От строчки до строчки...

Он сидел перед чистым листом, и тот казался ему ловушкой. Не пустым пространством для мыслей, а холодной, насмешливой белизной, которая знала: сегодня ничего не выйдет. Пальцы сводило от напряжения, в висках стучало так, что казалось — вот-вот и лопнут вены. Одна строчка, всего одна... Именно она цеплялась за сознание, как острый осколок: «Я уже ничего не смогу...» Она не давала покоя, резала изнутри. И он сражался с ней, как с заклятым врагом.

Ночь тянулась бесконечно. Там, за окном, никак не мог угомониться город. Он не спал, но и не жил. Устав за день, но не угомонившись, город продолжал  издавать всевозможные звуки: визжать тормозами, немыслимо скрежетать, будто в его артериях застряли металлические шестерёнки. Этот звук проникал сквозь стены. Забирался в голову. Смешивался с собственными мыслями, превращаясь в невыносимую какофонию различных звучаний ...

Время теряло смысл. Он не знал, сколько часов подряд пытался вытолкнуть из себя хоть что-то настоящее. Хоть одно слово, которое не будет звучать фальшиво. Черновики валялись по комнате: скомканные, истерзанные, словно маленькие бумажные трупы. Да, именно так они и пахли: затхлостью бессонных ночей, горечью несбывшихся замыслов, пылью несбывшихся надежд...

Иногда ему казалось, что в дверном проёме мелькает чей-то силуэт. Нет, не призрак, не видение — просто тень. Изогнутая такая под странным, болезненным углом. Сама реальность надломилась и дала трещину... И в этом изломе ему мерещился знак. Намёк на то, что всё происходящее — какой-то высший, жестокий замысел. Но стоило моргнуть — и тень исчезала, оставляя после себя глухую пустоту...

Он встал, швырнул на пол стопку исписанных листов и вышел в ночь. Сырые бульвары встречали его равнодушием. Здесь не было ни сочувствия, ни утешения — только холодный ветер, скользящий под одежду. Слишком яркий, слишком безжалостный свет фонарей резал глаза... Город устало смотрел на него, презирая за слабость...

Живое ремесло, которое когда-то было спасением, теперь казалось проклятием. Оно выедало изнутри. Посыпало свежие раны солью, заставляя кричать и не соглашаться с происходящим. Каждая написанная строка отзывалась болью, каждый найденный образ казался предательством. Он не мог передать и сотой доли того, что творилось в его душе.

Дни вязали тугую петлю. Они сжимались вокруг шеи, не давая дышать. В то же время тянулись бесконечно... Время решило наказать его за что-то, чего он даже не помнил. И он шёл по улицам, гонимый собственной слабостью. Словно нищий, которому нечего просить да и не у кого.

А что жизнь? Что она из себя представляет? Время от боли до боли. Когда душевная боль сменяется физической, а потом всё до наоборот... И это не пугало его. Всё стало привычным, почти родным. Как старая, заношенная одежда, которая давно потеряла цвет, но всё ещё греет. Он родился однажды... С тех пор каждый день представлялся ему путешествием по краю пропасти. А там боль и творчество, отчаяние и надежда сплетались в один неразрывный узел.

Но где-то в глубине, под слоями усталости и раздражения, всё ещё тлел упрямый огонёк. Не радость, не надежда — скорее упрямство. Желание доказать, что он ещё может. Даже если мир рассыплется на мелкие осколки, он соберёт из них хоть одну, но правильную фразу. Одну-единственную, но настоящую.

И он возвращался домой: садился за стол, смотрел на белый лист — и снова начинал... Потому что не мог иначе. Потому что это и было его жизнью: от боли до боли, от строчки до строчки...

                октябрь 26г)"