Мораль рабов

        Мораль рабов

     Ярко помнится мнe один позднiй осеннiй вечер в нашем маленьком  домикe.
Слабый огонек коптилочки тускло освeщает  нашу  бeдную  комнатку.  Маленькая
желeзная  печурка  догорает,  и вспыхивающiе  в ней послeднiе блики  пламени
освeщают блeдную мордочку больного племянника.
     Мальчик серьезно болен, а холод уже начинает вползать в комнату.
     Нужен горячiй чай, нужно тепло, а топлива нeт...
     -- Юрчик,  мальчик, --  нeжно  говорит  Тамара.  -- Дай,  я тебя  своим
платком прикрою...
     -- Все равно, мама, мнe холодно,  --  звучит слабый  голосок Юрочки. --
Вот, если бы печечку получше зажечь...
     Измученное лицо матери оборачивается ко мнe.
     -- Что-ж дeлать, Боба? Неужели же больной мальчик так и будет мерзнуть?
Давай хоть скамью эту стопим: все равно...
     -- Постой, Мутик. Скамьи хватит только на час. Это не выход.
     -- Боже мой! И Ваня уeхал!.. Денег нeт...  -- в голосe ея слышны слезы.
-- Ну,  как это мы, трое взрослых людей, не можем заработать,  чтобы ребенку
хоть тепло было?.. Неужели воровать дрова идти?.. 96
     -- Ничего, мамочка, -- шепчет Юра. -- Я закроюсь получше, может быть, и
теплeй будет. Ты не огорчайся, Мутти. Это я нечаянно попросил печечку. И так
обойдется. Ничего...
     Тамара обнимает лежащаго в постели мальчика и беззвучно плачет.
     Я сжал зубы и вышел  во  двор.  Осеннiй вeтер  рвался в темнотe и шумeл
голыми вeтвями деревьев. Подавленная ярость кипeла у меня на душe.
     Неужели  милый  мальчуган может погибнуть  только от того, что  никакое
душевное материнское тепло не  замeнит ему горячаго чаю и  согрeтой комнаты.
Неужели  нормально  то, что  мы,  трое взрослых  людей,  не можем обезпечить
больному мальчику --  даже не книг,  не игрушек, не забав, а просто тепла  в
комнатe?...
     Я вышел на улицу. Там, на углу недавно был поставлен большой деревянный
щит  для  наклеиванiя совeтских плакатов. С переполненным злобой  сердцем  я
нажал плечом на щит. Дерево треснуло, и я понес домой охапку топлива.
     Через  полчаса  ярко  пылавшая  печка  освeщала   оживившуюся  мордочку
мальчика и радостное лицо Тамары.
     Но на душe у меня было тревожно. Первое сознательное воровство жгло мою
совeсть.  Но  это  острое  ощущенiе  заглушалось  другими  мощными голосами,
звучавшими в глубинe души.
     "Ты прав,  старина, --  мягко говорил один  голос. --  Неужели  бы твоя
совeсть была спокойна, если бы мать больного ребенка с а м а  пошла на улицу
ломать доски? Ты поступил  так,  как и должен  был поступить. Успокойся.  Ты
украл  не  у   ближняго  своего,  а  у  тeх,  кто  создал   это  трагическое
положенiе"...
     "Что-ж, так  и терпeть?  -- яростно прерывал  другой голос. -- Вас всeх
ограбили   и  продолжают  грабить  для  фанатических  опытов,  для   мiровой
революцiи, а  ты должен  молчать, терпeть  и бeдствовать?  Что-ж --  бросить
жизнь  родного мальчика под  ноги неумeлой, жестокой и  чуждой тебe  власти,
заставляющей   взрослых  культурных  энергичных  людей  сидeть  голодными  в
нетопленной комнатe?  Власть грабит  тебя.  Если хочешь 97 остаться живым --
оторви кусок этого награбленнаго обратно"...
     Уже много  лeт  позже  я,  внимательно  присматриваясь  к  окружающему,
отмeтил,  что  такое отношенiе к совeтскому государству и  его собственности
имeлось вездe и среди всeх слоев населенiя.
     "Совeтская власть -- это не мы, -- казалось, говорили  всe.  -- Это  --
чуждая нам сила, которая не признает никаких законов в отношенiи нас. Почему
же  мы  должны  быть  связанными моральными  тормозами  в  отношенiи  к этой
безжалостно гнетущей нас силe?"...