которых Лиза хваталась за сердце, встречая на пороге исцарапанного и ободранного сына. Андрей грозил кнутом и углом, а Котька, размазывая по лицу слезы, заявлял: «Уйду к Колаблеву!» Когда Котька сильно сердился, трудная буква алфавита не всегда ему давалась.
- Твоего Колаблева тоже выпорю. Пусть явится! - гремел Андрей, и уж тогда Лиза вступалась:
- «Не выпорешь. Ни того, ни другого.

«...Последняя мечта души моей вечерней», - уже взрослым голосом цитировала Ирина Блока, когда Лиза  вернулась мыслями к гостье. Прислушавшись, она испугалась - Андрей великолепно знает поэзию и искусство, сейчас он ее подсечет.
- Да, это конкретно о Ватто, - незаметно подбирался Андрей. - Вернее не скажешь.
Ирина воодушевилась:
- Представляете, в каждой его женщине - Манон Леско! «Я услышу забытое слово любовь на забытом живом языке...»
- И это верно. Сдается, вы днюете и ночуете в Эрмитаже?
Ирина смутилась:
- Никогда не была.
- Да вы что? А откуда столь профессиональные суждения? Ах, репродукции... Ну, знаете...
Лиза знала, что последует дальше. Дальше Андрей, забыв правила гостеприимства, прочтет Ирине долгую и нудную лекцию о том, как сосредоточенно надо рассматривать в залах эти удивительные полотна, чтобы за мимолетной улыбкой и полужестом разгадать главное - взлет или крах человеческих чувств. «Репродукции - мертвы, они - намек, они - для дилетантов». И в итоге Андрей расскажет, что вовсе не героиню романа писал великий художник...
- А «Отплытие на Цитеру» помните? Нет? Ну как же! «Цитера» - родина Афродиты, и если уж мы заговорили о любви...
Кораблев шумно вздохнул, и все повернули к нему головы. До этого он чуть ли не спал и двое спорящих о нем совсем забыли. Теперь Ирина вернулась к нему, даже стул придвинула и участливо спросила:
- Мы перебили ваши мысли, Александр Макарович? Простите...
- Манон Леско. Манон Леско... - поджав и тут же вытянув трубочкой губы, пробормотал Кораблев. - Кареты, похищения, венчания... Теперь другое, теперь мы освобождены от красивых сильных страстей суетой, борьбой самолюбий, бешеным ритмом жизни... - И, как всегда, без перехода, сказал: - Знаете почему у меня   Мими погибла? Готовил к опыту, отсадил в клетку, а у нее от одиночества - стресс, гипертония и - все. А мы думаем - человеку легче... Нет, человек может многое, он может - всех до единого - истребить саблезубых тигров, но страх одиночества ему в себе не истребить...
Что за манера - разговаривать со всеми, а смотреть только на нее? Лиза, нахмурилась, и Кораблев прервал свои рассуждения, нехотя отвел взгляд, собираясь снова уйти в себя. Ирина взволновалась:
- Ой, поздно-то как! - И деликатно спросила хозяев: - Может быть, Александр Макарович тоже у вас заночует? Теперь и трамваи не ходят.
- Мне рядом, - медленно поднялся Кораблев. - Мне, Нина, через дорогу.
- Ирина, - упавшим голосом поправила журналистка и повернулась к Лизе, - такая странность: Александр Макарович никак не может запомнить мое имя...

* * *
С матерью Кораблева Лиза познакомилась раньше, чем с ним самим. Тогда еще молодая женщина, слишком высокая, Екатерина Васильевна пришла однажды к ним, настойчиво позвонила и тут же стала требовать к себе отца Лизы, известного в городе терапевта, уверенно объясняя, чем заболел ее Санечка и какие лекарства надо с собой захватить.
- Помилуйте, как вас по батюшке?.. - отыскивая очки на вечно заваленном книгами столе, попытался было обособиться отец, но женщина перебила:
- Екатерина Васильевна, сударь. И нечего важничать - я тоже медик, но - хирург, а у Санечки - банальная ангина.
- Так ее керосином надо. Мне бабушка смазала горло и все прошло, - пожалев, что потревожили отца в его единственный за месяц выходной, посоветовала Лиза.
Екатерина Васильевна бурно изумилась:
- В наше-то время, в интеллигентной семье! Дедовским способом! Елки-палки!
До сих пор помнит Лиза её глаза: круглые, с чуть презрительным прищуром.
Отец заступился:
- Нас было девять у матери, жили в селе... Меня, между прочим, тоже  керосином лечили, как это вы изволили выразиться: палки-елки!
Потом Лиза увидела Саню, уже весной, когда цвела акация и лез вовсю подорожник. Она стояла на дворовой дорожке босиком, болтая сандалиями, а Саню Екатерина Васильевна вела за руку укутанного не по сезону. Она то и дело останавливалась, поправляла воротник куртки сына и что-то внушительно ему объясняла. Саня, опустив голову, ковырял носком ботинка песок, недавно просыпанный дворником, и внимательно слушал.
Потом они поравнялись, и Екатерина Васильевна сказала:
- Эту девочку зовут Елизаветой. Это ее лечили керосином.
Саня поднял глаза и посмотрел.
- Спасибо...
Лиза прыснула. Ей вдруг представилось, как он, взрослый, длиннющий и худой, с огромным портфелем в руке, осторожно пробирается к выходу трамвая. Ему наступают на ноги, толкают локтями, а он поворачивает голову то в одну, то в другую сторону и тихо бормочет: «Извините, извините, спасибо...»
- За что спасибо-то? - не поняла она.
- За то, что... Как это?..
Екатерина Васильевна пришла сыну на помощь:
- Ну, хотя бы за то, что для моего сына в вашем доме, слава Богу, нашелся стрептоцид!
Он был старше года на четыре, но почему-то -Лизе  тогда так не показалось, а уж теперь и подавно: талантливая разбросанность этого несобранного человека, его частые и яркие озарения - опустошающие и утомляющие, его слабости, понятные и потому простительные, нередко воскрешают в сегодняшнем Кораблеве того Саню, Санечку в застегнутой по горло куртке, которого сразу стало почему-то жаль, которого захотелось утешить и подбодрить и сказать, что все у него будет прекрасно.
Сколько после ни встречала их Лиза, картина не менялась: сурово-ироничная мать и покорно внемлющий сын.
Спустя годы Кораблев скажет Лизе, что ученой степенью, своей увлеченностью наукой, всем, чего достиг, он обязан матери.
Да, Екатерина Васильевна сумела разглядеть печать избранности на челе сына и зашорила ею от ненужных занятий, от быта, от неприятностей. Они, конечно, случались, но с ее помощью легко переносились и забывались. Она научила сына сосредоточиваться на своих раздумьях, на своих исканиях, и жизнь Кораблева стала ограниченной. После смерти Екатерины Васильевны он здорово растерялся: мир зловеще окружил его, уже взрослого, страх перед неумением делать все, что делают остальные, парализовал его мысли и волю, и тогда он бросился к ней, к своей, как ему казалось, противоположности, к ней, как ему казалось, организованной и четкой, умеющей всюду наводить порядок. Он искренне и с восторгом воспел в Лизе те качества, которые она в себе не подозревала, но пожелала иметь, раз так было необходимо Кораблеву. Что он захочет и опять сбежит к своим идеям, в себя, потому что наступит час сбежать, она знала уже и оставляла за ним такое право. И только об одном его побеге забыть Лиза  не могла, а кто его знает - может, не могла и простить, потому что с того дня для обоих захлопнулись двери в их, возможно, общую судьбу, и остались они по разным сторонам, хранимые собственным долгом и благоразумием: это его побег на край света, в Нигерию. Он мог бы, конечно, остаться: обещанных обезьян доставили в виварий института ровно через сутки после отъезда. Он мог бы вернуться сразу к ней, а он вернулся в Сухуми, затеял серию опытов, каждый длиной в год, а когда опомнился и примчался, двери ему открыл Андрей с трехмесячным Котькой на руках. В себя Кораблев пришел нескоро, опять-таки вдалеке, побежал на телеграф, отбил «молнию»: «Что ты натворила, Ель!» Ответ получил от Андрея: «Мы тебя ждали пять лет! Привет обезьянам!»

* * *
Столкнулась с ней и отступила, извинившись, Анечка - медсестра. Предостерегла:
- У Натальи - инспектор из гороно. Пришла разбираться...
- Знаю, спасибо.-Лиза перекинула ремешок сумочки на другое плечо и поискала взглядом мягкие туфли: на обычном месте их не оказалось.
- Наверное, Зоренька нацепила. Когда вас нет, она их надевает. Скучает очень, - уже от порога улыбнулась Анечка и пожелала: - Ну, ни пуха вам, ни пера!
Лиза махнула рукой, тоже улыбнулась:
- Справимся как-нибудь.
Наталья, заведующая детским домом, долго не вызывала Лизу в кабинет, потом уже в рощу, куда Лиза вывела на прогулку группу, прибежала запыхавшаяся тетя Клава, нянечка, и сказала, что приглашают на «ковер».
- Уж не знаю, чего им надо от тебя, Елизаветушка, только ты не нервничай. Я бы не хуже тебя сделала, если б была воспитателем: взяли моду - детей менять! Они у нас что - игрушки?
- Сухорукова тоже там? - не слишком торопясь, чтобы не всполошить детей, пошла Лиза по тропинке.
- Где же? Там. Расфуфырилась, как на смотрины. Да ты иди, я же с ними останусь.
Дети были все на виду и все заняты радостным делом: кто землю копал, кто из прутьев шалаш строил, кто из ручья воду носил - делянку поливать. Одна Зоренька видела, что Лиза уходит и, кажется, понимала - зачем. Лиза коснулась ее льняной головки, наклонилась:
- Вот видишь, так здорово - мы снова вместе!
Девочка сунулась было за ней, но Лиза попросила:
- Ты подожди меня здесь, Зоренька. Я скоро.
В кабинете уже воцарилась тишина, когда Лиза открыла двери. Она к Наталье не стучалась, и инспектора гороно - полную рыжеватую женщину в строгом сером костюме это удивило. Она сняла очки, протерла их аккуратно проглаженным платком, посмотрела близоруко на заведующую.
- Наталья Ивановна, как вы персонал-то распустили! Неудивительно, что у вас позволяют так себя вести.
Лиза промолчала. Если бы дело касалось только ее, она бы вернула эту даму на место, но тут была еще и Наталья, ее шефиня иронией судьбы.
- Проходи, Никитина, садись.
Лиза села на стул у дверей, не желая приближаться ни к инспектору, ни к Сухоруковой, которая сразу с ее появлением натянулась, откинула большую, утяжеленную копной волос голову и теперь смотрела надменно и снисходительно.
Наталья покрутила между пальцами тонкую голубую ручку, постучала ею о край стола, снова покрутила, не зная, какой ей взять тон и с каких слов начать. Сказала неожиданно для Лизы:
- Вообще-то, Никитина, этот конфликт мы могли обсудить и у себя...
- Какой конфликт? - не поняла Лиза. - С Зоренькой?
- Да, с Зорей Ковригиной. Могли обсудить и нейтрализовать, - снова взялась за ручку Наталья.
Лиза подождала ее взгляда и, поняв, что поддержки не будет, горько усмехнулась:
- Да мы-то с вами что угодно нейтрализуем, а каково ей?
- Никитина, вы кем работаете? - дернула крупным плечом Сухорукова и сама пояснила: - Воспитателем. Не судьей, нет. Потому и не берите на себя так много - чужие жизни судить!
- Зоренька мне не чужая, - поняв, что Сухорукова это о себе, четко произнесла Лиза. - И мне, поверьте, так же больно, как и ей.
- Ах, ах! - опять дернула плечом Сухорукова, но Наталья вовремя стукнула ручкой по столу, и все замолчали.
— Значит, так: ничего особенного не случилось, простая ошибка, которую не стоит рассматривать под углом. Критическим углом, Никитина. Вы-то сами - счастливая женщина, у вас есть сын, а у Светланы Борисовны... - поднялась и стала расхаживать по кабинету инспектор гороно.
- Взывать к жалости не надо. Мы же условились! - остановила ее Сухорукова. Теперь она уже была не просто посетителем, а женой директора крупного в городе завода, сама - почти директор: она повелевала.
Наталья вздохнула:
- На этот раз, надеюсь, вы, Светлана Борисовна, не поспешили? А что, если снова передумаете?
Сухорукова обиженно поджала губы:
- Я рассчитывала взять у вас покладистого ребенка, а девочка оказалась с трудным характером, это на всю жизнь, и я имела право...
- С трудным! – Лиза уже не могла себя укротить. - Нет, ошибаетесь! У Зори чудесный характер. Она умница, она чуткая, благородная! Да, она еще и гордая. А разве это плохо? Неужели в собственном ребенке вы не ценили бы эти черты?
- Не надо таких эмоций, Елизавета Павловна, не надо, - поморщилась Сухорукова. - Собственного у меня нет и напоминать мне лишний раз об этом жестоко.
- Но Зоря уже поверила, что вы ее мать! Она уже прожила с вами месяц! Знали бы вы, чего мне стоило ее убедить, что вы ее мать! -  Лиза задохнулась, снова села и снова поднялась. - А теперь вам нужен сын. Кого вы там наметили себе? Конечно же, из моих, тоже шестилетку? А я не дам, слышите! Не дам, я буду ходить, буду писать, надо - полечу в Москву, но не дам!
- Елизавета Павловна, Никитина, войди в берега, Лиза! - пробовала сбить жар Наталья, но Лиза ее совсем не слышала.
- Вы меня хорошо поняли, Светлана Борисовна? Не дам!
- Да уймите вы ее, Наталья Ивановна! - взмахнула руками инспектор гороно.
Дальше Лиза ничего не слышала, она резко распахнула двери, бросив: «Мне пора вести детей на обед, извините».
Она предчувствовала этот срыв с утра, вернее - еще с ночи, когда, выпроводив Кораблева и уложив на раскладушку журналистку, не могла уснуть сама. Сначала думала о погибшей обезьяне, зная, что это для Кораблева, пережив потерю, как свою. Потом стала вспоминать, как вел себя муж, нашла, что не очень тактично, по крайней мере, с гостьей, что мог бы и с Кораблевым полюбезней быть. «В который раз - полюбезней?» - спросила сама себя и усмехнулась: все время, все годы их жизни, плюс те, которые Андрей ждал ее окончательного ответа... Мудрый, терпеливый Андрей. На работе Лизе завидуют: славный муж, редкий - не видит, что у него в тарелке. Славный, конечно, нет спору. С ним легко, надежно, с ним - уверенно. Он всегда знает, что ему нужно для полного счастья, и того добивается. Когда-то он сказал, что не мыслит жизни без Лизы, год назад, с той же интонацией, о двухкомнатной квартире у площади Пушкина. Теперь они в ней живут, смотрят с балкона парады и спортивные старты, принимают гостей, обставляются мебелью. Как положено, как все...
Кораблев никогда не может сказать, каким будет его завтрашний день, хотя твердо уверен, что его опыты на приматах - ближайших родственниках человека - самый короткий путь к победе над грозной болезнью века... Мими была умницей, она помогла Кораблеву установить природу вируса «Р» и поймать наконец эту ускользающую вечно невидимку. Главное, к чему шел Кораблев, приблизилось, стало почти осязаемым. И вот срыв: обезьяна не вынесла одиночества. Лиза открыла глаза и долго смотрела на отсвет луны в ребристом стекле стенки. Конечно, Кораблев говорил это о себе, но не с настоящей печалью, нет. Одиночество как душевное состояние ему почти не известно, он путает его с чем-то другим, подменяя досадой от неудачных экспериментов или потекшего на кухне крана. Когда у Кораблева ладится, он не пускается в печальные рассуждения, он ликует, бурлит, и тот же неисправный кран рождает в его голове очередную идею, Бог весть чем пригодившись науке.
Думала о Зореньке. «Елизавета Павловна, - спросила ее недавно Зоренька, - почему говорят, что ненавидят друг друга? Ведь если ненавидят, то не друзья». Зоренька мыслит глубже своих сверстников. Лизе интересно с этой девочкой: тетрадка бесед с Ковригиной у нее толще всех остальных. Лиза готовится защищать диссертацию, Кораблев наскоками следит за накоплением и обобщением материала, пробует вмешиваться, если домашние дела грозят отодвинуть срок защиты. Андрею тоже небезразлично - станет его жена ученой или нет, но он ее не торопит, посматривает издали, иногда только в противовес Кораблеву высказывает свое. Андрей, например, убежден, что учить взрослой работе ребенка можно уже с трех-четырех лет. «Первобытные дети охотились, ловили рыбу, едва встав на ноги. В семь лет они уже строили себе жилье. А мы такого ведем за ручку - через дорогу - в школу и охаем, что ведем сами, а не дедушка с бабушкой, которых у нас не оказалось, как у других. На Севере, - сообщает Андрей, - охотники и сейчас дают своим шестилеткам нож и не боятся, что те поранятся!»
Кораблева взрывают убеждения Андрея. «Да, человечество, взрослея, лишило своих детей доступных им занятий. Ну-ка ты отведи Котьку в проектное бюро и поставь на свое место - он через минуту удерет: там не руками работать надо. А где у Котьки подготовка? Нет ее. Потом, не знаю, через лета или века ребенок освоит и это, как твои первобытные, - охоту. Освоят, потому что с пеленок будут владеть ме-то-да-ми! Понимаешь? Конечно, знаниями - тоже».
Лиза уходит от споров: они оба правы по-своему, но они говорят совершенно о другом, о других детях. Те, кого наблюдает она в детском доме, иные: взрослее, мудрее, их потенциал детства еще более необозрим. «Если ненавидят друг друга, то не друзья», - сказала Зоренька, вернувшись от Сухоруковой, глубоко подумав и пропустив через себя случившуюся боль.
- Тебе мешает твое неистребимое сострадание. Ты не можешь быть объективна, - обронил однажды Андрей.
Ему легче, он не занимается разгадыванием происходящего, не копается в мотивах поступков, своих, чужих, не утруждает себя анализом сказанного и недосказанного, он живет и работает естественно и легко.
Лиза задумана иначе, но хуже от этого ей одной...
И другие мысли были, но уже наступало утро, она встала, прошла на кухню, стараясь не потревожить остальных, и поняла, что нынешний день ей не удастся.

* * *
Он зашел за Лизой чуть раньше - не вытерпел - и теперь стоял среди двора, облепленный детьми, возвышаясь над ними каланчой. Поговорив о Мими, - дети знали всех обезьян Кораблева поименно и воочию, потому что Лиза водила их на экскурсию в питомник, - они стали наперебой засыпать его приготовленными, мучившими их вопросами.
- Александр Макарович, а чем кошка отличается от собаки?
- У кошки длинные усы... - не сразу нашелся Кораблев.
- А если их подрезать, то кошка станет собакой?
- Ну, у нее зрачки другие. Знаете же, когда кошка прищурится, зрачки деформируются, а у собаки - нет.
- А если она спит, то уже собака?
- Кошки все одного роста, а собаки разные, - пытается сосредоточиться Кораблев. И тут же слышит:
— Значит, все таксы - кошки?
- Почему таксы?
- По росту!
Наталья отпускает штору и садится за стол, как утром. Как утром, Лиза на дальнем стуле: между ними уже пролегло расстояние, и обе это чувствуют. Наталье хочется прежних отношений, она говорит:
-Лиз, а Лиз, ну чего ты?
Лиза молчит.
- Пойми, я не могла вести себя иначе. Ты же знаешь, чья жена эта Сухорукова.
Конечно, Лиза знает: помимо всего завод мужа Сухоруковой исправно шефствует над детским домом.
- Вот-вот. Тут тебе и ремонт, тут тебе одежда, игрушки, поездки. Умница, поняла. А теперь я буду сидеть в приемной его кабинета часами, буду, унижаясь, просить подписать смету, а он - смотреть и ухмыляться. Ты его видела когда-нибудь?
- Нет.
- Счастливая.
Заглянула Анечка, извинилась, отпросилась пораньше домой. Наталья нахмурилась, но отпустила. Лиза подумала, что уже давно не видит Наталью веселой. Дома, похоже, опять нелады. Но спрашивать не время. Да и, наверное, сама скажет. Наталья говорит:
- Хорошо тебе, Лиз: спокойная семья, спокойные друзья... Все тебя любят, а вот у меня дома - развал.
«Ну, выкладывай дальше, раз начала», - мысленно велит Лиза, и Наталья, вздохнув, продолжает.
- Витька скатился до троек, тайком покуривает, дерзит. Олег изменяет.
- Ты что? - не удерживается Лиза. - Как?
- Так. Я молчала, думала - ошибаюсь, на днях увидела его на улице... Мне описали, я узнала: совсем девчонка, дура набитая, виснет, надеется поскорее заиметь его, да он ведь не уйдет быстро - сына любит.
Лизе жаль Наталью - с таким трудом нашла себе мужа, так хотела настоящей семьи, кучу детей, теперь воздерживается. А еще молодая, еще не поздно.
- Что ты, не поздно! Не девочка. Олег бросит - одна останусь.
Пожалуй, Наталья права в своих опасениях: в классе ее никто и никогда не провожал, девчонки подшпиливали за внешность, мальчишки, бывало, обзывали пугалом. К десятому классу, правда, Наталья изменилась: лицо стало живым, розоватым, прошла худоба, но крупные черты лица еще больше обострились. Когда Лиза получила приглашение на свадьбу, подумала, что Наталья с отчаянья пошутила. Оказалось правдой. Муж Натальи тоже красотой не блистал, но там чувствовалась порода. Наталья всегда была простушкой и совершенствоваться не стремилась.
Как стала Наталья заведующей, Лиза сначала не понимала: быть может, связями мужа или еще кого? Впрочем, закончила тоже педагогический, нажила опыт, вот и назначили.
- Глупенькая, - пояснила ей Наталья в первые дни их общей работы. - Глупенькая. Сюда не «продвигают», сюда «ссылают». Ты бы вот на мое место хотела? А? Нет. Ты хочешь спокойной жизни, тебе сто лет нужны все эти районо, гороно, горздравы, эти столы-стулья - проклятый инвентарь, - как его жутко стали делать! А отчеты? Не успеешь повернуться - пиши новый. Не успеешь оправдаться за одно, тебя песочат за другое. Кухня, наконец: я что - повар, сантехник, медик? А она требует всех этих знаний вместе, кухня-то. Она - главный цех нашего дома.
Наталья так говорит всегда – «наш дом». И остальных приучила. Нет, она, конечно, не связями здесь, она - по призванию...
- Вы тут лепечете с ребятками, наблюдаете их, кандидатские собираете - прекрасно, я же рада только, но буфером между жизнью дома и внешним миром никто из вас стать не мыслит.
Снова заглядывают. Теперь это уже Кораблев. Стучит по циферблату, всем видом показывает, что спешит. Лиза просит немного подождать и, когда голос Кораблева опять слышится во дворе, поворачивается к Наталье.
- Что же делать? Я ведь на самом деле никого Сухоруковой не отдам из своих.
Наталья жмет плечами.
- Я тебе обрисовала картину будущего. Своего, нашего, твоего... Сухоруков закроет тебе науку. Не сам, ему жена подскажет. Я уверена. И Кораблев не поможет.
Наталья имела в виду имя Кораблева, с которым считаются, которое произносят в кругах с почитанием и надеждой.
Лизе не нравится, что она о нем говорит: знает же, что Лиза никогда еще не прикрывалась его авторитетом, ни разу ни о чем для себя не попросила и не подумает. Но он тут, за дверями, он о себе напомнил, чего возражать.
- Кстати, у него, слышала, неприятности. - Опять подходит к окну Наталья. - Серьезные?
- Не знаю. Еще не успели поговорить. – Лиза тоже подходит к окну: все сгрудились около Кораблева, одна Зоренька особняком. Маленькая, худенькая, осунувшаяся.
- Впрочем, у Кораблева неприятности, что насморк, - день-два и пройдет. Все талантом перекрывается. А вот нам с тобой хуже приходится. - Наталья вглядывается и проводит по лицу Лизы своими длинными и твердыми пальцами. - Смотри-ка - у тебя круги под глазами. Это еще от чего?
Лиза тронута заботой, уже простила Наталью, уже поняла ее, но сделать, как та просит, не может.
- Ты режешь меня без ножа, - устало усаживается Наталья на отведенное ей за массивным полированным столом место. - И опять же - мне надо остаться в живых. Не подбросишь совет, как это сделать?

Когда вышли за ворота, Лиза сказала:
- Наталья спрашивала о тебе. Говорит - неприятности.
- Сорока на хвосте принесла. Так, кажется? - Кораблев погрыз горьковатую веточку черемухи, затаился. Лиза поняла - ему пахнуло детством, пытается задержать ощущение. Успокоилась: значит, преувеличили. Если беда - Кораблев бежит, летит, мчится к ней первой и охотно делится грузом. И уж тогда до мелочей дела ему нет.
- Помнишь, у вас под окном тоже росла черемуха? Ты ее оборвал, усыпал все лестничные площадки, пока нес, переполошил соседей, помнишь?
- Я искал твою квартиру.
- Ты ее и потом всегда искал. Трудный был номер для запоминания.
- Тринадцатый. Мне не хотелось, чтоб номер был тринадцатый.
Лиза улыбнулась:
- Зато к тому времени ты уже твердо звал меня по тобой придуманному имени.
- Тебе идет: Ель, Еленька. Половинка от Елизаветы. Тебя так зовет еще кто-нибудь?
- Ты же знаешь, что нет.
- Скажи, - Кораблев отбросил веточку, зашел вперед на дорогу, - Андрей на меня сердится?
- С чего бы?
- Мне вчера показалось.
- Нет, конечно. Выбрось из головы.
Пошел рядом. Хотел взять за локоть - не завершил жест.
- Надеюсь, твой муж понимает, что нет серьезных причин волноваться.
- Как и все вокруг, Саня.
Лиза знала, что и сегодня о главном Кораблев не спросит: как всегда, ему хлопотно узнать истину, он прячет от нее свою уже начинающую седеть голову, будто страус: иначе ведь понадобится что-то решать, что-то менять, а это поколеблет его жизненный стереотип. Андрей о таком моменте уже сказал: «У нашего очага Кораблев облюбовал себе самое безмятежное место. Ему уютно и другого не надо, даже если ты сама пожелаешь перемещения». Очень, конечно, успокоительное объяснение для Лизы, но это так.
- Ты не слушаешь меня, Ель? - Кораблев стоял позади, и она не заметила, как одна прошла до угла здания. - Ты о чем-то задумалась?
- Пустяки, Саня. Как у тебя в институте?
- А, - махнул он рукой. - Понимаешь, срезал на защите одного претендента в кандидаты, вот закулисный шумок и прошел. Он, оказывается, сын самого Маришина, а я не свел воедино фамилию.
Лиза прицепилась к фразе:
- А если бы свел? Тогда что?
- И тогда бы срезал. Не диссертация, а черт-те что! До отца ему, как до луны.
Лиза попыталась представить, как завершил свое выступление Кораблев: «Все ясно - научным трудом этот винегрет назвать невозможно. И только идиот может думать иначе». Идиотов, естественно, в столь высоком собрании не оказалось. Конечно, мнение, пусть рискованное, но честное.
 Одно - в быту, другое - в науке. К Кораблеву в науке Лиза относилась восторженно.
- Еленька, я не так поступил? - заглянул Кораблев ей в глаза.
- Что ты. Саня!
Спросила об опытах.
- Как ты теперь без Мими?
- Ель, она свое отслужила.
- Знаю. И все же она была моделью номер один...
Кораблев в который раз подумал: «С Елей обо всем легко говорить. Даже о сложном в науке. У нее есть особое, редкое чутье быстро ухватывать основу и логично потом мыслить. В ее советах присутствует рациональное зерно... Удивительно, как Андрей этого не видит?.. А может быть, и видит? Я, кажется, его не спрашивал... Вот и сейчас - скажу ей обычные слова, а она все поймет, она все оценит».
- Эта модель, Еленька, позволила нам подготовить к публикации статью - ты ее прочтешь в гранках, - где будут следующие строки... - Кораблев замедлил шаг и выделил текст дикторским голосом. - «Таким образом, в опытах на обезьянах удалось воспроизвести заболевание вирусной природы, сходное с аналогичным заболеванием человека».
- Господи, Саня! Случилось? – Лиза прижалась к его плечу и замерла. - Санечка, родной, поздравляю! Что же с порога не сказал?
- Ты меня знаешь - я очень скромный... на людях.
Она вспомнила вчерашнее вторжение среди ночи и засмеялась.
- Но «изучение свойств выделенного агента про-дол-жа-ется», Ель. И потому я скоро снова ринусь в Африку.
- И теперь привезу Котьке макаку. Да? – Лиза попыталась проговорить это приподнято, но Кораблев что-то уловил в тоне, повернул ее за плечи к себе:
- Привезу. И сам приеду. И хочу, чтобы меня здесь очень ждали. Еленька, мне просто необходимо, чтобы меня где-то кто-то ждал.
«А разве может быть по-другому, Санечка? Ты, как всегда, уезжаешь, а я остаюсь... Я остаюсь хранить огонь в очаге, к которому тебя тянет погреться. Разве может быть по-другому?» - промолчала в ответ Лиза.

* * *

Весь следующий день и еще неделю потом Лиза бегала по инстанциям, собирая необходимые для усыновления Зореньки документы. Где требовался Андрей - везла с собой и его. Звонила домой, впопыхах давала Котьке указания, что поесть, как разогреть, чем покормить ежа, и заканчивала так:
- Сыночек, скоро вы с Зоренькой будете вместе за ним ухаживать. Она тоже любит ежей и вообще она очень ласковая девочка.
- Угу... - отзывался Котька, не способный еще переварить неожиданную новость. Зореньку он знал, как и всех остальных маминых подопечных, но не мог понять, чем мама ее выделила. «Лучше бы Петьку Рыжова, он здорово из рогатки стреляет», - думал Котька про себя, но вслух такое отец ему говорить запрещал.
В детском доме все, кроме Натальи, словно ожидали от Лизы этого: Зоренька - ребенок особенный, к ней, как ко взрослой, относиться надо. Елизавета Павловна это умеет.
Наталья в очередной раз ошеломленно всплеснула руками:
- С ума сошла! К чему тебе лишняя обуза? Мало того, что Ковригина у тебя на работе столько времени отнимает...
- Не больше, чем остальные.
-На что решилась…- долго ходила по кабинету Наталья, поглядывая искоса и потирая виски, словно пытаясь заставить мысли работать. - У тебя сын, у тебя...
- У меня все, что нужно для жизни, - перебила ее -Лиза. - Не хватает Зореньки. Как ты не понимаешь?
— Вот - не понимаю. Я всегда была дурой, недотепой - я не понимаю!
- А что девочка перестала жить после Сухоруковой - не видишь? Нет ее - Ковригиной. Фамилия в списках, в отчетах, место за обеденным столом... Так она и не ест. Я взвешивала - двадцать один килограмм! Это что - вес для шестилетки! И не спит. Устанет, сварится - подремлет. И все думает. Знаешь, о чем? О нашей жестокости. О взрослой... – Лиза пробовала говорить спокойно и убедительно, но не выходило. - Первая мать привела ее сюда за ручку и оставила. Смутно, - но этот миг она помнит. Вторая, побаловав, понаряжав, поводив в гости - в «порядочные семьи, к воспитанным детям», пообещав пианино и «Артек» - привезла девочку назад на «Волге», еще и разобидевшись...
Наталья не сдавалась:
- Тогда бери и остальных. Всех - любой обрадуется.
- Могла бы - взяла, им всем матери нужны. О чем ты, Наталья!
Та резко отвернулась, ушла взглядом в окно и словно поостыла к Лизе. И та примолкла, устало опустилась на стул и прикрыла ладонью глаза: много случилось хлопот уже с утра, да и не кончилось еще.  Надо успеть взять из ателье платьице для Зореньки, в мебельный заскочить, где Андрей присмотрел небольшой диванчик - семейство, мол, растет; вечером (хотя бы не к полночи!) явится Кораблев, раз обещал Котьке.
Так и замолчали обе. Лиза даже на спинку стула откинулась, уронив на колени узкие с чуть подрагивающими пальцами кисти рук, и не открывала глаз. Потому и не заметила, как обернулась к ней Наталья, и уже несколько минут глядит, что-то намереваясь сказать, но не находит ловких слов.
А сказать Наталье хотелось о Кораблеве. Вернее, не так о нем, и не только о нем... Ведь когда с Зорей Ковригиной все будет решено окончательно, Лизе что-то изменить в собственной судьбе уже невозможно станет... О том, как она душу свою уговорить не может, как зыбко, вот именно - зыбко у них с Андреем, Наталья догадывается. Остальные, - нет, похоже, и сама Лиза всего о себе не знает. И потому ей, Наталье, приходится делать вид, что и верно - друг детства, не больше, этот сумасшедший, странный Кораблев, чего такого? Друзьями же в наш трудный век сорить непозволительно. Однако случись ему осознать в какой-то момент, что время бежит, и не назад, и он Лизу потерять может, позовет и она, не рассуждая, откликнется.
И вдруг Наталью осеняет: а не потому ли идет теперь девочка в дом Никитиных, чтобы этого не случилось? Идет в дом, чтобы упрочить его и заслонить собой от беды там мирно пока живущих? Не потому ли?
Наталья встряхивает головой, прогоняя мысли, но они уже окрепли: больно неожиданно все, как пожар, произошло...
Пугаясь, что она сейчас может выдать себя и смутить Лизу, Наталья проговаривает прежним тоном уже явно пустую фразу:
- И все же мне тебя жаль, чужой ребенок...

В тот день, когда Кораблев снова умчался в Африку, Лиза повела домой дочку: синеглазую, с льняными косичками, худенькую, но очень счастливую. Андрей с Котькой ждали их, вымыли полы, протерли люстру в зале и накрыли свежей скатертью обеденный стол.