Октябрьский вокзал

  Она сидела на жестком деревянном сиденье привокзального кафе, сжимая в пальцах остывающий бумажный стаканчик с кофе. Напротив лежал вырванный из блокнота лист. Его почерк — размашистый, нервный, с острыми росчерками — врезался в бумагу фиолетовыми чернилами.

«Ты одна узнаешь, чье же плечико — бутон Токая…» — читала она в сотый раз.
Он всегда так делал. Переводил реальную жизнь, их общие ночи, её ключицы и плечи в плоскость метафор. Даже их расставание он умудрился превратить в красивую элегию. Для него это не было крахом мира. Это была всего лишь осень, которая «в складках сада тишину удочерила». Он писал ей о том, что они станут строже и старше, что всё забудется и минует. Он отпускал её легко, как падающий лист, кутаясь в свое поэтическое одиночество и наблюдая, как месяц высоко на звездном ложе лакает облака.

  «Да ты просто уходишь восвояси, — горько подумала она. — Осень сбросит эполеты, а ты останешься прежним. В своей идеальной, неприкосновенной ипостаси».

  Она вытащила из сумочки ручку и перевернула лист. Рука дрожала, но слова, долго копившиеся внутри, наконец прорвались наружу. Ей больше не хотелось быть его музой. Ей хотелось быть живой.
«Ты прости меня, мой милый, прости...» — быстро заскользило перо по оборотной стороне.
Она вспомнила, как преданно ловила каждое его слово, как «глядела вослед» его безумным стихам, словно хранила в горсти хрупкий огонек от его неугомонных комет. Он приручил её, подчинил своей воле, сделал послушной «долькой луны» в своем ночном сценарии. А теперь смотрел в окно своего кабинета, равнодушный и далекий, пока она умирала от каждого его долгого молчания.

  Она вспомнила его заветную тетрадь. Золотое руно его гения. Как же она ненавидела эту тетрадь! В ней он прятал свою настоящую душу, оставляя ей лишь красивые осколки.
Пальцы сводило от напряжения. Напряжение внутри росло, превращаясь в абсурдный, отчаянный крик. Ей хотелось кричать: «Что мне сделать, чтобы ты заметил мою боль? Выплакать по капле глаза? Из ревности и злости сварить всех своих подруг в ведьминском котле?!»

  За окном кафе зашумел прибывающий поезд. Из динамиков раздался безликий голос диспетчера.
Она посмотрела на перрон, где ветер кружил палую листву. Хватит.
Она дописала последние строки. Это были не просто слова, это был манифест её освобождения через ярость. Она выплеснула на бумагу всё — и его поэзию, и бытовую прозу жизни, которая теперь казалась невыносимой.
«Только знаешь, прихожу на вокзал и бронирую билет октябрю. Ты прости меня всему вопреки... Ненавижу певчих птиц косяки, кашу с маслом, гололед и тебя».

  Она оставила листок на столе, прижав его стаканчиком. Встала, поправила воротник пальто и вышла на сырой, пронзительный воздух. Впереди была холодная зима, но впервые за долгое время ей казалось, что она снова может дышать.