Сказка о стабильности

В некотором царстве, в тридевятом уездном городке, что на отшибе света белого стоял, нынче тишина гуляет — ни крика петухов, ни стука молотков, будто сам воздух устал и притих.
Дома там — словно старые деды, что давно не расчёсывали бороды: крыши просели, будто спины под тяжестью лет согнулись, шифер местами осыпался, как седая щетина. Окна покосились, глядят косо, будто ворчат на всякий ветер, а рамы потрескались, будто морщины по дереву пошли. Краска давным-давно слезла, оголив серую древесину, и теперь избы стоят в пятнах, будто в старческих веснушках.
Улочки когда-то были гладкими, да теперь булыжник разъехался кто куда, а между камнями трава пробивается дерзко, будто хочет всё это запустение собой закрыть. Тротуары потрескались, ступеньки у крыльца осели, перила покосились — держись за них, так и скрипнет жалобно, будто вздохнёт: «Эх, давно меня не ладили…»
Магазинчик на углу, что прежде пирогами славился, теперь стоит с заколоченными окнами: доски прибиты криво, будто второпях, да и гвозди кое-где повылезли, как зубы, что держаться устали. Вывеска когда-то яркой была, да выцвела до белёсого пятна — лишь тень букв осталась, будто память о прежнем имени.
Школа с высокой башенкой, что раньше звонким колокольчиком день встречала, нынче молчит: шпиль накренился, словно шапку набок надел, а стёкла в окнах местами выбиты, и ветер свободно гуляет по пустым классам, шелестит старыми тетрадями да гоняет пыль по коридорам.
Даже фонари, что когда-то путь путникам освещали, теперь стоят, будто слепые стражи: плафоны треснули, лампы давно перегорели, а столбы слегка покосились, будто устали держать на себе эту тяжесть тьмы.
И только кусты сирени, что у заборов росли, не сдались: каждую весну они расцветают пышно, будто спорят с запустением, да пахнут так сладко, что даже грусть становится не такой горькой. Да ещё воробьи да синицы по карнизам скачут, будто напоминают: хоть и тихо тут, а жизнь всё равно где-то рядом дышит.
Метёт улицу дворник, Тимофеем Петровичем кличут.  А чего не мести?  Это хоть какая работа, а в городке. Зарплата правда очень маленькая, на такую даже приезжие из южных стран не соглашаются.  А Тимофею хорошо, он уже пенсионер, поэтому эти копейки за его работу к пенсии плюсуются и образуют приятную для жизни дворника сумму.
И вот метет значит Тимофей Петрович улицу перед администрацией.  А как там не мести?  Городничий видеть должен за что он работникам деньги платит.  Если мести где-нибудь во дворах бедняцких, то как городской начальник сие увидит?  Он же в те дебри не заходит никогда. вот и метет Тимофей Петрович улицу утром исключительно у администрации, под рачительным взглядом городничего и его друзей.
И тут останавливается около дворника шикарная машина.  Не конь, не птица, а чудо-машина С;класса, вся в блеске да в лаке.
Бока её гладки, будто отполированное серебро, и играют на солнце тысячей огоньков — ни царапинки, ни пятнышка, словно зеркало, в котором небо отражается. Решётка спереди — словно узор кованый, строгий да величавый, будто врата царские. Фары — два ярких глаза: хитрые, зоркие, светят далеко, пронзая тьму, как молнии небесные.
Крыша — гладкая, будто шёлком укрытая, а стойки тонкие, стройные, будто точёные из чёрного дерева. Колёса большие, тяжёлые, с дисками узорными — в них и сталь, и золото будто переплелись, кружатся плавно, без скрипа, без дрожи, будто сами собой по воздуху плывут.
Сбоку — ручки потайные, гладкие, едва заметные, да зеркала, что тянутся, как крылья, чутко ловя каждый шорох дороги. Сзади — фонари длинные, тонкие, будто ленты огненные, сплетённые в узор, и выхлопные трубы, что смотрят строго, как стражи у ворот.
Вся она — будто соткана из ветра да света: строгая, гордая, важная, будто сама дорога ей кланяется, уступая путь. И фигура из нее выходящая важности надо признаться несусветной. Чиновник важный, да такой, что и в сказке не расскажешь, и в былине не опишешь. Дублёнка на нём — не простая, а из меха заморского, мягким ворсом переливается, будто солнце в нём запуталось; видно, что стоит она дороже трёх изб с огородом, да ещё и с козой в придачу.
На пальцах перстни горят — не по одному, а чуть ли не на каждом: золото толстое, камни синие да красные огнём подмигивают, словно звёзды с неба выхватили да на пальцы надели. А зубы у него и вовсе диво: фиксами сверкают, будто чистое золото — так и слепит, коли в полуулыбке рот приоткроет.
В руке барсетку держит, кожаную, лощёную, с застёжкой хитрой, что ни кудесник, ни мастер замочной науки не вскроют. В той барсетке, говорят, не бумаги даже, а сама судьба города и деревень окружных упрятана: печати, подписи, резолюции строгие да обещания сладкие.
- Эй Петрович, - улыбается городничий дворнику, а от самого перегаром на две улицы разит, правда не абы каким, а заморским, элитным, с привкусом дуба, ванили и чернослива, - что хмурной такой?  Что приключилось или мировая скорбь одолела?
Городничий он на то и городничий, сегодня за руку может поздороваться, а завтра и с работы выгнать.
- Да вот Тихон Палыч, смотрю на наш город и тоскливо становится, - отвечает Тимофей.
- А с чего это тебе тоскливо то?
- Да вот господин городничий вокруг смотрю и сердце кровью обливается.
- Енто ты об чём?
- Ну вот, во-первых, газ нам так и не подвели, хотя собирались ещё два года тому назад. Во-вторых, дороги как были разбиты, так и остаются, тротуаров как не было, так и нет, людям приходится с по лужам рядом с едущими машинами ходить. А бордюры? Да у нас такие бордюры в городе, что не только инвалид не заедет, там даже мамаша с коляской не зайдет. В-третьих, вот я дворник и мету мусор, а куда его сгружать?  Контейнеров отродясь не было и нет, люди свои свалки организуют, а ветер их потом тонким слоем по городу растаскивает.  Я его сметаю в кучи, а он опять растаскивает.
- Ну вот видишь, зато у тебя всегда работа есть, - ехидно усмехнулся городничий.
- А ЖКХ?  - продолжал дальше Тимофей Петрович.  - Трубы текут, батареи еле греют, отключения воды и света происходят регулярно, а заявки в диспетчерскую будто в колодец падают. А транспорт?  Маршруты не покрывают окраины, автобусы ходят по непонятному расписанию, а в плохую погоду их может не быть вовсе. Это если в районный центр съездить нужно, так на это цельный день выделяй,  хотя он в тридцати километрах от нас,  ехать то всего полчаса в один край.
- А зачем тебе старому в районный центр то ездить?
- А рецепты мне где выписывать и отоваривать? Ты ж сам Тихон Палыч года три назад закрыл почти все поликлиники за ненужностью в таком объёме, а в оставшейся узких специалистов нет, а «запись за месяц, а приём на пять минут». Да и в аптеке нашей только или очень дорогие снадобья, или аспирин с ибупрофеном.
- Ну и на что ты старче жалуешься то? Живи да радуйся.
- Чему радоваться то? - удивился дворник.
- Как чему?  Вот ты же сам говоришь, что дорог как не было, так и нет?  Газа не было и сейчас не провели?  Свет с водой отключают регулярно. Так?
- Так, - согласился Петрович.
- А это что?
- Разруха.
- Ни как нет дорогой мой, это стабильность!  Я когда избирался в городничие что обещал?  Стабильность.  Вот и наслаждайтесь ей.  Тем более сам царь-батюшка-ампиратор за стабильность ратует.  А кто мы такие чтоб поперек слова гаранта стабильности идти?