Вся жизнь впереди

Это идиотизм, - говорила себе Марина, - я идиотка. Я совершаю бессмысленный поступок. Пусть мне будет плохо. Что я там ищу? - Но машина ехала себе, и ехала, и Приморское шоссе ложилось под колеса покорно, даже лениво. Снега не было, а Марина хотела - снега, как тогда. Крупного, неправдоподобного, ярмарочного, такого, как в декорациях Бенуа к "Петрушке" - черные стены и эти, как приклеенные, снежинки. Снежинки - Нежинский, - Марина сразу вспомнила свой диплом, её декорации раскритиковали на кафедре, назвали подражательством, и разрешили защищаться только по костюму, и она ездила в Питер, тогда еще Ленинград, к дивной крохотной старушке, бывшей одевальщицей у самой Тамары Карсавиной. Старушка оказалась дочерью Анны Карловны Петерсон, фрейлины Анастасии Петрович-Негош, помнила Двор, Государя, Петербург с приставкой "Санкт". Помнила, впрочем, смутно, но, фантазируя, путая даты, танцовщиков и танцовщиц, все-таки понарассказала такого, что изумило Марину. Так и остался в памяти Ленинград, набережная Фонтанки, и снег, который с тихим змеиным шипением падал в реку. В Петербурге она ощущала себя словно в ином времени, как будто этот прекрасный город не сдался никакой революции, а так и живет, с гордо поднятой головой, брезгливо отряхиваясь от присвоенных мерзких имен. Преображенская Полковая ставшая улицей Марата? Чудовищная гадость ... Так и ждет, что Государь Император выйдет из Невы, и подведут ему коня ... и промчится он по Санкт-Петербургу, и все опять вернется, даже Малечка Кшесинская и Квисисана с механическим буфетом. Марина вдруг ощутила сильный голод, дождалась, когда мелькнул логотип заправки, вышла, порадовалась стандартному бутерброду и кофе, имевшему пластиковый вкус, и вдруг поняла, что она где-то, неподалеку от Сестрорецка, а это значит, что скоро и Репино. Ей вдруг стало страшно, так же страшно, как было в ту зиму, когда она приехала в Репино впервые.  Дом творчества кинематографистов, в котором отдыхали все, кроме актеров, пустовал. Зима, скучное время, до праздничное, до каникул. Неуютный пансионат, номер, в котором дуло из окна, скверная еда, скучные люди, и только вокруг - Финский залив, сосны, Комарово, финские санки, и - свобода. Марина тогда разошлась с мужем, чувствовала себя несчастной и нуждалась в утешении. Она держалась так, как в ее понимании держатся вдовствующие королевы - отстраненно и с огромным достоинством. На самом деле она напоминала испуганную птицу, и все вертела головой, и пожимала плечами, и нарочито громко топала своими каблучками, и курила, стряхивая пепел в пустую пачку из-под сигарет. Игорь Брайловский, приехавший в пансионат на выходные, сразу выделил Марину из ленинградских девиц, подсел, разговорил, стал расспрашивать про московскую театральную жизнь, оказался собеседником внимательным, внимательным настолько, что Марина даже рассказала ему о своей несчастной любви. И они так и ходили - от Репино, к Комарово, поднимаясь вверх, и Игорь показывал ей спящие дачи, и говорил, кто где живет, и величественные призраки выходили и заполняли идеально проложенные улицы.  Игорь остался, а Марине нужно было уезжать, и они просидели ночь в ее номере, и Игорь все говорил, говорил, о том, он снимет кино, да такое, которое перевернет мир, и все перечислял фамилии режиссеров, которых Марина не знала. А за окном шел снег, и даже свет уличного фонаря исчез, и, когда они вышли из корпуса, Марине показалось, что мир перестал существовать. Она все ждала, что Игорь обнимет её, смахнет снег с лица, и поцелует, и тогда она проснется, и все изменится, и опять будет счастье. Но Игорь говорил о неореализме, и Марине стало нестерпимо скучно, и захотелось плакать - как в детстве, когда тебе подарили совсем не щенка, а книжку без картинок. На следующий день Марина уехала, в Москве началась прежняя, сумасшедшая жизнь, зачем-то вернулся муж и нужно было выбирать, куда устраиваться после института, и заболел отец, а там, дальше, пришло лето, и летом была Карелия, байдарки, а осенью ... Осенью была осень, и работа. А дальше пошла жизнь, с ее передрягами, победами и проигрышами, и Игорь Брайловский растаял, исчез, и только изредка вкус тающего снега на губах и горькое разочарование напоминали Марине о нем. Зачем Марина ехала в Репино теперь, она и сама не знала. Мест в пансионате не было, она остановилась в гостинице, не в пример более уютной. Утром, совершенно выспавшись, счастливая просто потому, что она опять одна и свободна, и снова идет снег, но такой - сказочный, мягкий, теплый. Марина сначала пошла, а потом побежала к заливу, позволив себе даже несколько раз подпрыгнуть, и посмотреть на отпечатки своих следов.  На корне сосны, который образовал что-то вроде скамейки, сидел мужчина. Воротник его куртки был поднят, мужчина курил и смотрел на залив. Тропинка была узкой, Марина прошла мимо, деликатно, чуть ли не на цыпочках. Постояла, посмотрела на залив, на Петербург, теперь заметный отсюда и задрала голову так, чтобы снег падал ей на лицо. Было так хорошо, что хотелось остаться тут, и не двигаться больше никуда. Возвращаясь, она поравнялась с мужчиной, которой кивнул ей, как старой знакомой - вы меня помните? А я все-таки снял свое кино, - сказал он.  Надо же, - Марина удивилась не тому, что он здесь, а тому, что он узнал ее. - И о чем же? О нас с вами, - ответил он. - Теперь нам с вами нужно, чтобы придуманный финал совпал с жизнью.  Он подошел и стряхнул снег с ее плеч. И что же в финале? - спросила Марина. Они жили долго и счастливо? Посмотрим, - сказал Игорь, - у нас еще вся жизнь впереди.