вишнёвый штрудель

Марк родился в семье, где могли купить практически всё. Поэтому о том, что не всё продаётся, его родители узнали раньше многих.
У него не было ног, а из двух рук развилась только правая. Врачи долго объясняли, что произошло. Отец задавал вопросы, мать плакала. Потом появились другие врачи, другие объяснения. Марк вырос, а взрослые всё ещё спорили о причинах. Дома его по-прежнему звали Мариком.
К двадцати шести годам у него были удобная электрическая коляска, комната с выходом в сад и библиотека, которую собирали по его спискам. Книги он выбирал сам. В остальном желающих помочь всегда находилось больше, чем требовалось.
— Мы сегодня хорошо покушали? — спрашивала новая сиделка.
— Я-то хорошо. А вы? За вас сильно переживаю.
Сиделка жаловалась матери, что у молодого человека трудный характер.
Характер действительно был не подарок. Марк любил спорить, не переносил сюсюканья и иногда нарочно говорил резкости, чтобы с ним наконец поссорились как с обычным человеком. Но ему чаще прощали. И это было особенно обидно.
Он много читал. Знал, как признавались в любви в эпоху Ренессанса, как изменяли в двадцатом и как страдали в обоих. Собственного опыта не было.
Однажды ночью Марк зарегистрировался на сайте знакомств. Имя оставил своё. Возраст тоже. С фотографией возникли затруднения.
Сначала он выбрал снимок из своей беседки рядом с бассейном. Посмотрел на себя, обрезал нижнюю часть фотографии, потом ещё немного. В конце концов осталось одно лицо. Марк закрыл снимок.
Через полчаса в его анкете появился молодой мужчина с красивыми плечами и лёгкой улыбкой человека, которому ничего не мешало встать и уйти.
О себе Марк написал: «Люблю читать книги. Не люблю, когда спрашивают, зачем».
Рахель ответила на следующий вечер:
«А инструкция к посудомоечной машине тоже книга? Тогда у меня к вам есть предложение, я в технике не разбираюсь и не понимаю, куда нажимать».

                ***

Рахели было шестьдесят три года. Тридцать пять она указала без особых расчётов: сорок показалось много, тридцать — уже совсем бессовестно.
Всю жизнь она проработала бухгалтером. Чужие недостачи находила быстро. С собственной жизнью баланс не сходился.
Муж ушёл давно. В первое время Рахель говорила «к другой», потом просто «ушёл», а спустя несколько лет перестала упоминать его вообще. Осталась привычка покупать слишком много сладостей.
На сайте она оказалась от скуки, в чём сама себе не признавалась. Скучать в её возрасте полагалось по внукам, отдыху в Болгарии или покойным родственникам. По мужчине было как-то неловко.
Свою фотографию Рахель тоже сначала поставила. За три дня ей написали продавец сомнительных лекарств — БАДов и женатый мужчина, желавший встретиться немедленно. Оба обещали улучшить её жизнь.
Тогда она заменила снимок.
Женщина на новой фотографии была хороша без всяких оговорок. Рахель посмотрела на неё и сказала:
— Ну, дорогая, теперь работай.
И та познакомилась с Марком.

                ***

Вначале они осторожничали, а потом пошла переписка.
Марк не рассказывал о семье и деньгах. Рахель следила за возрастом. Приходилось помнить, в каком году она якобы окончила школу и какие фильмы могла смотреть в детстве. Однажды она написала: «Помню, когда эта картина только вышла…» Перечитала и быстро добавила: «Мама рассказывала».
В другой раз Марк спросил, почему она выбрала мужчину на девять лет младше себя.
Рахель долго смотрела на вопрос.
«Надеюсь перевоспитать», — ответила она.
«Поздно. Я уже читаю без разрешения».
Они начали переписываться каждый вечер.
Потом — по утрам.
Через несколько месяцев Марк уже знал, что Рахель пьёт остывший кофе, потому что, пока он горячий, обязательно найдётся какое-нибудь дело. Что она не любит субботние вечера. Что на работе у неё есть женщина, которая говорит «мы посоветовались», когда сама что-нибудь решила.
Рахель знала, что Марк не спит до двух. Что он сердится, когда переставляют его книги. Что иногда замолкает посреди разговора и возвращается совсем другим — коротким, раздражённым.
«Болит что-нибудь?» — спросила она однажды.
«Да».
«Хочешь рассказать?»
«Нет».
«Хорошо. Тогда я расскажу, как сегодня потеряла очки».
Очки оказались у неё на голове. Марк впервые за тот день рассмеялся.
Они почти не говорили о встрече. Жили в разных концах большого Тель-Авива, и это некоторое время служило удобным объяснением. Потом у Рахели началась отчётность. У Марка появились дела. Хотя на самом деле были проверки в медицинском центре «Хадасса».
— Очень занятая женщина, — сказал он однажды своему отражению в тёмном мониторе и улыбнулся.
Отражение промолчало, не очень занятый мужчина сидел в коляске напротив него.
По телефону они всё-таки стали разговаривать. В первый раз Рахель волновалась, что голос выдаст её возраст.
— У тебя красивый голос, — сказал Марк.
Она в тот вечер долго не могла уснуть.
Видеосвязь не предложил ни один из них, хотя уже было время, когда все общались в Фейстайм и WhatsApp.

                ***

На второй год знакомства Рахель купила красивое платье. Надеть его было некуда. Она повесила его на дверцу шкафа и несколько раз за вечер подходила и любовалась.
Потом записалась в парикмахерскую.
— Как обычно? — спросила мастер.
— Нет. Как лучше.
Стала ходить пешком, следить за собой. Купила хорошую косметику, но первое время стирала её перед выходом: казалось, все смотрят.
На работе спросили:
— Рахель, у тебя кто-то появился?
— Да. Здравый смысл.
По вечерам она переодевалась, хотя Марк не мог её видеть. Садилась перед компьютером, поправляла волосы и только тогда писала:
«Ну, рассказывай».
Он рассказывал.
О книге, которая его разозлила. О матери, которая опять спрашивала, не холодно ли ему. О птице, третий день бившейся в окно.
Она — о своей работе, о соседях, о том, что купила огромные манго. Нарезала — а они невкусные, хотя продавец клялся детьми.
Иногда они ссорились. Марк бывал раздражителен, а Рахель умела припомнить фразу трёхмесячной давности с точностью до запятой.
Однажды они не разговаривали два дня.
На третий Марк написал:
«Манго доела?»
«Да».
«Зря. Надо было заставить продавца».
И всё опять продолжилось заново.

                ***

Чужая фотография стала мешать Рахели.
В первое время она заглядывала в свою анкету с удовольствием. Потом перестала. Женщина на снимке по-прежнему была молодой. Самой Рахели исполнилось шестьдесят шесть. Она несколько раз пыталась признаться.
«Марк, я должна тебе кое-что сказать».
«Я слушаю».
Рахель сидела перед экраном, чувствуя, как стучит сердце.
«Я сегодня разбила твою любимую чашку».
У него была любимая чашка в её доме, она часто присылала фотографии кухни, спальни, любимых подушек.
«Купим другую», — отвечал Марк.
После этого становилось ещё хуже.
Марк тоже думал о признании. Иногда ему казалось, что надо написать всё сразу, одним сообщением, и выключить телефон.
Но он представлял, как она прочитает. Как на несколько минут замолчит. Как потом начнёт подбирать добрые слова.
Добрые слова он знал наизусть.
При этом сам всё чаще забывал, какое лицо было на её фотографии. Однажды открыл анкету и даже удивился: женщина смотрела чужими глазами. Рахель так не смотрела бы.
Он не знал, как именно она смотрела бы. Но не так.
«А если я тебе не понравлюсь?» — спросила она однажды.
«Ты мне уже нравишься».
«Я про внешность».
Марк задумался.
«Ты можешь приехать с оттопыренными ушами. Только предупреди, чтобы я не разглядывал».
Она прислала смеющийся смайлик.
Он хотел спросить то же самое. Написал: «А если я…»
И стёр.

                ***

За бассейном у них ухаживал Алекс. Молодой, загорелый парень, с которым Марк иногда разговаривал по утрам. Алекс не старался его развлекать и не делал вид, что не замечает коляски. Если она мешала пройти, говорил:
— Марк, дай дорогу.
Этим он сразу понравился.
Однажды Марк позвал его в комнату.
Рассказал о Рахели. О фотографии. О трёх годах.
— Мне нужна помощь.
Алекс выслушал.
— Какая?
Марк отвёл глаза.
План, который ночью казался возможным, при дневном свете выглядел скверно. Алекс должен был встретиться с Рахелью вместо него. Сказать, что на фотографии он моложе. Марк собирался объяснить ему, о чём они говорили, что она любит, как к ней обращаться.
— Ты хочешь, чтобы я пошёл на свидание с твоей женщиной? — спросил Алекс.
— Я хочу сначала понять…
— Что?
Марк молчал.
— А говорить с ней о чём?
— Я расскажу.
Алекс посмотрел на лежавший рядом телефон.
— За три года? Да и она хорошо знает твой голос.
Марк протянул руку к экрану, погасил его.
— Да. Глупость.
Алекс остался ещё ненадолго. Они поговорили о чём-то другом. Уходя, он спросил:
— Она тебе нужна?
— Да.
— Тогда позови и договорись о встрече.

                ***

В тот вечер Марк долго не писал.
Рахель прислала обычное:
«Ты где?»
Он посмотрел на дверь своей комнаты, на кресло у окна, в котором мог бы сидеть другой человек.
И набрал: «Приезжай ко мне, нам нужно обязательно встретиться у меня».
Ответ появился не сразу.
«Когда?»
«На исходе шаббата. Если можешь».
«Могу».
Он отправил адрес. Потом добавил:
«Рахель, я должен попросить у тебя прощения. Я кое в чём тебя обманул. Хочу рассказать сам. Дома».
Она перечитала сообщение несколько раз.
Села. Встала. Снова села.
«Мне тоже надо тебе кое-что рассказать».
Марк почувствовал знакомый холод в груди.
Муж. У неё есть муж.
Или она вообще не Рахель.
Он смотрел на экран, потом медленно написал:
«Что бы ты ни рассказала, приезжай. Я без тебя уже не могу».
Она позвонила.
Некоторое время оба молчали.
— Я приеду, — сказала Рахель.

                ***

В субботу она проснулась рано. До вечера оставалось ещё много часов.
Платье, купленное почти два года назад, сидело хорошо. Рахель покрутилась перед зеркалом, надела серьги, сняла их и выбрала другие.
Лицо было её собственное. Ухоженное, взволнованное, с морщинками, которые при утреннем свете были особенно заметны.
Она не стала задвигать штору.
Когда стемнело и шаббат закончился, она ещё раз подошла к зеркалу.
— Ну что, — сказала себе. — Поедем?
В машине пахло штруделем с вишнями. Всю ночь она думала, уместно ли везти штрудель на такое свидание.
Перед выездом написала:
«Выехала. До встречи».
Она села в свой старенький Фиат. На первом светофоре представила, как он откроет дверь. Возможно, он тоже старше. Возможно, намного старше. Или у него была какая-то беда, после которой он перестал быть похожим на свою фотографию.
Рахель обнаружила, что эти мысли её не пугают.
Лишь бы узнала голос.
Она скажет: «Здравствуй, Марк».
А потом сразу всё объяснит. Не станет тянуть до чая. Хотя с порога говорить такое тоже…
Загорелся зелёный.
Рахель тронулась.
За городом дорога была мокрой после осеннего дождя. На повороте «лысые» колёса попали на обочину. Она резко повернула руль, попыталась выправить машину.
Удар пришёлся в водительскую сторону.
Рахель погибла до приезда скорой.

                ***

Марк ещё с утра велел к вечеру накрыть стол в своей комнате. Потом попросил убрать половину.
Домработница Мария, филиппинка, расставляла посуду. И ворчала тяжёлым английским акцентом.
— У вас праздник? — спросила она.
— Не знаю пока.
Он выбрал рубашку. Попросил помочь переодеться. Коляску поставил так, чтобы её было видно сразу от двери.
Потом отъехал к окну. Потом вернулся.
Рахель должна была приехать на исходе шаббата, вскоре после наступления темноты.
Через четверть часа после условленного времени он написал:
«Заблудилась?»
Ещё через четверть часа позвонил.
Через час попросил узнать, не приезжала ли женщина к воротам.
Нет, никто не приезжал.
Он снова посмотрел на последнее сообщение.
«Выехала. До встречи».
Спустя два часа чай убрали.
Ещё через час Марк решил, что она приезжала. Увидела его через окно, пока он ждал, и не смогла войти. Он попросил посмотреть записи на мониторе, но никого не было.
Это ничего не доказывало. Она могла остановиться дальше, опоздать, поехать по неотложным делам.
Поздно вечером он написал:
«Я понимаю. Только скажи, что ты дома».
Потом:
«Прости меня».
Ночью:
«Мы можем всё оставить как было. Не надо встречаться. Просто ответь».

                ***

Он ещё долго пытался её найти.
Знал имя, город, профессию. Знал, на какой полке она держит кофе и как смеётся, когда старается не смеяться.
Не знал фамилии.
Раньше это не казалось странным. Сначала они оба берегли свою тайну. Потом стали настолько близки, что спрашивать анкетные данные было уже неловко.
О смерти Рахели сообщили родственникам. В её доме разобрали вещи, вынесли старые бумаги, кому-то отдали почти новое пальто и платье.
О Марке никто не знал.
Он писал ей каждый день. Затем раз в неделю. Потом перестал считать.
Иногда сердился. Сочинял длинные сообщения, в которых называл её жестокой. Не отправлял.
Иногда ему казалось, что с ней случилась беда. Тогда он всю ночь искал новости, но не знал даже лица, которое следовало искать.
А иногда верил, что она ещё ответит.
Она ведь могла заболеть. Потерять телефон. Испугаться.
Ей могло понадобиться время.
Он умел ждать. Теперь выяснилось, что это тоже можно делать годами.

                ***

В доме по-прежнему переставляли книги и спрашивали, не холодно ли ему.
Марк читал. Спорил. Бывал невыносим. Иногда смеялся.
Переписку с Рахель он сохранил.
В плохие дни не открывал: слишком больно. В хорошие обязательно находилось что-нибудь, что хотелось ей рассказать. Её фотографию он больше не смотрел.
Однажды ночью перечитал их первый разговор про посудомоечную машину. Потом спор из-за какого-то романа. Потом историю с очками.
Неужели всё это было?
Он почти физически чувствовал, что она где-то рядом: сейчас вернётся, сядет, поправит волосы и напишет своё «Ну, рассказывай».
Марк пролистал переписку до конца.
«Выехала. До встречи».
Положил палец на эти слова.
Он так никогда и не узнал, что она ехала к нему с вишнёвым штруделем.

Изя Фишман