Бройлер

Мы до сих пор не решаемся назвать книгой первый продукт нашего творчества, до сих пор говорим:"как мы написали об этом в нашей Езулатко ". Я не буду описывать, как к нам пришло название этого нового произведения, нудно этим заниматься. Вся прелесть этого названия и подназвания (для нас «прелесть», ясное дело) заключается в невинной уловке, связанной со словом " Гроссбух ". Ведь "бух" по-немецки "книга". А звучит вполне по воннегутовски: также плотоядно, как и " Бойня N 5". И так мы приобретаем законное право пользоваться термином -  книга. Эта наша новая книга, какой бы величины она ни была, в каком жанре ни была бы написана. Наша новая книга под гордым названием" Бройлеры". Вместо привычного термина "Глава I" мы будем использовать словечко "Бройлер № I, II "и т. д.
13 октября 2026.
Бройлер № I.
Он посвящён двоюродной сестре Сергея по материнский линии. В конце августа с. г. ей исполнилось 83 года. Живёт она в Донецке. Живы и живут с ней её муж и дети, сын и дочь. Так получилось , что виделись мы с ней не часто. Сблизились мы в конце жизни, когда других родных уже не осталось. И сестра и муж её всю жизнь протрудились инженерами в промышленных структурах, входящих в нынешний Газпром. Они давно на пенсии. Вернёмся к обстоятельствам наших встреч. Детство и юность я оставлю в покое, коснусь эпизода рождения их первого ребенка, дочери (сейчас ей чуть за 60). Всё это я описываю со слов моей матери, я там не присутствовал. Ребёнок родился здоровый и жизнерадостный, но с дефектом развития, впрочем, вполне заурядным .У девочки была двусторонняя гипоплазия (недоразвитие) тазобедренных суставов. Молодая мама погрузилась в пучины безысходного отчаяния, она забилась в уголок и твердила: «Я родила урода». Никакими силами невозможно было ей доказать ненормальность этой реакции. Ни домашние советчики, ни многочисленные врачи не могли убедить её в том, что это достаточно легко исправимое нарушение. За дело взялся молодой отец. Талантливый инженер и золотые руки. Он с лету понял что нужно смастерить, за несколько часов изготовил великолепные лубочки. А далее терпеливый уход, массаж, упражнения. Девочка встала на ножки в обычное время, будто ничего и не было. Но реакцию матери должным образом не оценили. Это сделаю теперь я, через многие годы, с высоты своего человеческого и врачебного опыта. И сделаю я это, проведя очень простенькие аналогии. Сам я не воевал, но всегда интересовался военной психологией, в частности, поведением человека в бою. Что бы не говорилось на этот счет, лейтмотивом поведения в этом случае является страх. Но страх бывает двух видов. Есть страх парализующий и есть страх активизирующий. В первом случае человек замирает и теряет способность к любому движению (соляной столб), во втором человек мечется, судорожно ищет надежное убежище. Внешне первая категория являет эпическую картину ужаса. Второй же отчаянно ищет выход из создавшегося положения. А теперь вернемся к реакции матери на патологию ребёнка. Молодая мать бессильно отстраняется от проблемы, впадая в непродуктивное отчаяние. А вот реальную помощь больному ребёнку оказывают уже другие руки. Это они массируют ножки, прилаживают лубки, удерживают младенца в нужном положении. И всё потихоньку идёт на поправку. И какой же внутренний ответ готовит молодая мама своему ребенку, так волшебно выздоравливающему. Из её сознания начисто исчезают те, другие руки, добившиеся такого успеха. "Это моя любовь спасла тебя! " твердит мамочка и будет твердить это всю жизнь. И что в результате? А в результате вырастает дочь, намертво прикованная к этой материнской любви, навсегда, до старости остающаяся любящим и любимым Ребёнком. Так и не проживёт дочь женскую судьбу, обреченная на одиночество, незамужество и бездетность. Сына её, как и дочь, я ни разу не видел. Лишь однажды, на фотографии. На фото был мальчишка лет 12-13-ти, глаза выпучены, рот открыт в пылу, как это бывает, какого-то спора, указательный палец направлен в небо, как аргумент правоты. Полемика вокруг состояния здоровья этого мальчугана послужила причиной раздора между мной, уже тогда опытным врачом, и моей сестрой. Зайдя как-то к матери, я застал её за письмом к племяннице. Письмом сочувственным, успокаивающим. Сестра плакалась, что никто не может поставить правильного диагноза её больному сыну, никто не может сказать, есть ли у него эпилепсия. Я уже давно был посвящён в эту проблему, и ответ на неё у меня сформировался. Я взял у матери недописанное письмо и приписал: "Ребята, прекратите эту суету вокруг эпилепсии. Нет там её и никогда не будет. У вашего парня просто повышенная реактивность, он черт угорелый и не более, а вы его кормите транквилизаторами. Он через год у вас превратится в вялую тряпку. Оставьте вы его в покое. Если за такой длительный период наблюдения и настороженности не было ни одного припадка, так их и не будет никогда, как бы вы их не опасались". Мать была со мной полностью согласна. Письмо было отправлено. Сюрпризом для меня была реакция моей сестры. Она попросила мать передать мне, что я проявил к её ребенку полное бездушие. На этом наши отношения прервались на многие годы. Представьте себе, меня даже не поздравляли с днем рождения. А ведь я дал ей разумный медицинский совет. Он полностью базировался на моих знаниях и опыте. Эпилептик никогда не бывает суетным, излишне подвижным, он всегда подчёркнуто спокоен и корректен. Вспомните Достоевского, книги которого перенасыщены страстями. Но диктовал он их спокойным голосом. Писатель-эпилептик, внешне производивший впечатление тихони. Вот так и второй раз подвела мою сестру её чрезмерная вера в свои внутренние ощущения. Здесь я все-таки позволю себе вернуться к своей врачебной рекомендации. Безусловно она верна - это подтверждается отсутствием эпиприпадков в его последующей жизни. Оправдана здесь и смелость моей рекомендации, т. к. она строилась целиком на сочетании врачебной логики и интуиции. Однако, за кадром моего решения остался полностью мною проигнорированный некий психофизиологический феномен, который совершенно справедливо мог трактоваться как аура эпилептического припадка. Я просто отмёл этот феномен, отмёл полностью. Но он так и остался не проясненным. Жизнь нашего молодого человека сложилась вполне благополучно. Он успешно окончил политехнический институт, стал кандидатом технических наук и в дальнейшем занимался и занимается научно- педагогической деятельностью. Он был женат, у него есть дочь. Но семейная жизнь не заладилась. Он вернулся к маме, а жена с дочерью отбыли в иные края. И нынче моя сестра говорит о нём с оттенком неудовольствия, как о человеке лишившим её общения с ненаглядной внучкой. Не замечает она одного, главного - её многолетняя тряска над здоровьем любимого сына сформировала из него подлинного маменькиного сынка. Редкая женщина выдержит брак с таким мужчиной. Вот так, около сорока лет назад произошла моя размолвка, нет, скорее, это был разрыв, моих отношений с сестрой. С первой моей женой сестра познакомилась, когда тот мой брак формально был крепок и нерушим. Трещины в нём были очевидны только мне одному, а тогда я на сей счёт помалкивал. Может быть теперь я кое-что и преувеличиваю, но мне сразу бросилось в глаза, как быстро, чрезвычайно быстро возникла дружба, и не просто дружба, а прямо-таки восторженное слияние этих молодых женщин. Будто они вместе с ясельного возраста. Встречи были редкими, но в них - объятия, поцелуи, умиление, полнейшее взаимопонимание. Окружающим предлагалось не меньше, как восторгаться этой новой, столь всеохватной дружбой-любовью. Наше тогдашнее, советское общество было очень хитро устроено. Мы ведь все прекрасно понимали, что в нём есть и классовые и экономические различия. Но замечать это не рекомендовалось. Нельзя было замечать богатство начальника, его барственное, а порой и хамское отношение к нижестоящим. Ни в коем случае, мы все равны! Всем нам всегда чего-то не хватает, но в равенстве, в равенстве - наша сила. Однако каверзность этих различий в их региональной проявляемости. Проще говоря , Москва - это столица, Олимпийские вершины, а Донецк - как был чумазой шахтерской периферией, таким и останется навсегда. Так вот, этими самыми региональными различиями, как экономического, так и культурного порядка, в дружбе наших дам и не пахло. И я уверен, что это так и по сей день. Старушки лихо пользуются всеми современными средствами коммуникации, ради того, чтобы дышать одним воздухом. Мои отношения с сестрой восстановились с началом войны киевских властей с мятежным Донбассом. Я не мог не выразить сестре и её семье солидарность с ними в эти тяжёлые времена. И мой посыл был радостно принят, и я вновь оказался любимым братом. Сестра знала о моей жизни много больше, чем я мог предполагать. Она и не скрывала источник информации, все только оттуда, от моей бывшей. Никакой злокозненности в этой её информированности не наблюдалось, и мне легко было быть достаточно откровенным с сестрой. Я рассказывал о наших проблемах, болезнях и печалях родному мне человеку. Не удержался и рассказал и о главной своей боли - о сыне. Сестра горячо сочувствовала, призывала к успокоению, просила не раздувать пожар ненависти. Ведь вы такие хорошие мальчики, ведь у вас такие тонкие души и т. д. и т. п. Успокойтесь и время все исправит, не бывает по-другому. А я все разрывался в просьбе: «Помоги мне сестра, вразуми его. Ведь он заблокировал все связи со мной, я лишён возможности даже на помощь его позвать. Соединись ты с ним, расскажи ему, как я мучаюсь от невозможности хоть словом с ним обмолвиться». И, представьте, мне даже обещали это сделать (впрочем, как-то не очень определённо) . Главное -  понять, как сделать это максимально не травматично, ведь Витя такой хороший мальчик! И каждый раз я убеждался, что сестра и пальцем не пошевелила в этом благом деле. Наташа мне сразу сказала: «Не обольщайся. Не будет она этого делать. Перестань теребить старуху, она же скоро завоет или инфаркт схватит от твоего нажима. И мне, кстати, эта твоя страстность тоже не по нутру. Мне за тебя больно, я не могу видеть, как ты безрезультатно унижаешь себя, пытаясь раз за разом добиться того, что не случится никогда!». Всё- таки, неповторимый она человек, моя Наташка. Полсотни лет мы идём бок о бок по жизни. А я все удивляюсь, как это у неё всё так получается? И долго-долго до меня доходит, что родила её и воспитала женщина, часто повторявшая:" Никогда не заедай чужую жизнь ". А я всё в раздражении: ведь я же сестру не к злу призываю, а к доброму, Божескому поступку, милостыню прошу мне подать. А Наташа в ответ: «Значит не считает она тебя достойным этой милости. И поэтому и оставь её в покое. Она по совести поступает, по своей совести. А ты её жизнь грызешь, кусаешь её беспокойством своим, которое ей больной старухе совсем не нужно. Сам решай свои проблемы». И я перестал терзать сестру. Хватит друг другу в любви клясться. Буду поздравлять её с днём рождения и новым годом. По коню и корм.
Бройлеры № II,III,IV.
Не скрою от читателей, что работа над бройлером №I доставила мне, Сергею, немало творческого, писательского удовольствия и удовлетворения. И когда Наташа перечитала мне все, написанное нами от начала до конца, в душе моей расцвели цветы радости и освобождения. Я вновь почувствовал в душе ликование освобождённого духа, т. е. то, что так редко посещало меня в моей длинной и долгой жизни. И вновь повторился во мне дважды описанный в «Езулатко» феномен Шестого дня. И опять я прилёг отдохнуть и уснул. И сон мой был радостный и безмятежный. С этим же настроением я приступил к предварительной работе над Бройлером № II. Я предполагал рассказать в нём о своей бывшей жене, о своём первом браке. Маячили также Бройлеры № III и IV, в которых я предполагал воздать своему покойному брату, а последний - IV, человеку который считался главным другом моей жизни. И его уже нет на свете. И тут два великих открытия настигли меня на этих путях. Я понял, что я не обладаю главным писательским свойством - графоманией. К. Паустовский в своей Повести о жизни замечательно описал творческие муки такого, несомненно, крупного писателя, как И. Бабель. Бабель мучился желанием и необходимостью писать коротко и ёмко, по другому он не хотел. По сему Бабель уникален и в «Одесских рассказах» и в «Конармии». Словом, мы знаем кем был Харламов, но мы знаем и, кем был Бабель, но графоманом он точно не был. Второе. Я почувствовал, что писать об этих людях я не хочу. Вот для Наташки у меня припасено немало вкусняшек, и слов на неё я готов потратить сколько угодно. А почему? Мы вместе уже пятьдесят лет, но никогда она не предавала меня. А те предавали, да не раз. Да делали это звонко, с ликованием предательства. А мне оставалось только утереться. Так вот, не хочу я вспоминать о своей бывшей, имени её вспоминать не хочу. Не хочу вспоминать о своих ухаживаниях за ней, о своей нежности, о широком раскрытии своей души, о своей мучительной жалости к ней. Все это было, но как же мне теперь тошно и противно от всего этого. Я женился будучи ещё студентом, но брак мой начал потрескивать с окончанием института. Я много и жадно читал по профессии, по профессии в широком смысле этого слова, по смежным медицинским специальностям. Я много читал по медицинской деонтологии, медицинской психологии, сексологии и сексопатологии, по учению о неврозах, в том числе и сексуальных. Видимо оттуда и пошла моя любовь к Фрейду, к психоанализу Фрейда, любовь и преклонение перед этим человеком. Для меня он навсегда самый великий врач, учёный и писатель. И я диву даюсь , как это пресловутый Нобелевский Комитет обошёл его своими медальками по всем этим дисциплинам. Волей-неволей мне приходилось анализировать сексуальные аспекты собственного брака, анализировать врачебно. И я вынужден был объективно констатировать. Я совершенно здоров, а вот жена моя страдает выраженным сексуальным неврозом. И помочь-то я ей ничем не могу, потому что она моей помощи активно не хочет. Есть один маленький человеческий закон. Если тебя где-то не хотят, найди место, где хотят. Вот я и отправился туда, где хотят. Я отправился к Наташке. Не буду я писать эти три оставшихся Бройлера. Расхотелось увековечивать предателей.
Пусть книга будет равна 1,5 Бройлерам. Ставлю точку.