Зураб Церетели

Ссылки на мои авторские страницы Стихи.ру и Проза.ру:

https://stihi.ru/avtor/muzyka82

http://proza.ru/avtor/odry1006




Бывают дни, которые с самого утра знаешь — они будут особенными. Вот такой день случился у меня на днях.
Был день рождения Михаила Исаевича Танича. Я поехала на Ваганьковское кладбище — положила цветы, постояла молча у могилы. Ветер был тихий, свет мягкий, вокруг — та особенная тишина, в которой начинаешь слышать себя. И почему-то именно там я стала думать о людях, которые что-то оставили после себя. Не обязательно громкое, не обязательно каменное. Просто что-то настоящее. Песни, которые до сих пор поют. Слова, которые помнят.
А потом я вышла за ворота, и день продолжился — светлый, тёплый, какой-то особенно мягкий. Я шла неспешно, никуда не торопясь, и ловила себя на том, что улыбаюсь просто так. Мастерская Зураба Церетели оказалась совсем рядом — двадцать минут пешком, буквально по прямой. Большая Грузинская, 15 — самое сердце Грузинской слободы.
  Первое, что понимаешь, когда заходишь — это не просто мастерская. Это целый мир, в котором живут сотни, тысячи работ. Три этажа, набитые до отказа: живопись, графика, эмаль, скульптура — большие и маленькие, законченные и брошенные на полпути. Всё это дышит, всё хранит след руки. Среди холстов и эскизов чувствуется какая-то живая, почти детская энергия — будто художник только что вышел на минуту. А во дворе — скульптуры. Куда ни повернёшься — ещё одна. Модели памятников, которые стоят по всему миру, и работы, которых больше нигде не увидеть. Масштаб чувствуется только когда стоишь рядом.
 Я ушла под большим впечатлением. Была потрясена и, честно говоря, приятно удивлена.
А теперь давайте порассуждаем. Почему же его так многие не любят?
 Церетели — пожалуй, самый критикуемый скульптор современной России. Памятник Петру I называют одним из самых уродливых сооружений Москвы. Про Колумба во Франции писали, что он похож на комиссара из фильмов с Луи де Фюнесом. Монумент 11 сентября не приняли американцы — в итоге он оказался брошенным на заброшенном причале, никому не нужный.
Но если разобрать эти упрёки по слоям, картина окажется сложнее.
 Первый слой — политический. В девяностые Церетели был «придворным скульптором» Лужкова. Заказы шли потоком. И критиковали тогда зачастую не сами скульптуры, а саму систему: кто ближе к власти, тот и получает крупный заказ. Ругать Церетели означало ругать официальный вкус Москвы.
Второй слой — собственно художественный. Масштаб, пропорции, та почти агрессивная навязчивость, с которой эти вещи существуют в пространстве. Это действительно многих раздражает. И тут можно спорить бесконечно.
 А есть и третий слой, самый неудобный. Ощущение, что со временем его творчество превратилось в чистый бизнес. Не от души — на заказ. Без вдохновения. И это чувствуется особенно остро именно в мастерской, где рядом соседствуют вещи, сделанные по внутреннему порыву, и вещи, сделанные потому, что «надо». Первые живые, тёплые, неровные. Вторые — правильные, гладкие, пустые. И вот это соседство, оно, пожалуй, и есть самое болезненное. Не только для зрителя, но и для самого художника, наверное.
 Когда человек оказывается заперт в роли «поставщика государственных монументов», вдохновение почти неизбежно перемалывается ритмом заказов. Церетели и сам говорил: «Критика была всегда, ни один художник от неё не ушёл». Это правда. Но не вся правда. Часть критики — зависть, часть — политика. А часть — про искренность. И от этой части уже никуда не деться.

Так стоит ли идти? Стоит. И я рекомендую.

Не потому, что вам обязательно понравится. Скорее наоборот — вы можете стоять во дворе и морщиться, как я, думая: «Ну куда столько?» Но это «слишком» само по себе — опыт. Мастерская сама по себе — больше, чем любая отдельная его работа. Художник, который шестьдесят лет работает непрерывно — хорошо или плохо, неважно, — уже сам по себе явление. Странное, почти героическое.
Я шла туда после кладбища, после тишины и цветов. И ушла с ощущением, что жизнь — она вот такая: огромная, противоречивая, местами нелепая, местами гениальная. И всё это рядом, в двадцати минутах друг от друга. Тишина и грохот. Память и забвение. Песни, которые остались, и памятники, которые спорят сами с собой.
 А вечером, уже дома, я включила старую запись группы «Лесоповал». И знаете — стало тепло.
Мы все что-то оставляем после себя. Кто-то песню, кто-то бронзового гиганта, кто-то просто тихое воспоминание в чьём-то сердце. Важно не то, сколько этого будет. Важно — чтобы оно было настоящим.