Глеб Семёнов, поэт и переводчик

Глеб Семёнов родился в Петрограде в апреле 1918 года, когда город ещё не успел перестать быть Петроградом, а его будущее уже перестало быть предсказуемым.
 Мальчика назвали Глебом Борисовичем Дегеном. В этой фамилии, доставшейся от отца-археолога, слышалось что-то западное, почти прибалтийское, и она обязывала к основательности.
Но судьба распорядилась иначе: фамилию пришлось сменить, как меняют кожу, спасаясь от холода.
 До шестнадцати лет он подписывал этой фамилией свои первые стихи — Деген. А потом отца арестовали по «делу экскурсионных работников», и мать, актриса Наталья Волотова, дала сыну фамилию отчима, писателя Сергея Семёнова.
 Так в литературу вошёл Глеб Семёнов — человек, который с самого начала знал, что имя — это не то, что даётся навсегда, а то, что можно потерять и найти заново.
 Он вырос в писательском доме на канале Грибоедова, где соседями были Зощенко, Каверин, Шварц. Стены этого дома помнили больше, чем могли рассказать. Отчим был человеком, которому довелось вынуть из петли тело Есенина, и в семье об этом говорили шёпотом, как о чём-то, что не должно повториться.
 А однажды пришла записка от Пастернака — на клочке блокнотного листа:
 «Дорогой Глеб! Твой отец рассказал мне, что ты пишешь стихи. Бросай это дело, дружок, тяжёлое и неблагодарное ремесло».
Он не бросил. Война застала его в Ленинграде.
Его не взяли в армию: слабые лёгкие. Это мучило его всю жизнь, потому что он остался в городе, который умирал, и должен был смотреть на это своими глазами.
 Блокада вошла в его стихи не как хроника, а как физическое ощущение — холодное, липкое, точное.
 «Мы рыли рвы — хотелось пить. Бомбили нас — хотелось жить. Не говорилось громких слов. Был дот на каждом из углов. Был дом — ни света, ни воды. Был хлеб — довесочек беды».
Это не пафос. Это взгляд человека, который знает, что героизм пахнет не порохом, а голодом и валенками.
В его блокадном цикле есть стихотворение «Концерт» — о том, как в довоенном зале собираются дистрофики, как дамы несут в сумочках «ломтик хлеба нержавеющий», как скрипачи вползают «бесполые», а зал качается и глохнет, не имея сил откашляться. И в этом аду вдруг — «Сколько зим и — скольких нет!».
Он умел слышать вечность в шорохе валенок.
 В 1942 году его эвакуировали под Пермь, в деревню Шабуничи. Отчим ушёл на фронт и умер в госпитале от пневмонии.
 Глеб вернулся в Ленинград после войны — в город, который помнил его другим. И началась другая жизнь, та, которой он, возможно, не ждал, но которая стала его главным делом.
 Семёнов не был громким поэтом. Его первая книга «Свет в окнах» вышла в 1947 году и получила нелестные отзывы; после этого он печатался редко, скупо, будто стесняясь собственного голоса. Но в литературных кругах Ленинграда его имя произносили особым образом — с уважением, почтительно, как произносят имя человека, который научил тебя чему-то, что ты не можешь сформулировать.
Он руководил литературными объединениями. Из «Глеб-гвардии Семёновского полка», как называли себя его студийцы, вышли Александр Кушнер, Глеб Горбовский, Виктор Соснора, Владимир Британишский, Александр Городницкий, Яков Гордин, Михаил Яснов, Андрей Битов. Александр Городницкий написал о нём слова, которые звучат как приговор и как благословение:
«Именно Глебу Семёнову принадлежит заслуга превращения в интеллигентов целого поколения пишущей ленинградской молодёжи».
Он отдал этому делу всю свою недолгую жизнь. Его собственные стихи — это не стихи учителя. Это стихи человека, который всю жизнь учился молчать и говорить одновременно.
 «Как шагнуть и не оступиться, Не наткнуться на темноту? Затемнение — как темница:
Рвись, доказывай правоту!».
В этих строках есть та самая «фрагментарная образная система», о которой говорят исследователи, — когда между людьми лишь намечены отношения, когда недосказанность становится не приёмом, а способом выживания.
 Глеб Семёнов переводил Омара Хайяма и поэтов народов Севера, молдавских и славянских авторов. Он умел быть чужим голосом так же честно, как был своим. Но, может быть, самое точное о нём сказано в его же стихах:
 «Не пойму, откуда у меня, Выкормыша камня и железа,
Эта нежность к синей кромке леса,
 К жаворонкам медленного дня?»
Глеб Сергеевич умер в январе 1982 года от рака лёгких — тех самых лёгких, которые не взяли его на фронт и которые позволили ему остаться в блокаде, чтобы потом рассказать о ней так, как не рассказал никто другой.
 Он не стал классиком при жизни. Но остались его ученики, его стихи и то ощущение, которое возникает, когда читаешь его строки: будто человек, который умел превращать темноту в фонарь, на мгновение передал этот фонарь тебе.
И ты стоишь с ним в руке — и не знаешь, куда шагнуть. Но шагаешь.

 А это стихотворение мне особенно дорого:

 Оглядываю комнату свою, —
Твоё бельё сияет на диване
Бесстыдством и наивностью… Стою…
Ты окликаешь сонными словами…
Со мной бок о бок шкаф глухонемой…
Слепые руки тянешь… и честнее
Забыть бы все обиды… Боже мой!
Спи… Я не здесь… Я ничего не смею…
Ты спи… Я не пришёл ещё домой!..

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал