Наташа и движуха

 С того самого вечера, когда Наташа станцевала в рваном халате посреди званого обеда, о ней заговорили. Сначала шёпотом: «Вы видели? Она просто взяла и сделала это!» Потом громче: «Это был перформанс!» А потом кто-то из модных критиков вообще написал: «Наконец-то в светской тусовке появилось что-то настоящее — и с прорехой у подола».
 И вот Наташа стала звездой вечеринок. Не той, что прячется в углу и боится пролить шампанское, а той, вокруг которой всё крутится. Её приглашали не ради тостов и не ради правильных слов — а ради того самого момента, когда она выйдет, посмотрит на зал, улыбнётся и… начнёт.
 Её фирменный наряд — тот самый белый халат — теперь был не просто вещью, а легендой. И у каждой прорехи имелась своя история, которую Наташа рассказывала с особым артистизмом:
 — Вот тут, — показывала она, касаясь аккуратной дырочки на рукаве, — я зацепилась за дверную ручку в галерее современного искусства. И знаете, что? Именно в эту секунду я поняла, что искусство — это не про идеальность, а про движение.
— А вот здесь, — Наташа проводила пальцем по краю подола, — я споткнулась о ковёр, но вместо того чтобы упасть, сделала поворот. И поняла: неловкость — это тоже танец.
 — А эта, — она кивала на большую прореху на попе, — это сам олигарх. Он был прав: иногда нужно просто признать, что мир немного грубоват, и идти дальше.
 На очередной вечеринке у олигарха всё шло по плану: чинно, дорого, с правильным вином и правильными речами. Гости кивали, улыбались, обсуждали курсы валют и перспективы инвестиций. Атмосфера была такая, будто даже воздух боялся шелохнуться.
 А потом вышла Наташа.
 Она не спешила. Просто встала в центре зала, посмотрела на люстру, на гостей, на огромный портрет хозяина на стене — и вдруг щёлкнула пальцами. И тут же диджей, сам не зная почему, врубил что-то совершенно невозможное: микс из техно, балалайки и звуков космоса.
 Наташа начала танцевать.
 Сначала плавно, будто раскачиваясь на волнах. Потом резче, смелее, и вот уже халат развевался, как флаг. Она кружилась, подпрыгивала, делала такие повороты, что казалось — пространство вокруг неё начинает искривляться.
 И… началось.
 Хрустальные подвески на люстре зазвенели так, будто хотели улететь. Вазы на постаментах слегка подпрыгнули. Кто-то из гостей, сам того не замечая, начал притопывать ногой. Потом ещё один. Потом ещё. И вот уже половина зала двигалась в такт, даже не понимая, как это случилось.
 Хозяин дворца — тот самый Эдуард Викентьевич — сначала хотел остановить этот хаос. Он уже открыл рот, чтобы сказать: «Ну, это уже чересчур…» Но тут Наташа сделала кульбит (настоящий, почти акробатический), халат взметнулся, и в этот момент… дворец будто перестал быть дворцом.
 Стены начали растворяться. Пол дрожал, как будто под ним просыпался вулкан. Люстра превратилась в созвездие. А потом всё — абсолютно всё — взлетело.
 Бокалы, тарелки, смокинги, сумочки, даже портрет Эдуарда Викентьевича — всё оторвалось от земли и поплыло в воздухе. Гости зависли, как в невесомости, и вместо паники на их лицах появилось странное выражение: восторг.
 Космос распахнулся прямо над залом. Звёзды смотрели вниз, будто тоже пришли на вечеринку. А Наташа продолжала танцевать — теперь уже среди летающих бокалов и вращающихся стульев, её халат развевался, как парус, а прорехи на нём вдруг засветились, будто в них прятались маленькие галактики.
 Эдуард Викентьевич завис в полуметре от пола, держа в руке недопитый бокал, и только улыбался:
 — Ну… такого у меня ещё не было. Вот это движ! Пожалуй, это лучшая вечеринка в истории.
 Наташа, пролетая мимо, подмигнула ему:
 — Главное — не терять равновесие. Даже когда весь мир улетает в открытый космос.
Через час, когда все стали трупами, Наташа, поправив халат, улыбнулась и сказала:
 — Знаете, иногда нужно просто позволить себе танцевать. Даже если на халате прорехи. Особенно если на халате прорехи.