Ужас Огня... Land s of Extazy

#хардкор
(Высокий уровень +18!)

...Валирия умирала, не от врагов. Она умирала изнутри, раздираемая собственной магией. Горы, которые веками сдерживали огненное дыхание мира, вздрогнули. Сначала это был низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали витражи в огромном зале. Потом пол под ногами стал горячим, как сковорода. Долго, быстро и приступами.
Но это было лишь начало. Задолго до этого дня, в течение долгих лет, Валирия уже была проклята. И проклятие это носило имя — безликие.
Они приходили годами, ночью в полночь полнолуния. Не убивать — нет, убийство было бы милосердием. Они приходили, чтобы играть. Их лица текли, как воск, меняясь каждое мгновение: то лицо матери, то лицо любовника, то лицо ребенка, которого ты похоронил десять лет назад. Они не говорили. Они пели — песни без слов, гипнотические, прекрасные, как у сирен дальних заморских краёв, мистические, но от которых кровь застывала в жилах и глаза начинали кровоточить. Они танцевали тенями на стенах, их тела извивались под невозможными углами, кости хрустели и ломались, но они продолжали танцевать.
Эйлар и Эйлара знали об этом всем с пеленок. Их колыбельные были не о драконах и рыцарях, а о том, как огонь кушает луну, под которой безликие сдирают кожу с живых, чтобы носить ее как платье. Их телохранитель, прежде чем уложить их спать, проверял, не пробрался ли в комнату кто-то с лицом, которое слишком идеально, слишком симметрично, слишком неподвижно.
Однажды ночью, когда им было 5, они проснулись от того, что кто-то пел под их дверью. Мелодия была сладкая, как мед, и... Потусторонняя, как само дыхание Загробной Земли Драконов. Они прижались друг к другу, дрожа, и слушали, как безликий за дверью ...теперь шептал и менял голоса: сначала это была их мать, потом отец (но дети знали - родители были поглощены этими тварями), потом — их собственные голоса, детские и испуганные, зовущие на помощь.
— Не открывай, — прошептал Эйлар, обнимая сестру. — Что бы ты ни услышала, не открывай.
Они просидели всю ночь, обнявшись, пока звуки преисподни не стихли. А утром обнаружили, что дверь исцарапана изнутри. Кто-то пытался выйти. Но они не помнили, чтобы кто-то из них вставал.
С тех пор они спали в одной постели. Всегда. Это было единственное спасение — чувствовать тепло другого, знать, что ты не один в этом аду. Их привязанность была не просто нежной — она была отчаянной, лихорадочной, как у двух утопающих, которые держатся друг за друга, потому что больше не за что держаться.
Драконы Валирии тоже были прокляты. Их бешенство началось внезапно, повально.. Огромные звери, любого возраста и свойств, когда-то гордые и величественные, начали биться в своих ямах, раздирая когтями каменные стены до крови. Они перестали есть мясо, которое им приносили, и начали пожирать собственные хвосты, собственные крылья, собственные глаза. Самки драконов, обезумев, разрывали собственные яйца — не скорлупу, а плоть, выдирая оттуда неразвившихся детенышей и пожирая их, воя от боли и ярости.
Однажды Эйлар и Эйлара видели, как дракон по имени Балерион, гордость Валирии, разорвал себе грудь когтями и вырвал собственное сердце, держа его в зубах, пока не упал замертво. Никто не мог объяснить, почему. Никто не мог остановить это.
— Это проклятие, — шептались старики. — Это расплата за то, что мы делаем. За безликих, которых мы призвали. За браки между братьями и сестрами. Кровь, смешанная с кровью, порождает чудовищ.
Эйлар и Эйлара слышали это. И боялись. Боялись, что они, беловолосые и чернобровые, бледные (как большая часть рода Таргариен) — тоже чудовища. Эйлар был миловиден, но родился карликом, его тело навсегда осталось с видом почти ребенка, но глаза были... С малых лет глазами старика, который видел слишком много. Эйлара была прекрасна, но ее разноцветные глаза — один светло-фиалковый, другой фиолетово-розовый — пугали людей. Слуги шептались, что она одержима. Что в ней сидит демон.
Они терпели насмешки всю жизнь. Лорды смеялись над Эйларом, называя его «полумужем», «обрубком», «тенью человека». Леди шептались за спиной Эйлары, называя ее «ведьмой», «порченой», «невестой демона». Их отцы и матери смотрели на них с жалостью и отвращением.
Но они были вместе. Всегда. И в этом уродливом, проклятом мире они нашли единственное утешение — друг в друге.
— Мы убежим, — шептал Эйлар по ночам, когда они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. — Как только нас поженят, мы уедем. Найдем корабль. Уплывем далеко-далеко, туда, где нет безликих, где нет драконов, где никто не знает наших имен.
— Обещаешь? — шептала Эйлара, ее разноцветные глаза блестели в темноте.
— Обещаю.
Но они оба знали, что это ложь. Валирия умирала. Мир рушился. Бежать было некуда.
И тогда они сделали то, что делали все Таргариены до них. То, что делали их родители, их деды, их прадеды. Они нашли утешение друг в друге — не только в словах и поступках, но и в телах. Это было не желание. Это было отчаяние. Это был крик в пустоту: «Я жив! Я еще жив!»
Эйлара забеременела за месяц до свадьбы. Она знала. И Эйлар знал. Они не сказали никому. Ребенок был их тайной, их надеждой, их проклятием. Может быть, он будет здоровым. Может быть, он не будет чудовищем. Может быть, он спасет их.
— Мы назовем его… — начала Эйлара однажды ночью.
— Не говори, — перебил Эйлар. — Не говори. Если назовешь, он умрет.
Они оба сходили с ума. Медленно, но верно. Их любовь была болезненной, лихорадочной, как гнойная рана. Они не могли друг без друга, но и вместе им было больно. Они знали, что прокляты. Знали, что их ребенок, скорее всего, родится мертвым или чудовищем. Но они продолжали цепляться друг за друга, потому что это было единственное, что у них осталось.
Свадьба Эйлара и Эйлары была мерзостью, узаконенной древними обычаями. Брат и сестра, обреченные на союз ради сохранения чистоты крови, стояли перед алтарем. Эйлар, чье тело было телом ребенка, но глаза — глазами тысячелетнего старика, сжимал холодную руку сестры. Эйлара, чьи глаза — один фиалковый, другой с оттенком розового — смотрели в пустоту, была прекрасна и смертельно бледна.
Жрец, проводивший церемонию, улыбался. Его лицо было слишком идеальным. Слишком симметричным. Слишком неподвижным.
Эйлар заметил это. С опозданием. И похолодел.
— Это не жрец, — прошептал он Эйларе.
Она кивнула. Ее руки дрожали.
Церемония не была окончена. Первый магмы и черной магии толчок превратил пир в бойню.
Огромная люстра из черного драконьего стекла рухнула вниз, разбрасывая осколки, как лезвия. Знатные лорды и леди, только что поднимавшие кубки за здоровье новобрачных, превратились в обезумевшее стадо. Крики заглушил рев пробуждающегося вулкана. Магия, что веками сдерживала Рок, лопнула, как перетянутая струна.
Эйлар, привыкший, что его рост делает его незаметным, схватил Эйлару за запястье.
— Бежим! — прохрипел он, но его голос утонул в общем хаосе.
Паника была тотальной. Гости топтали друг друга, стремясь к выходам, которые уже были завалены. В воздухе пахло серой и жженой плотью. Эйлар и Эйлара, прижатые к стене, чудом не были растоптаны. Они пробирались сквозь вопящую толпу, когда земля снова содрогнулась, и часть стены обвалилась, отрезав их от главных ворот.
В этот момент, когда надежда, казалось, умерла, к ним подошел он.
Это был жрец в лохмотьях, но с лицом, сияющим странным, неземным спокойствием. Он смотрел не на Эйлару, а на ее слабоумного брата, улыбаясь и держа в руках коробку.
— Пирожные, — прошамкал незнакомец, глядя на жреца. — Белый шоколад и кокос с молоком. Они превращают в дракона. Никакая беда не страшна. Кушаете и летите тотчас. 
Жрец улыбнулся, и в его улыбке было больше ужаса, чем в огне.
- Да? - с сомнением спросила сестра Эйлара.
— Верно, дитя. Съешь их, и станешь огнем. Но цена... Цена — развлечение для демонов. Маскарад. Вакханалия. Принцесса Таргариен должна станцевать для них.
Эйлара, услышав это, отшатнулась. Ее разноцветные глаза расширились от ужаса.
— Нет, — прошептала она. — Никогда.
Она вырвала руку из хватки брата и бросилась прочь, в дымящийся коридор. Эйлар хотел крикнуть, чтобы она остановилась, но новый взрыв магмы разнес колонны. Стены рухнули, разделяя их. Эйлара исчезла в облаке пепла.
Эйлар остался один. Слабоумный брат, все еще сжимая коробку, незаметно всунутую теперь ему, смотрел на проходимца непонимающими глазами.
— Она продалась, — прошептал тот. — За пирожные.
Эйлар не успел ответить. Трое вынырнули из дыма, как гиены. Крыса — тощий, с гнилыми зубами. Ястреб — с глазами хищника. Свинья — огромный, с сальными волосами. Они настигли Эйлару в полуразрушенной галерее.
Это была не охота. Это была игра. Они сначала с пошлыми предложениями перекидывали ее друг другу, как тряпичную куклу. Крыса схватил ее за платье и дернул. Ткань затрещала. Ястреб, удерживая девушку, дал пьяным товарищам-разбойникам с улюлюканьем и сальным лапаньем с грязными поцелуями, стянуть с неё наряд (один дёргал за юбки, другой - за лиф). Свинья ржал, хватая ее за бедра.
— Принцесса! — кричал Крыса. — Покажи нам, как ты танцуешь для демонов!
Эйлара отбивалась, но силы были неравны. Когда они повалили ее на пол, разрывая остатки одежды, Эйлар, спрятавшийся за обломком стены, услышал их пьяный смех.
— Дура! — хохотал Ястреб, заламывая ей руки, чтоб подставить их мерзким ласками её грудь. — Какие драконы? Какие демоны? Мы просто хотели трахнуть принцессу перед смертью!
— Никаких пирожных нет! — подтвердил Свинья, наваливаясь на нее. — Только мы и ты.
Эйлар застыл. Его мир рухнул. Он видел, как сестра, его любимая, которую он только что хотел законно взять в жены, мать его будущего ребёнка, лежит на грязном полу, оплеванная и опозоренная. Он видел, как эти трое, опоив ее насильно, вливая какую-то, действительно тоже белую, дрянь, вырывают у неё, против её сознания, согласие — не словами, а руками, болью, страхом.
Он хотел броситься на помощь. Карлик рванулся вперед, но в этот момент с потолка сорвался осколок магмы, раскаленный добела. Он пробил Эйлара насквозь.
Юноша умер мгновенно, даже не вскрикнув. Его маленькое тело рухнуло на пол, и кровь смешалась с вином и пеплом. Его глаза — глаза тысячелетнего старика — смотрели в никуда, и в них застыло не отчаяние, а облегчение. Он больше не был один. Он уходил первым.
Эйлара увидела это и закричала без слов, задыхаясь почти. Увидела, как ее брат, ее муж, отец ее ребёнка, её любимый, умирает, попытавшись ее спасти. Что-то в ней сломалось. Ярость, дикая, как сама Валирия, поднялась из глубины души. Она перестала сопротивляться. Она просто смотрела на Крысу, Ястреба и Свинью, и в ее разноцветных глазах горело безумие.
— Идите ко мне, — прошептала она. — Идите.
Они не поняли. Они думали, что она сдалась. Они полезли на нее, но в этот момент она стала шептать мотивы безликих, призыва их, призыва их проклятье и... Рок Валирии разверзся окончательно.
Стены галереи рухнули, и в образовавшийся пролом хлынула лава. Но это была не просто лава. Это была черная магия, вырвавшаяся из недр мира. Из огня поднялись зомби-драконы — скелеты, объятые пламенем, с пустыми глазницами, горящими ненавистью. Они набросились на троих бандитов.
Крыса закричал, когда дракон схватил его и разорвал пополам. Ястреб пытался бежать, но лава догнала его, превратив в обугленный труп. Свинья, самый живучий, полз, но черви огня, рассыпающиеся в прах, сожрали его заживо.
Эйлара лежала на полу, глядя, как умирают ее мучители. Она не чувствовала радости. Она чувствовала только пустоту. Она подползла к телу Эйлара, обняла его, прижала к себе. Его кровь была теплой. Его глаза были открыты. Он смотрел на нее, но уже не видел.
— Я иду, — прошептала она. — Я иду, самый прекрасный и храбрый муж Валирии.
Она положила его руку на свой живот. Там, внутри, все еще билось сердце их ребенка. Ребенка, который никогда не родится. Ребенка, который никогда не узнает, что такое безликие, что такое бешеные драконы, что такое проклятие крови.
— Все хорошо, Мы все вместе, — прошептала она. — Всегда.
Лава наступала. Стены рушились. Город, который был центром мира, превращался в пепел. Эйлара закрыла глаза и ждала, когда огонь поглотит ее, чтобы она могла присоединиться к брату и их ребенку в вечном забвении.
Валирия пала. И вместе с ней пали все.
Но где-то в глубине рушащегося мира, в самом сердце огня, безликие продолжали танцевать. Они смеялись. Они пели. Они меняли лица — теперь у них были лица Эйлара и Эйлары, нерожденного дитя, искаженные агонией...
----


#ужасы
Чёрная кровь
(Проклятие Деймона Блэкфайра)
Высокий уровень +18!

I. Слухи

В Дорне давным-давно... шептались, что принц Марон Мартелл построил Водные Сады не для того, чтобы порадовать жену, а чтобы запереть её в золотой клетке. Говорили и другое: будто бы за год до свадьбы Дейнерис Таргариен отвергла Деймона Блэкфайра — того самого, с Чёрным Пламенем, что оставил после себя семя ненависти, проросшее в роде, угасшем так же быстро, как и появившемся. И он никак не мог забыть, что его отвергли.
Слухи о Драконьей Ведьме ходили разные. Одни клялись, что она стара, как сама Валирия, и меняет лица, как змея — кожу. Другие — что она молода и прекрасна той опасной красотой, что заставляет мужчин резать себе глотки ради одного её взгляда. Третьи утверждали, что у неё нет лица вовсе, только дым и пепел под капюшоном.
Но все сходились в одном: если у тебя достаточно золота и достаточно ненависти, она придёт. И возьмёт плату не монетами, а тем, что дороже.
Деймон заплатил ей. Чем именно — неизвестно. Может, кровью. Может, памятью. Может, тем и другим.
Ведьма приняла дар и передала Неизвестному — тому, чьё имя не произносят, чьи алтари не украшают, чьи жрецы ходят в чёрном и молчат. И проклятие легло на дом Мартеллов тяжёлым, влажным, как дорнийская ночь.
А через ночь Деймон Блэкфайр умер. Сын поднёс ему чашу, и напиток оказался сладким. Сначала. Говорят, он улыбался, когда пил.

II. Джон

Джон Уотерс, хранитель древнего валирийского магического секретного оружия за семью печатями, и не имеющий от этого тоже именитой фамилии "Таргариен", видел сны.
Раньше он их не запоминал — просыпался с сухой головой и пустым сердцем, шёл на тренировочный двор, брал меч, разбивал соломенное чучело, возвращался, ел, спал. Простая жизнь бастарда, которому повезло родиться от принцессы и лорда-адмирала, но не повезло родиться до их брака.
Потом пришли сны.
В них была женщина с белоснежного серебряными волосами и глазами цвета фиолетовых сумерек. Она стояла в воде — по колено, по грудь, по горло — и вода вокруг неё краснела, густела, становилась вином. Она протягивала руку, и Джон шёл к ней, и когда касался — просыпался с колотящимся сердцем и влажными простынями, и с именем на губах, которое не имел права произносить.
Дейнерис.
Он видел её на турнире в Солнечном Копье — издалека, в ложе принца, рядом с Мароном. Она была бледна и молчалива, и что-то в её осанке было сломанное, как у птицы с подрезанными крыльями. Джон смотрел, как Марон наклоняется к ней, как его рука ложится на её бедро — слишком крепко, слишком собственнически — и почувствовал, как в груди что-то щёлкнуло.
Как замок.
В ту ночь ему приснилось, что он пьёт кровь из её горла.
Джейн заметила первой.
Она всегда замечала первой — это было её проклятие и её дар, быть той, кто видит трещины в стенах, которые все остальные считают целыми.
— Ты смотришь на неё, — сказала Джейн однажды вечером, когда они сидели в маленькой комнате, которую делили с детства. Свеча горела между ними, и её свет делал серебро волос Джейн почти белым.
— На кого? — Джон не поднял глаз от клинка, который чистил.
— Ты знаешь.
Он промолчал.
— Она замужем, Джон. За принцем Дорна. И она наша родственница, пусть и дальняя. Это...
— Что? — Он поднял глаза. И Джейн увидела в них что-то, от чего у неё похолодели пальцы. Не гнев. Не похоть. Что-то голодное. — Что это, Джейн? Скажи мне.
Она не смогла.
Письма начались через месяц.
Джон писал их по ночам, когда сны становились невыносимыми. Он не отправлял их — по крайней мере, так он говорил себе. Он складывал их в шкатулку под кроватью, и шкатулка наполнялась, и однажды Джейн нашла её, открыла, прочла первую строку — «Твои глаза — это цвет того часа, когда умирает день, и я не могу дышать, вспоминая их» — и захлопнула крышку так быстро, будто обожглась.
Подарки появились позже. Ленты. Кольцо с драконом, кусающим свой хвост. Флакон духов, пахнущих дымом и лимоном. Всё это Джон оставлял у дверей покоев Дейнерис, и служанки шептались, и двор смеялся, и Марон мрачнел с каждым днём.
— Твой брат сошёл с ума, — сказал Марон однажды, ворвавшись в комнату Джейн без стука. Его лицо было тёмным, как дорнийская ночь, и в глазах горело что-то, чего Джейн раньше не видела. — Он думает, что ему позволено ухаживать за моей женой.
— Он не... — начала Джейн.
— Восемь месяцев, — перебил Марон. Он подошёл к ней, и Джейн пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Восемь месяцев писем. Подарков. Взглядов, от которых моя жена не может спать. Если это не прекратится, я убью его. Слышишь? Я перережу ему глотку и повешу его кишки на стенах Солнечного Копья.
— Он просто завидует, — сказала Джейн, и это была правда, но не вся. — Он потерял фамилию. Таргариен. Он не может простить, что у неё есть то, чего у него нет.
— Толку в этой фамилии, — Марон усмехнулся, и усмешка была горькой. — Дети будут Мартелл. Мои дети. По моей линии. Её кровь растворится в моей, как вино в воде.
Джейн промолчала. Она думала о том, как Джон смотрел на Дейнерис, и о том, что она видела в его глазах.
Голод.
Марон становился невыносим.
Он не отпускал Дейнерис от себя ни на шаг — на пирах его рука лежала на её талии, на прогулках он держал её за локоть, ночью, по слухам, он запирал двери спальни на засов и ставил у входа двух стражников. Он требовал от неё отчёта за каждый взгляд, брошенный в сторону, за каждое слово, сказанное мужчине, за каждую улыбку.
— Ты думаешь, я не вижу? — кричал он однажды, и его голос разносился по коридорам. — Ты думаешь, я не знаю, что ты представляешь его, когда я тебя касаюсь?
Дейнерис молчала. Она смотрела на него своими светло-фиолетовыми глазами, и в них было что-то, от чего Марон отступал.
Что-то мёртвое.
Джейн видела это. Видела, как сестра, которой она никогда не была — только дальняя родственница, бастард, приживалка при дворе — угасает с каждым днём. Видела, как Дейнерис худеет, как её серебряные волосы тускнеют, как она часами сидит у окна, глядя на море, и её губы шевелятся, но слов не слышно.
И Джейн решила вмешаться.

III. Свидетель

— Ты должен увидеть это сам, — сказала однажды, не выдержав, Дейнерис, и её голос дрожал. — То, что он делает. Со своей сестрой.
Она стояла перед Мароном в его солярии, и серебряные волосы падали ей на лицо, и она ненавидела себя за каждое слово.
Марон смотрел на неё долго.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл и увидел, как твой брат...
— Да.
— Зачем?
Джейн сглотнула.
— Потому что если ты не увидишь, ты убьёшь его. А если убьёшь его, ты не узнаешь правды. А правда в том, что... — она замолчала, подбирая слова, — что он не просто безумен, Марон. Он одержим. И я не знаю, что с ним происходит, но я знаю, что это не он. Не совсем он.
Марон долго молчал. Потом кивнул.
Они шли по коридорам Солнечного Копья, и Дейнерис шла впереди, в платье служанки, с низко надвинутым капюшоном. Она не оборачивалась. Её руки были холодны, когда она касалась дверей, и Марон видел, как они дрожат.
— Сюда, — прошептала она.
Дверь в комнату Джейн была приоткрыта. Свет свечи выливался в щель, и вместе с ним — звуки.
Голос Джона. Низкий, хриплый, незнакомый.
— Дейнерис.
Марон замер.
Дейнерис — настоящая Дейнерис, та, что стояла рядом с ним, в платье служанки — закрыла глаза.
— Смотри, — прошептала она. — Прошу тебя. Смотри.
Марон заглянул в щель.
Джейн лежала на постели, и её серебряные волосы разметались по подушке, и её глаза были закрыты, и её губы были приоткрыты. Джон был над ней, и его руки двигались по её телу с той медленной, почти ритуальной тщательностью, которая не имеет ничего общего с желанием.
— Ты — она, — бормотал он, и его голос был как молитва. — Ты — пламя. Ты — кровь дракона. Я чувствую это в тебе.
Джейн не отвечала. Её лицо было бледным, почти серым, и она дышала так, будто каждый вдох давался ей с трудом.
Джон наклонился и поцеловал её шею — там, где билась жилка, тонкая и голубая под кожей. И потом Марон увидел, как его зубы сомкнулись.
Не поцелуй. Укус. Джейн вскрикнула — коротко, приглушённо, как птица, которой сломали крыло. Кровь выступила на её шее, тёмная, густая, и Джон припал к ране губами, и Марон слышал, как он пьёт.
Дейнерис рядом с ним издала звук — не крик, а что-то глубже, что-то, что шло из живота.
— Он делал это каждый раз, она рассказала мне сама, — прошептала она. — Каждый раз, когда приходил к ней и трогал ее не как брат, а... вот так. Он пил из нее, Марон. И я не могла остановить его. Я не могла даже двигаться.
Марон отшатнулся от двери.
Его лицо было белым.

IV. Ведьма

Дейнерис бежала.
Она не помнила, как оказалась в саду, как прошла через лабиринт живой изгороди, как спустилась по каменным ступеням к старому колодцу, который никто не использовал уже сотню лет. Она просто бежала, и слёзы текли по её лицу, и кровь — кровь Джейн — была на её платье, хотя она не касалась её.
Ведьма ждала у колодца.
Она была старой. Нет — она была вне возраста. Её лицо было как воск, в котором кто-то оставил отпечатки пальцев, и её глаза были белыми, как молоко, и её губы двигались, произнося слова на языке, который принцесса не знала, но понимала.
— Ты пришла, — сказала ведьма. — Я знала, что ты придёшь.
— Ты, — выдохнула её собеседница. — Это ты. Ты сделала это с ним.
Ведьма улыбнулась.
— Я не делала. Я только направляла. Мне заплатили, чтобы он видел сны. Чтобы он искал в крови сестры искру того, что потерял. — Она склонила голову набок, и в её белых глазах что-то блеснуло. — искру рода Таргариен. Настоящую. Законную. Если бы он поймал её — ту искру, что спит в жилах твоей... сестры... он вернул бы себе имя. Стал бы тем, кем должен был быть.
— Кто заплатил? — Дейнерис шагнула вперёд, и её руки сжались в кулаки. — Кто?
Ведьма засмеялась. Смех был как сухие листья под ногами.
— Мёртвый, — сказала она. — Мёртвый, который любил тебя так сильно, что предпочёл видеть тебя в аду, чем в объятиях другого.
Дейнерис замерла.
Деймон.
— Он заплатил, — продолжала ведьма, — и я приняла. Дар Неизвестному. Кровь за кровь. Боль за боль. Ты должна была мучиться, как мучился он. И ты мучилась, дитя. О, как ты мучилась!
Дейнерис хотела закричать. Хотела ударить её. Хотела сделать хоть что-нибудь, что угодно, чтобы остановить этот голос, эти слова, эту правду, которая была хуже любой лжи.
Но она не успела.
Рука схватила её за волосы и рванула назад.

V. Кровь

Марон держал её за волосы, и его лицо было искажено.
— Ты привела меня туда, — прошептал он. — Ты знала. Ты знала, что он делал с твоей сестрой, и ты привела меня туда, чтобы я увидел. Чтобы я...
— Чтобы ты понял, — выдохнула Дейнерис. — Марон, прошу...
— Понял что? — Он рванул её волосы сильнее, и она вскрикнула. — Что ты защищаешь его? Что ты хочешь, чтобы я его простил? Ты стояла там и смотрела, как он пьёт кровь твоей сестры, и твоё лицо было... — он запнулся, и его голос сорвался, — твоё лицо было спокойным. Как будто ты видела это сотню раз. Как будто это...
— Потому что я видела! — закричала она. — Сотню раз! В своих снах, Марон! Он приходил ко мне во снах, и я не могла проснуться, и он пил из меня, и я чувствовала это, и...
Марон замолчал.
Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Что-то ломалось.
— Ты защищаешь его, — сказал он наконец. Голос был тихим. Мёртвым. — Даже сейчас. Ты стоишь здесь, в саду, с ведьмой за спиной, и ты защищаешь его. Не свою сестру. Не себя. Его.
— Нет, — прошептала Дейнерис. — Нет, Марон, прошу тебя...
Он выхватил кинжал.
Лезвие блеснуло в лунном свете — тонкое, острое, дорнийское, то самое, которым он перерезал горло человеку, оскорбившему его мать, когда ему было шестнадцать.
— Я любил тебя, — сказал он. — Я построил для тебя сады. Я дал тебе имя. Я дал тебе всё.
— Марон...
— И ты выбрала его. — Он улыбнулся, и улыбка была страшнее любого крика. — Даже когда его не было. Даже когда он был безумен. Ты выбрала его.
Дейнерис открыла рот, чтобы закричать.
Кинжал вошёл ей в горло.
Кровь хлынула — горячая, солёная, тёмная. Дейнерис упала на колени, и её руки взметнулись к шее, и пальцы окрасились красным, и она смотрела на Марона снизу вверх, и в её глазах не было страха.
Только облегчение.
Марон смотрел на неё секунду. Две. Три.
Потом он поднял кинжал и перерезал собственное горло — одним движением, от уха до уха, как учили в Дорне.
Он упал рядом с ней, и их кровь смешалась на камнях, и ведьма стояла над ними и смотрела, и её белые глаза были пусты.

VI. Джон

Он нашёл их через час.
Служанка пришла в комнату Джейн, где Джон всё ещё сидел на краю постели, глядя на сестру, которая дышала — едва-едва, но дышала — и сказала:
— Принц мёртв. Принцесса мёртва. В саду. У колодца.
Джон не помнил, как спустился. Не помнил, как бежал через лабиринт. Помнил только, как увидел их — Марона, лежащего на спине с открытыми глазами, и Дейнерис, свернувшуюся клубком, как ребёнок, с руками, прижатыми к груди.
Её кровь ещё не остыла.
Он опустился на колени рядом с ней. Его руки дрожали, когда он касался её лица, её волос, её губ. Она была холодной. Такой холодной.
— Я не... — прошептал он. — Я не хотел...
Он не знал, что говорит. Не знал, кому. Может, ей. Может, себе. Может, тому богу, чьё имя не произносят.
Он поднял её на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, как будто что-то внутри неё уже ушло, уже испарилось, оставив только оболочку.
И он понёс её обратно
Джейн лежала там же, где он её оставил. Её глаза были открыты, и она смотрела в потолок, и её губы шевелились беззвучно.
— Джон, — выдохнула она, когда он вошёл. — Джон, что...
Он не ответил.
Он положил тело Дейнерис на пол. Он взял кинжал — тот самый, что торчал из горла Марона, он вытащил его, вытер о своё бедро, и теперь он был в его руке.
Он разрезал её — Дейнерис — от горла до груди. Разрез был аккуратным, почти хирургическим, и его руки больше не дрожали. Он видел, как внутри неё что-то блестит — тёмное, густое, как вино, которое наливают на поминках.
Кровь.
Он собрал её в чашу — простую глиняную чашу, которую нашёл на столе. И потом он подошёл к Джейн, и поднял её голову, и поднёс чашу к её губам.
— Пей, — сказал он. — Пей, Джейн. Это она. Это она.
Джейн пыталась отвернуться. Пыталась сжать губы. Но он был сильнее, и кровь текла в неё, и она кашляла, и давилась, и глотала, и слёзы текли по её лицу.
Он поил её, пока чаша не опустела.
И потом он сел на пол рядом с двумя телами — сестрой, которая дышала, и женщиной, которую он любил, которая больше не дышала — и стал ждать.

VII. Свидетели

Их нашли утром.
Служанка, пришедшая с кувшином воды. Двое стражников, прибежавших на её крик. Потом — мейстер, потом — капитан гвардии, потом — весь двор, и все они стояли в дверях и смотрели, как Джон Уотерс сидит на полу, весь в крови, и рядом с ним лежит выпотрошенная принцесса, а его сестра — бледная, едва живая, с окровавленными губами — шепчет что-то, чего никто не может разобрать.
Джон поднял глаза.
— Она вернулась, — сказал он. — Я вернул её. Кровью. Я вернул...
Капитан гвардии шагнул вперёд.
— Возьмите их, смерть вампирам, — сказал он.
Ведьма пришла ночью.
Она прошла мимо стражников, и они не увидели её. Она прошла сквозь стены, и стены не заметили. Она вошла в камеру, где сидели Джон и Джейн — связанные, избитые, ожидающие суда, который должен был состояться на рассвете.
— Время, — сказала она.
Джон поднял голову.
— Ты, — прошептал он. — Ты сделала это. Ты...
— Я дала тебе то, что ты хотел, — сказала ведьма. — Ты хотел её. Ты получил её. В крови. В теле. В сестре. — Она улыбнулась. — А теперь я даю тебе жизнь. Не потому что ты заслужил. А потому что у вас должок перед Неизвестным.
Она подняла руки.
Слова, которые она произнесла, были старыми — старше Валирии, старше драконов, старше самого времени. И когда она закончила, в камере стало тихо.
А потом Джон посмотрел вниз и увидел, что его руки — не руки. Лапы. Белые, пушистые, с розовыми подушечками.
Он попытался закричать, но из горла вырвался только писк.
Они бежали.
Два белых кролика — один крупнее, другой меньше, с окровавленной шерстью на морде — неслись через поля, через леса, через дорнийские пустоши, и за ними гнались люди с факелами и собаками, и собаки сбивались со следа, потому что от кроликов не пахло кроликами. От них пахло кровью и чем-то ещё, чем-то древним, от чего шерсть вставала дыбом даже у самых свирепых псов.
Они бежали три дня.
На четвёртый ведьма нашла их в норе под корнями старого дуба. Она подняла их за уши — сначала одного, потом другого — и посмотрела в их глаза, и в её белых глазах не было ни жалости, ни злобы.
— Довольно, — сказала она.
И чары спали.
Джейн лежала на земле, и её тело было телом женщины, но что-то в нём было не так. Её живот был твёрдым, округлым — слишком округлым для той, кто не ела уже много дней. Её кожа была серой, как пепел, и её глаза, когда она открыла их, были мутными.
Джон смотрел на неё.
— Ты, — сказал он.
— Я, — согласилась ведьма. — Ты должен мне. Я спасла тебя от топора. Я дала тебе бежать. А теперь...
— Что теперь? — Джон встал, и его ноги дрожали. — Что ты хочешь?
Ведьма указала на живот Джейн.
— То, что растёт в ней. Оно началось в ту ночь, когда ты пил из неё. Оно началось в ту ночь, когда ты впервые влил в неё кровь той, другой в своём сне. Оно будет... интересным. Отдай его мне. В ученики. В услужение. И я оставлю вас в покое.
Джон посмотрел на сестру. На её лицо, которое было так похоже на лицо Дейнерис — те же серебряные волосы, те же светло-фиолетовые глаза, та же линия подбородка. Он смотрел на неё и видел не её.
Он видел ту.
— Нет, — сказал он.
Ведьма моргнула.
— Нет?
— Нет. — Джон шагнул вперёд. — Я не отдам тебе ребёнка. Я не отдам тебе её. Я не отдам тебе ничего.
Ведьма смотрела на него долго. Потом засмеялась.
— Глупец, — сказала она. — Ты уже отдал всё. Ты отдал её кровь. Ты отдал её тело. Ты отдал её смерть. Ты думаешь, ты ещё что-то значишь?
Она повернулась и ушла. Просто ушла, растворилась в тенях, и её смех ещё долго висел в воздухе, как дым.
Джейн умирала.
Джон видел это. Видел, как её дыхание становится всё тише, как её пальцы холоднеют, как её глаза стекленеют. Он держал её за руку и смотрел на её лицо, и в этом лице он искал другое лицо.
Он не находил.
— Я не... — прошептала Джейн. — Я не она, Джон. Я никогда не была ею.
— Я знаю, — сказал он.
— Тогда почему...
Он не ответил.
Он отпустил её руку. Он встал. Он посмотрел на неё сверху вниз — на женщину, которая была его сестрой, которая была его кровью, которая была его сообщницей в безумии, которое он сам создал.
— Потому что ты была близка к ней, — сказал он. — Ты была почти. И я думал... я думал, что если я буду держать тебя достаточно крепко, достаточно долго, достаточно глубоко... она вернётся. А теперь её нет. Прости, но я не вижу смысла оставаться рядом больше.
Джейн закрыла глаза.
Джон ушёл

VIII. Фантом

Ведьма вернулась через час.
Джейн лежала там же, где он её оставил — на земле, под дубом, с животом, который поднимался и опускался всё медленнее и медленнее.
— Он бросил тебя, — сказала ведьма. Это был не вопрос.
Джейн не ответила.
— Я могла бы тебя спасти, — продолжала ведьма. — Но не буду. Ты нужна мне не как женщина. Ты нужна мне как сосуд.
Она опустилась на колени рядом с Джейн и положила ладонь на её живот. И Джейн почувствовала, как что-то внутри неё шевельнулось — не ребёнок, не совсем ребёнок, что-то другое, что-то холодное и голодное.
— Неизвестный, — прошептала ведьма. — Тот, чьё имя не произносят. Тот, кто ждёт в темноте. Он возьмёт то, что осталось.
Тень сгустилась.
Джейн увидела — или ей показалось, что увидела — фигуру. Высокую, тонкую, без лица. Она пахла мокрой землёй и старыми костями и чем-то сладким, тошнотворно сладким, как цветы на могиле.
Фигура протянула руку.
И коснулась живота Джейн.
Она не закричала. Не смогла. Горло сжалось, и воздух вышел из лёгких, и внутри неё что-то лопнуло — не больно, нет, хуже, чем больно, пусто, как будто из неё вынули что-то важное и оставили только оболочку.
Она почувствовала, как ребёнок — тот, что рос в ней, тот, что был зачат в крови и безумии — умирает. Не рождается. Умирает. Медленно, тихо, как свеча, которую задувает сквозняк.
Джейн упала набок.
Её глаза остались открытыми, но в них больше не было ничего. Ни страха, ни боли, ни надежды. Только пустота.
Ведьма встала.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо

IX. Пепел

Джон Уотерс провёл три года в выжженных землях Валирии.
Он не помнил, как туда попал. Не помнил, зачем. Он просто шёл, и ноги несли его, и перед ним расстилалась земля, чёрная от древнего огня, и воздух был горячим и сухим, и дым поднимался из трещин в земле, как дыхание спящего зверя.
Он пил вино.
Только тёмно-красное. Только густое. Только то, что оставляло на губах вкус железа и соли. Он пил его из горла, из чаши, из сложенных ладоней, и иногда, когда напивался достаточно, ему казалось, что это не вино.
Ему казалось, что это она.
Он тратил золото на девиц только с валирийской внешностью — серебряные волосы, фиолетовые глаза, бледная кожа. Он находил их в тавернах, в борделях, на рынках, где они продавали себя за медяки, и он платил, и он брал их, и он закрывал глаза, и он представлял Дейнерис.
Иногда, в темноте, когда девица спала рядом с ним, он наклонялся к её шее и вдыхал. Кожа. Пот. Дешёвые духи. Ничего.
Он не кусал их.
Он больше не мог.
Что-то в нём сломалось в ту ночь, когда он влил кровь своего наваждения в горло сестры. Что-то, что делало его им — тем, кто был одержим, тем, кто был голоден, тем, кто был безумен — умерло вместе с ней.
Осталась только пустота.
Он нашёл её случайно.
Шёл через рынок в одном из городов на краю Дымного моря — название он не запомнил, да и не пытался. Палатки, крики торговцев, запах специй и гнили. Он не смотрел по сторонам. Он просто шёл.
И потом остановился.
Она лежала в переулке между двумя домами. Её волосы были серебряными — когда-то. Теперь они были серыми от пыли, свалявшимися, спутанными. Её лицо было раздутым и потемневшим, и кожа отслаивалась на щеках, и глаза — те самые глаза, которые он видел в своих снах, которые он искал в каждом лице, которые он пил из чаши — были открыты и пусты.
Дейнерис.
Не та, другая. Не Джейн. Не девица из борделя. Настоящая.
Он стоял и смотрел на неё, и время растянулось, и рынок вокруг замолчал, и остались только он и она, и запах разложения, и что-то ещё — что-то, что поднималось из глубины его груди, из того места, где когда-то был голод... Он шокированно отпрянул от осознания бездны своего падения в безумие и...И упал физически, на острые колья в яме, что пронзили его грудь и выпустили темную кровь.


Рецензии