О докторе Саксе и его пациенте, принявшем жену за

Страница автора «Проза.ру», которую Вы открыли, в данном случае не является автором нижеследующей статьи, ВК подготовил публикацию с целью привлечь внимание к работам Профессора Оливера Сакса – нейропсихолога и писателя одновременно, посчитал важным ознакомить других с его практиками и историями пациентов, в данном случае музыканта П, - "Человека, принявшего жену за шляпу".

Прелюдия
(отрывок из вступительной статьи научного редактора книги)

Оливер Сакс -- одно из самых известных имен в своей области на Западе. И его популярность выходит далеко за границы узкопрофессиональной среды.
Он родился и получил образование в Лондоне и продолжил его в США.
С 1970 года его книги -- "Мигрень", "Пробуждения" и др. широко известны в мире.
Нельзя сказать, что в России Сакс совсем не известен. Несколько его эссе под названием "Случаи из практики" публиковались в журнале "Иностранная литература". На его работы ссылаются российские авторы -- и нейропсихологи, и писатели. Но настоящее знакомство с творчеством Профессора Оливера Сакса у российского читателя еще впереди.
Как определить жанр его основных публикаций -- популярный, научный? Или здесь нечто иное? С одной стороны, книга посвящена проблемам неврологии и нейропсихологии. Тема предполагает достаточно узкий круг читателей. Нельзя сказать, что Профессор Оливер Сакс прибегает к упрощениям, чтобы привлечь внимание непосвященных.
Напротив, его подход сложнее, чем схематизированное изложение материала в учебнике и монографии. Важно не то, о чем пишет Оливер Сакс, а то, как он пишет.
Язык книги живой, увлекательный, со склонностью к литературным ассоциациям. Восприятию не мешает ни врачебный сленг, ни обилие специальных терминов, ни перечисление химических веществ, о существовании которых большинство людей просто не догадывается.
Можно ли представить себе "неврологическую пьесу" или фильм, снятый по мотивам специальной монографии? Наверное, в этом случае монография должна нести в себе нечто особое -- драматизм, внутреннюю динамику, накал страстей. И героем ее должен быть человек, а не его болезнь. Это как раз важнейшая черта творчества Сакса. И не удивительно, что его книга "Пробуждения" стала основой для пьесы Гарольда Пинтера, и позже была экранизирована. Совсем уж трудно представить главу из монографии или научно-популярной книги на оперных подмостках. Но с предлагаемой вам книгой произошло именно это. Оперу по ней написал Майкл Найман, популярный современный композитор, автор музыки к большинству фильмов Питера Гринуэя.
 Думаю, сюжет привлек композитора не столько тем, что главный герой -- известный музыкант. Музыка присутствует в самой книге -- ритм и, если хотите, мелодия. Читатель уловит ее так же, как герой, прислушиваясь к шуму на улице, улавливал в нем некую симфонию.
Музыка составляет внутренний мир глубоко неполноценного в иных отношениях человека, заполняя не только его память, но и душу.
Музыка остается единственной силой, организующей жизнь профессора П., у которого "есть своя мелодия для всякого действия".
Похоже, что каждый читатель может найти в книге много интересного и что-то свое.

1. Человек, который принял жену за шляпу
(отрывок из книги Оливера Сакса об истории его пациента музыканта П.)

Профессор П., заметная фигура в музыкальном мире, в течение многих лет был известным певцом, а затем преподавателем музыки в консерватории. Именно там, на занятиях, впервые стали проявляться некоторые его странности. Случалось, в класс входил ученик, а П. не узнавал его, точнее, не узнавал его лица. Стоило при этом ученику заговорить, как профессор тут же определял его по голосу.
 П. не только все хуже различал лица, но и начинал видеть людей там, где их вовсе не было:
Вначале все, да и сам П., только посмеивались над этими чудачествами, считая их просто шутками. Ведь он всегда отличался своеобразным чувством юмора и склонностью к парадоксам. Его музыкальные способности оставались на прежней высоте; он чувствовал себя как никогда хорошо; промахи же его представлялись всем настолько незначительными и забавными, что их никто не принимал всерьез.
П. однажды записался на консультацию к офтальмологу, который тщательно обследовал его зрение. "С глазами все в порядке, -- заключил специалист, -- но есть проблемы со зрительными отделами мозга.
Моя помощь тут не нужна, но следует показаться невропатологу". Так П. попал ко мне (доктору Саксу).

В первые же минуты знакомства стало очевидно, что никаких признаков слабоумия в обычном смысле нет. Передо мной находился человек высокой культуры и личного обаяния, с хорошо поставленной, беглой речью, с воображением и чувством юмора. Я не мог понять, почему его направили в нашу клинику.
И все же, что-то было не так.
Порой казалось, что он обращен ко мне ушами, а не глазами. Взгляд его, вместо того, чтобы сосредотачиваться на мне, -- неожиданно фиксировался то на моем носу, то на правом ухе, то чуть пониже на подбородке. Возникало впечатление, что П. не видел в целом моего лица.
Чувствовалась некая странность, некий сбой в нормальной координации взгляда и мимики. Он чего-то не видел, и взгляд словно блуждал по моему лицу...
-- Так что же вас беспокоит? -- спросил я наконец.
-- Лично я ничего особенного не замечаю, -- отвечал он с улыбкой, -- но некоторые считают, что у меня не все в порядке с глазами.
-- А вам как кажется?
-- Явных проблем вроде нет; правда, время от времени случаются ошибки...
Тут я ненадолго вышел из кабинета, чтобы поговорить с его женой, а когда вернулся, П. тихо сидел у окна. При этом он не смотрел наружу, а, скорее, внимательно прислушивался.
-- Дорожное движение, -- заметил он, -- уличные шумы, далекие поезда --все это вместе образует своего рода симфонию, не правда ли? Знаете, у Онеггера есть такая вещь, "Pacific 234"?
Милейший человек, подумал я. Какие тут могут быть серьезные нарушения? Не разрешит ли он себя осмотреть?
-- Конечно, доктор Сакс.
Я заглушил свою (и, возможно, его) озабоченность успокоительной процедурой неврологического осмотра -- мускульная сила, координация движений, в общем - нормально Во время проверки рефлексов (слабые отклонения от нормы с левой стороны) случилась первая странность. Я снял ботинок с левой ноги П. и поскреб ступню ключом -- обычная, хоть с виду и шутливая, проверка рефлекса, -- после чего извинился и стал собирать офтальмоскоп, предоставив профессору П. обуваться самому.
К моему удивлению, через минуту он еще не закончил.
-- Нужна помощь? -- спросил я его.
-- В чем? -- удивился он. -- Кому?
-- Вам. Надеть ботинок.
-- А-а, -- сказал он, -- я и забыл про него. -- И себе под нос пробормотал: -- Ботинок? Какой ботинок?
Казалось, он был озадачен.
-- Ваш ботинок, -- повторил я. -- Наверно, вам все же стоит его надеть.
П. продолжал смотреть вниз, очень напряженно, но мимо цели. Наконец взгляд его остановился на собственной ноге:
-- Вот мой ботинок, да?
Может, я ослышался? Или он недосмотрел?
-- Глаза, -- объяснил П. и дотронулся до ноги. - Вот мой ботинок?
-- Нет, -- сказал я, -- это не ботинок. Это нога. Ботинок - вот.
-- Ага! Я так и думал, что это нога.
Шутник? Безумец? Слепец? Если это была одна из его странных ошибок, то с такими странностями мне встречаться еще не приходилось.
Во избежание дальнейших недоразумений, я помог ему обуться. Сам П. казался невозмутимым и безучастным; возможно, все это его даже слегка развлекало.
Я продолжил осмотр. Зрение было в норме: профессору не составляло труда разглядеть булавку на полу (правда, если она оказывалась слева от него, он не всегда ее замечал).
Итак, видел П. нормально, но что именно? Я открыл номер журнала "National Geographic" и попросил его описать несколько фотографий.
Результат оказался очень любопытным. Взгляд профессора скакал по изображению, выхватывая мелкие подробности, отдельные черточки -- точно так же, как при разглядывании моего лица. Его внимание привлекали повышенная яркость, цвет, форма, которые он и комментировал по ходу дела, однако ни разу ему не удалось ухватить всю сцену целиком. Он видел только детали, -- ни разу не разглядел его, так сказать, в целом, как объект - пейзаж или ландшафт.
Я показал ему обложку с изображением сплошной поверхности дюн в пустыне Сахара.
-- Что вы тут видите?
-- Вижу реку, -- ответил П. -- Небольшую гостиницу с выходящей на воду террасой. На террасе обедают люди. Там и сям -- разноцветные зонтики от солнца. -- Он смотрел (если это можно назвать "взглядом") сквозь обложку в пустоту, измышляя несуществующие подробности, словно само их отсутствие на фотографии вынуждало его воображать реку, террасу и зонтики.
Вид у меня наверняка был ошеломленный, в то время как П., похоже, полагал, что хорошо справился с задачей. На лице его обозначилась легкая улыбка. Решив, что осмотр закончен, профессор П. стал оглядываться в поисках шляпы. Он протянул руку, схватил свою жену за голову... и попытался приподнять ее, чтобы надеть на себя. Этот человек у меня на глазах принял жену за шляпу! Сама жена при этом осталась вполне спокойна, словно давно привыкла к такого рода вещам.
С точки зрения обычной неврологии (или нейропсхилогии) все это представлялось совершенно необъяснимым. Во многих отношениях П. был совершенно нормален, но в некоторых обнаруживалась катастрофа -- абсолютная и загадочная. Каким образом мог он принимать жену за шляпу и при этом нормально функционировать в качестве преподавателя музыки?
Все это нужно было обдумать, а затем обследовать П. еще раз -- у него дома, в привычной обстановке.
Через несколько дней я зашел к профессору П. и его жене в гости. В портфеле у меня лежали ноты "Любви поэта" (я знал, что он любит Шумана), а также набор всякой всячины для проверки восприятия. Миссис П. провела меня в просторную квартиру. Великолепный старинный "Безендорфер" стоял посреди комнаты, а вокруг возвышались пюпитры, лежали инструменты и ноты... В квартире были, конечно, и книги, и картины, но царила музыка. П. вошел, слегка поклонился и с протянутой для пожатия рукой рассеянно направился к антикварным напольным часам; услышав мой голос, он скорректировал направление и пожал руку мне. Мы обменялись приветствиями и поговорили о текущих концертах. Затем я осторожно спросил, не споет ли он.
-- "Diechterliebe"! -- вскричал П. -- Но я уже не могу читать ноты. Вы сыграете?
-- Попробую, -- ответил я.
На замечательном старинном рояле даже мой аккомпанемент звучал пристойно, и П. предстал перед нами как немолодой, но бесконечно выразительный Фишер-Дескау, совмещавший безупречные голос и слух с тончайшей музыкальной проницательностью. Стало ясно, что наша консерватория пользуется его услугами отнюдь не из благотворительности.

Височные доли П. без сомнения были в порядке: отделы коры его мозга, ведающие музыкальными способностями, работали безупречно. Теперь следовало выяснить, что происходит в теменных и затылочных долях, в особенности в тех зонах, где обрабатывается зрительная информация. В моем наборе для неврологического тестирования имелись правильные многогранники, и я решил начать с них.
Геометрические формы не представляли для него никаких проблем. А как насчет лиц? Я достал колоду карт, но и карты он также легко распознавал, включая валетов, дам, королей и джокеров. Правда, карты -- всего лишь стилизованные изображения, и невозможно было определить, видит ли он лица или только узоры. Тогда я решил показать ему сборник карикатур, который лежал у меня в портфеле.
И тут П. в основном справился хорошо. Выделяя ключевую деталь -- сигару Черчилля, или нос Шнозеля, -- он тут же угадывал лицо. Но опять же, карикатура схематична; следовало посмотреть, как он совладает с реальными лицами.
Я включил телевизор, убрал звук и нашел на одном из каналов ранний фильм с Бетти Дэвис. Шла любовная сцена. П. не узнал актрису, -- впрочем, он мог просто не знать о ее существовании. Поражало другое: он совершенно не различал меняющихся выражений лиц -- ни самой Бетти Дэвис, ни ее партнера, -- несмотря на то, что в ходе одной бурной сцены они продемонстрировали целую гамму чувств: от удивления, отвращения и гнева, к объятиям и примирению. П. не уловил ничего. Он совершенно не понимал, что происходит и кто есть кто, Его комментарии по ходу сцены звучали решительно по-марсиански.
А не связаны ли трудности профессора П., подумал я, с голливудскими фантазиями? Возможно, он лучше справится с лицами, которые составляют часть его собственной жизни.

На стенах квартиры висели фотографии -- родственников, коллег, учеников, и его самого. Я собрал снимки в стопку и, предчувствуя неудачу, стал ему показывать. То, что можно было счесть шуткой или курьезом в отношении фильма, в реальной жизни обернулось трагедией.
 В общем и целом П. не узнал никого -- ни членов семьи, ни учеников, ни коллег, ни даже себя самого. Исключение составил Эйнштейн, которого профессор опознал по усам и прическе. Подобное же произошло и с парой других людей.
-- Ага, это Пол! -- заявил П., взглянув на фотографию брата. --Квадратная челюсть, большие зубы -- я узнал бы его, где угодно!
Но Пола ли он узнал или же одну-две его черточки, на основании которых догадался, кто перед ним?
 В отсутствии особых примет П. совершенно терялся. При этом проблема была связана не просто с познавательной активностью, с гнозисом, но с общей установкой. Даже лица родных и близких П. рассматривал так, словно это были абстрактные головоломки или тесты -- в акте взгляда не возникало никакого личного отношения, не происходило акта узнавания. Вокруг него не было ни единого знакомого лица -- ни одно из лиц он не воспринимал как "Ты", и все они виделись ему как группы разрозненных черт, как "это". Tаким образом, имел место формальный, но не личностный гнозис. Отсюда же проистекало слепое безразличие П. к выражениям лиц. Для нас, нормальных людей, лицо есть проступающая наружу человеческая личность, персона. В этом смысле П. не видел человека -- ни лица, ни личности за ним.

По дороге к П. я зашел в цветочный магазин и купил себе в петлицу роскошную красную розу. Теперь я вынул ее и протянул ему. Он взял розу, как берет объект морфолог, а не как человек, которому подают цветок.
-- Примерно шесть дюймов длиной, -- прокомментировал он. -- Изогнутая красная форма с зеленым придатком.
-- Верно, -- сказал я ободряюще, -- и как вы думаете, что это?
-- Трудно сказать. -- П. выглядел озадаченным. -Это может быть растением или цветком.
-- Может быть? -- осведомился я.
-- Может быть, -- подтвердил он.
-- А вы понюхайте, -- предложил я. Из вежливости он все же решился последовать моему совету, поднес объект к носу -- и словно ожил.
-- Великолепно! -- воскликнул он. -- Ранняя роза. Божественный аромат!.. -- И стал напевать "Die Rose, die Lillie..."
Реальность, подумал я, доступна не только зрению, но и нюху...
Я решил провести еще один, последний эксперимент. Была ранняя весна, погода стояла холодная, и я пришел в пальто и перчатках, скинув их при входе на диван. Взяв одну из перчаток, я показал ее П.
-- Что это?
-- Дайте посмотреть, -- попросил П. и, взяв перчатку, стал изучать ее таким же образом, как раньше геометрические фигуры.
-- Непрерывная, свернутая на себя поверхность, -- заявил он наконец. --И вроде бы тут имеется, -- он поколебался, -- пять... ну, словом... кармашков.
-- Так, -- подтвердил я. -- Вы дали описание. А теперь скажите, что же это такое.
-- Что-то вроде мешочка...
-- Правильно, -- сказал я, -- и что же туда кладут?
-- Кладут все, что влезает! -- рассмеялся П. -- Есть множество вариантов. Это может быть, например, кошелек для монет пяти разных размеров. Не исключено также...
Я прервал его бред:
-- И что, ничего знакомого? А вам не кажется, что туда может поместиться какая-нибудь часть вашего тела?
Лицо его не озарилось ни малейшей искрой узнавания.
П. не признал, не разглядел ничего знакомого. Визуально, Профессор П. блуждал среди безжизненных абстракций
В нашем случае П. не рассматривал, а выполнял некую функцию - он функционировал подобно вычислительной машине. И дело не только в том, что, подобно компьютеру, он оставался глубоко безразличен к видимым предметам,--нет, он и мыслил мир, как компьютер, опираясь на ключевые детали и схематические отношения. Он мог идентифицировать схему, как при составлении фоторобота, но совершенно не ухватывал стоящей за ней реальности.


Однако обследование было еще не закончено. Все проведенные тесты пока ничего не рассказали мне о внутренней картине мира П. Нужно было проверить, затронуты ли его зрительная память и воображение. После их проверки  стало понятно, что проблемы левосторонности, дефициты зрительного поля носили в его случае и внешний, и внутренний характер, отсекая не только часть воспринимаемого мира, но и половину зрительной памяти.
А как обстояли дела на более высоком уровне внутренней визуализации? Вспомнив, с какой почти галлюцинаторной яркостью видит писатель Толстой своих персонажей, Я стал расспрашивать П. об "Анне Карениной". Он легко восстанавливал события романа, хорошо справлялся с сюжетом, но полностью пропускал внешние характеристики и описания. Он помнил слова персонажей, но не их лица. Обладая редкой памятью, он по моей просьбе мог почти дословно цитировать описательные фрагменты, однако было ясно, что они лишены для него всякого содержания, какой бы то ни было чувственной, образной и эмоциональной реальности. Его агнозия, судя по всему, была также и внутренней.

Заметим, что все вышеупомянутое касалось только определенных типов визуализации. Способность представлять лица и описательно-драматических эпизодов была глубоко нарушена, почти отсутствовала, но при этом способность к визуализации схем сохранилась и, возможно, даже усилилась. Когда, к примеру, я предложил П. сыграть в шахматы вслепую, он без труда представил в уме доску и ходы и легко меня разгромил.

Лурия писал о пациенте (Засецком), что тот полностью разучился играть в игры, но сохранил способность живого -- эмоционального -- воображения. По словам Лурии, Засецкий "боролся за возвращение утраченных способностей с неукротимым упорством обреченного",
тогда как П. ни за что не боролся: он не понимал, что именно утратил, и вообще не осознавал утраты. И тут встает вопрос: чья участь трагичнее, кто более обречен -- знавший или не знавший?..

Наконец обследование закончилось, и миссис П. пригласила нас к столу, где все уже было накрыто для кофе и красовался аппетитнейший набор маленьких пирожных. Вполголоса что-то напевая, П. жадно на них набросился. Не задумываясь, быстро, плавно, мелодично пододвигал к себе тарелки и блюда, подхватывал одно за другим -- все в полноводном журчащем потоке «вкусной песне еды», -- как вдруг внезапно поток этот был прерван громким, настойчивым стуком в дверь. Испуганно отшатнувшись от еды, на полном ходу остановленный чуждым вторжением, П. замер за столом с недоумевающим, слепо-безучастным выражением на лице. Он смотрел, но больше не видел стола, не видел приготовленных для него пирожных... Прерывая паузу, жена профессора стала разливать кофе; ароматный запах пощекотал ему ноздри и вернул к реальности. «Мелодия застолья» зазвучала опять...

Как даются ему повседневные действия? -- думал я про себя. -- Что происходит, когда он одевается, идет в туалет, принимает ванну? Я прошел за его женой в кухню и спросил, каким образом ее мужу удается, к примеру, одеться.

-- Это как с едой, -- объяснила она. -- Я кладу его вещи на одни и те же места, и он, напевая, без труда одевается. Он все делает напевая. Но если его прервать, он теряет нить и замирает -- не узнает одежды, не узнает даже собственного тела. Вот почему он все время поет. У него есть песня для еды, для одевания, для ванны -- для всего. Он совершенно беспомощен, пока не сочинит песню.

В ходе разговора мое внимание привлекли висевшие на стенах картины.
-- Да, -- сказала миссис П., -- у него талант не только к пению, но и к живописи. Консерватория каждый год устраивает его выставки.
Картины оказались развешаны в хронологическом порядке, и я с любопытством стал их разглядывать. Все ранние работы П. были реалистичны и натуралистичны, живо передавали настроение и атмосферу, отличаясь при этом тонкой проработкой конкретных деталей. Позже, с годами, из них стали постепенно уходить жизненность и конкретность, а взамен появились абстрактные и даже геометрические и кубистские мотивы. Наконец, в последних работах, казалось, исчезал всякий смысл, и оставались лишь хаотические линии и пятна. Я поделился своими наблюдениями с миссис П.

-- Ах, вы, врачи -- ужасные обыватели! -- воскликнула она в ответ. --Неужели вы не видите художественного развития в том, как он постепенно отказывается от реализма ранних лет и переходит к абстракции?
Нет, тут совсем другое, подумал я (но не стал убеждать в этом бедную миссис П.):
 Профессор П. действительно перешел от реализма к абстракции, но развитие это осуществлялось не самим художником, а его патологией и двигалось в сторону глубокой зрительной агнозии, при которой разрушаются все способности к образному представлению и уходит переживание конкретной, чувственной реальности. Собрание картин складывалось в трагический анамнез болезни и в этом качестве было фактом неврологии, а не искусства.

И все же, думал я, не права ли она хотя бы отчасти? Между силами патологии и творчества происходит борьба, но, как ни странно, возможно и некое согласие. Примерно до середины кубистского периода увлечения живописью пациента П. патологическое и творческое начала развивались параллельно, и их взаимодействие порождало причудливую форму. Вполне вероятно, что, теряя в конкретных формах воображения, он приобретал в абстрактном, лучше чувствуя структурные элементы линии, границы, контура и развивая в себе некую сходную с дарованием Пикассо способность видеть и воспроизводить абстрактную организацию, заложенную в конкретном, но не воспринимаемую "нормальным" глазом... Впрочем, боюсь, в последних его «художественных творениях» остались лишь хаос и агнозия.

Мы вернулись в большую музыкальную гостинную с "Безендорфером", где П., напевая, доедал последнее пирожное.
-- Что ж, доктор Сакс, -- сказал он мне, -- вижу, вы нашли во мне интересного пациента. Скажите, что со мной не так? Я готов выслушать ваши рекомендации

Не буду говорить о том, что не так, -- ответил я, -- зато скажу, что так. Вы замечательный музыкант, и музыка -- ваша жизнь. Музыка всегда была в центре вашего существования -- постарайтесь, чтобы впредь она заполнила его целиком.
Все это случилось четыре года назад, с тех пор я профессора П. не видел. Но часто думал о нем -- человеке, который утратил визуальность, но сохранил обостренную музыкальность. Похоже, музыка полностью заняла у него образ мира. Лишенный полноценного "образа мира", П. взамен сумел слышать его музыку. И приобрел способ легко и свободно двигаться

Постскриптум (Оливера Сакса)
Как истолковать своеобразную неспособность профессора П. идентифицировать перчатку как перчатку? он не мог вынести когнитивного суждения -- интуитивного, личного суждения, в котором человек выражает свое понимание, свое видение обыденного бытового предмета

. Возможно, неадекватно здесь само понятие "суждения"?. Профессор Оливер Сакс в своем заключении об истории болезни музыканта П. высказал точку зрения о том, что неврология и психология, изучая множество разнообразных явлений, почти никогда не обращаются к феномену " СУЖДЕНИЯ ". А ведь именно крах суждения -- либо в зрительной сфере, как у П., либо в более широкой области, -- составляет сущность значительного числа нейропсихологических расстройств. Суждение является одной из самых важных наших способностей -- как в философском смысле, так и в смысле эмпирическом и эволюционном. Животные и люди легко обходятся без "абстрактного режима восприятия", однако, утратив способность распознавания, скорее всего погибнут. Суждение, является первейшей из высших функций сознания, однако в классической неврологии оно игнорируется или неверно интерпретируется. Причины такого нелепого положения дел скрыты в истории развития и исходных предположениях самой этой науки.

На этом заканчивается текст нейропсихолога и писателя Оливера Сакса.

Что остается для размышлений из прочитанного? 
Безусловно, восхищение работой и стилем изложения нейропсихолога и писателя, как и автора - человека глубокой эрудиции.
Важно отметить, чем завершилась раздел книги, касающийся истории пациента П., а именно, что неврология и психология, изучая множество разнообразных явлений, почти никогда не обращаются к феномену "СУЖДЕНИЕ". И здесь, по сути, скрыты отсутствие способности современных научных методов построить цепочку причинно-следственных связей от обнаруженных сбоев функционирования человеческого мозга в отношении понимания окружающего мира до поиска способности к осознананию конкретной ситуации и вынесению соответствующего суждения. То есть мы подходим к некоторым областям левого или правого полушария и указываем: вот та структура, в которой скрыта причина сбоя и которая подобно компьютеру, отвечает за программное обеспечение и управляет ключевыми способностями необходимыми живому существу для вынесения СУЖДЕНИЯ (принятия решения) о необходимости борьбы за существование.
Таким образом, нейронные сети  головного мозга остаются вне поля нашего внимания.
Как тут не вспомнить: ИИ как имитатор живого интеллекта!
Здесь начинается (или продолжается) еще одна история – о технологии ИИ :

В конце августа 2026 года появилось эссе сооснователя Microsoft Билла Гейтса «Турбулентная эпоха ИИ — и критические решения, которые предстоит принять» (A turbulent AI era — and critical choices to make).

Если автор – ВК возвратится к этой теме, то это будет уже совершенно новая история.


Рецензии