Маяковский и Судакевич

Они встретились в Хосте, в июле двадцать девятого года — в тот самый месяц, когда море уже успевало прогреться до густоты парного молока, а плющ на белых домиках становился черно-зеленым от зноя. Ей было двадцать три, ему — тридцать шесть; между ними лежала пропасть, которую не измеряют годами. Она была первой кинозвездой страны, чье лицо тиражировали на открытках и почтовых карточках. Он — поэтом, чья слава уже начинала обгонять самого поэта и утомлять его. Анна Алексеевна Судакевич — Анель, как звали ее в афишах, — приехала в этот захолустный городок с его одноэтажными деревянными домиками и залитой солнцем изумрудной травой на отдых, в компании артистов Большого театра. Там же, на пляже, среди полуобнаженных шоколадных тел, появился Маяковский — в трусах, рубашке, ботинках и фетровой шляпе, нелепый и огромный, как башня. Он сел на раскаленную гальку.

Он приехал не ради нее. В Хосте отдыхала Вероника Полонская — прелестная молодая женщина, последнее увлечение Маяковского; по мнению биографов, поэт направлялся именно к ней. Ей суждено было стать человеком, который увидит его последним: незадолго до выстрела актриса МХАТа Вероника Полонская, с которой у поэта были сложные отношения, находилась в комнате и выбежала оттуда на звук выстрела. Маяковский оставил письмо, адресованное правительству и близким, включая Лилю Брик. В нем были слова: «В том, что я умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил». И следом — знаменитое: «Любовная лодка разбилась о быт».

Но память — странная вещь. Она хранит не главное, а случайное. В истории их короткой встречи главным оказался жест — почти мальчишеский, почти бессмысленный, но исполненный той особой нежности, на которую способен только очень большой и очень усталый человек. Маяковский скупил в сочинском киоске все открытки с фотографиями Анель — всю пачку, весь тираж, всю ее тихую бумажную славу — и по дороге в Гагры, где у него был назначен концерт, методично останавливал машину, чтобы раздавать эти открытки встречным: гуляющим, пастухам, пасущим коз, а в Гаграх даже официантам, словно в награду. Он премировал ею мир. Он делал ее лицо разменной монетой своего восхищения. Асаф Мессерер, танцовщик, будущий муж Анель, ехавший в той же машине, вспоминал, как на дороге им встречались грузовики с комсомольцами, как те узнавали поэта и кричали: «А, Маяковский!» — и как он останавливал машину, выходил и всем раздавал фотографии Анель Алексеевны.

В этом жесте не было ни любви, ни страсти. Было то, что можно назвать прощальной нежностью, — предчувствие конца, которое Маяковский, вероятно, уже носил в себе, как носят в кармане холодный камень. До выстрела оставалось меньше года. А тогда, в Хосте, он просто ехал в открытой машине, вдыхал сухой, прогретый воздух, раздавал открытки и, должно быть, чувствовал себя почти счастливым — или тем, что заменяет счастье у людей, исчерпавших его до дна.

Анель Судакевич в воспоминаниях «Вечер в Гаграх» писала об этом с той целомудренной сдержанностью, которая была свойственна людям ее поколения и ее красоты: «Жизнь в Хосте тиха и размеренна. Белый домик окутался плющом и затонул в зелени сада... Комнаты кажутся игрушечно-маленькими, когда в них появляется Маяковский! Радостно встречаем его». И дальше — о машине, о серой фетровой шляпе, о белой рубашке, расстегнутой у ворота, о том, как «в киоске Владимир Владимирович покупает все мои фотографии». Она рассказывала эту историю и тридцать шесть лет спустя — с той же интонацией тихого изумления перед абсурдностью и прелестью жизни: «Одноэтажные деревянные домики, залитая солнцем изумрудная трава. И мы — молодые, загорелые и бесконечно счастливые».

Между ними не было романа в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Биографы спорят: одни говорят о мимолетном увлечении, почти флирте, другие — о том, что Асаф Мессерер «отбил» Анель у Маяковского, «несмотря на то что поэт уже начал за ней активно ухаживать». Но, кажется, дело было не в соперничестве. Дело было в том, что Маяковский в последний год своей жизни торопился любить всех — или, вернее, торопился раздать себя, как раздавал те открытки: встречным, случайным, тем, кто просто оказался на его пути в жаркий июльский день. Анель Судакевич оказалась на этом пути. Она была красива той победительной тайной любви, которую немое кино умело сохранять на пленке, — холодной отстраненностью от земного мира и четко выраженной чувственностью. И, может быть, именно этой отстраненности, этой невозможности обладания искал он в ней — как искал всю жизнь в женщинах, которые не могли или не хотели принадлежать ему целиком.

Она переживет его на семьдесят два года. Станет художником по костюмам, будет делать ледовые шоу и балеты, получит звание заслуженного художника, выйдет замуж за Мессерера, родит сына Бориса, который станет известным скульптором и мужем Беллы Ахмадулиной. В ее долгой, наполненной, счастливой жизни лето двадцать девятого года останется всего лишь эпизодом — солнечным, чуть абсурдным, с машиной, открытками и огромным человеком в фетровой шляпе, который на глазах у всех раздавал ее лицо незнакомым пастухам.

Но для истории литературы — и для той тонкой, почти невидимой линии, которая соединяет поэта с его последним летом, — этот эпизод важен. Потому что в нем Маяковский в последний раз предстает не как «агитатор, горлан-главарь», не как трибун и не как самоубийца, а как человек, который покупает пачку открыток с чужой красивой женщиной и раздает их шоферам и официантам. В этом жесте — больше от поэта, чем во многих его стихах. В нем — та нежность, которую он так яростно прятал за громом и криком, и то предчувствие конца, которое он, быть может, и не осознавал, но уже носил в себе, как носят в кармане холодный камень, — пока однажды, в апреле следующего года, этот камень не станет тяжестью спускового крючка.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал