Глава 5. Эрнест Тельман и Питер

             Несмотря на холодок в наших отношениях после ноябрьского объяснения, означающего «ни да, ни нет», после новогоднего праздника, который мы встречали не вместе… Эдик пригласил меня в оперный театр на премьеру оперетты Керна «Цветок Миссисипи». Возможно, он хотел проложить некий мостик, ведущий нас навстречу друг другу. Я, конечно, согласилась – с детских лет любила оперный театр, и встреча с музыкой была для меня всегда праздником. 
             Стоял тёплый май. По прежней привычке Эдик пришёл с цветами – на сей раз с ландышами. Я их прикрепила к застёжке на груди гипюрового платья цвета зелёного винограда. Казалось, что их продолговатые блестящие листья и крохотные белые колокольчики сами по себе выросли из таинственных хитросплетений гипюра. В перерыве мы пошли в буфет и пили шампанское. Оно пузырилось и распускалось подобно ландышам в узких прозрачных бокалах.
             Одна из арий была знаменита – её когда-то пел популярный Поль Робсон «Old Man River, that Old Man River». Молодой низкий бас пел ничуть не хуже:

Миссисипи, река без края,
Ты столько знаешь,
От нас скрываешь,
Слегка качаешь
Своей обманной волной…

           Другую арию пела влюблённым голосом молодая сопрано, колыхалось платье цвета розовой магнолии. Она пела не менее знаменитое «Smoke gets in your eyes», только по-русски:

Дым,
все скрывает дым
Счастьем молодым,
Вся душа полна
Дымкой золотой
Призрачного сна…

            Мы слушали с каким-то общим для нас волнением, и Эдик не знал, что пройдут годы и ему суждено будет плыть по Миссисипи на белом роскошном корабле «Астор». И в капитанском клубе будут сидеть слушатели, и он будет за роялем в белом смокинге и рубашке цвета розовой магнолии проникновенно петь «Smoke gets in your eyes». И будет думать о том, что даже его будущему другу великому поэту Евтушенко не удалось увидеть Миссисипи, когда его пригласили в путешествие на старинном американском пароходе «Гекльберри Финн». Женя подумал, что это суровый КГБ причастен к запрету, и пошёл к Андропову, чтобы выяснить недоразумение. А ледяной Андропов, глядя на Женю сквозь толстые стёкла очков, ответил ему:
            - У нас к вам ничего нет! Это ваши писатели сорвали вам поездку… 
           И, немного подумав, неожиданно продолжил:
           - А, наверно, это было бы чудесное путешествие…
           И глаза его увлажнились.

                *   *   *

            Поездка на теплоходе «Эрнст Тельман» была желанной для Эдика – он взял билет, когда узнал, что еду я… И мне была желанна – только по-другому. Я ещё не нарисовала себе будущее на контурной карте моей жизни, однако предчувствала его наступление.
             Но на сей раз на нашем ковчеге было столько барышень, заинтересованных в Эдике и в сближении с ним, что наши попытки прояснить что-то в нашей то ли бывшей дружбе, то ли настигающей любви были беспомощны. И танцы, и его каждодневное пение в музыкальном салоне не могло дать нам долгожданного уединения. В салоне целый выводок молодых девочек рассаживался вокруг рояля и начинал гипнотизировать певца глазами. И на танцах они живо выстраивались в плотный круг, совсем как ансамбль «Берёзка», и теснили танцующих.
             Среди них была и строгая красавица Ирэн с сознанием собственной неотразимости, и юная фигуристая блондинка Тася, и пианистка Нина, которая не однажды аккомпанировала Эдику на концертах, и её подруги, которых она взяла с собой за компанию. И наши невнятные осторожные шаги навстречу друг другу в этом пристальном окружении… Взаимный холодок сопровождал нас на всём пути до Ленинграда, где мы стояли два дня.

            С утра я решила сходить на маникюр, чтобы почувствовать себя ухоженной, Эдик проводил меня и ждал на ленинградском ветерке, разглядывая старинные, о чём-то рассказывающие ему здания на каменном, прохладном, только им понятном языке.
            Днём мы вместе с мамой поехали в Петергоф, встречу с которым предвкушали, как встречу с чудом.
В электричке мимо нас задумчиво прошествовал молодой мужчина картинной наружности в светлом длинном плаще.
Моя мама, которой ещё не было сорока, встрепенулась и показала мне на него глазами. Я оценила и понимающе улыбнулась ей!
            Ехали в электричке молча, Эдик смотрел на мои руки пристально и нежно, потом вздохнул, и мы вышли на нашей остановке. 
            Петергоф, как и ожидалось, оказался воплощённой в камне музыкой – и эти бегущие вниз ступени фонтанов, и золотые застывшие в случайном движении скульптуры, и шелест прозрачных струй вокруг них… Редкие брызги приносил то ли осмелевший ветер, то ли внезапный моросящий дождь. Я испуганно куталась в болоньевый плащ цвета морской волны, Эдик тоже поднимал воротник кожаной чёрной куртки. 
            В Большом дворце, где нас ждала экскурсовод со своими убаюкивающими речами о прекрасном и о тех военных испытаниях, которые довелось ему пережить совсем недавно, нам встретилась девушка поэтичного облика с густым облаком каштановых волос. «Что-то много красоты собралось сегодня под этим пасмурным небом», - подумалось мне.

             Но на этом встречи с красотой не закончились. Вечером нам предстоял американский фильм «Скарамуш» в кинотеатре на мифическом Невском проспекте – и Пушкинском, и Гоголевском, и моего прапрадеда-плотника Александра Дементьева, который строил на проспекте дворец и разбился насмерть, упав с лесов. А было ему 35 лет…
             Фильм «Скарамуш» - настоящий приключенческий фильм плаща и шпаги, вышедший еще в 1952 году, и, как обычно, прилетевший к нам с опозданием в целых 13 лет! Романтическая Франция, белоснежные парики, шляпы, корсажи и розы, самая длинная в кино 8-минутная сцена фехтования, в которой блистал непревзойдённый Мел Феррер. Эдик с самого начала, когда в зале погас свет, осторожно взял меня за руку своей тёплой и надёжной рукой. И я не сопротивлялась… Искоса взглянула на увлечённого сюжетом друга и, увидев его онегинский профиль, подумала о том, что он не современный парень, а вот именно такой герой, каких мы видим на экране…

             На следующий день за Эдиком пришёл на теплоход отец. Мы с мамой обратили внимание, какие они разные! Голубоглазый светловолосый Эдик с узким лицом – и отец круглолицый кареглазый брюнет, с фронтовыми залысинами бывшего танкиста.
            Но когда они спустились на берег и поспешили в город, мы замерли в удивлении. И мама сказала мне:
            - Смотри, смотри! Они как два близнеца. У них один рост, одинаковая стройная фигура и походка. Вот теперь видно, что это отец и сын. 

            Сближения с Эдиком не получалось – и постоянный холодок сопровождал нашу каждую встречу на теплоходе.
Когда мы приехали в Горький, я поняла, что на сей раз не стану просить Эдика позвонить Лёне. Придётся сделать это самой.
            Лёня предложил мне встретиться на кремлёвском холме над Волгой в одном из прибрежных кафе. Было прохладно, я надела болоньевый плащ. Он, предпочитавший спортивный стиль в одежде, на сей раз был в пиджаке цвета мокрого асфальта, словно предвосхищая скорое наступление осени. Наш друг оказался высоким, потемневшим, несколько хмурым, похожим на своего отца, но русоволосым с проблесками белокурых выгоревших прядей, которые всегда появлялись у него летом. Я пришла в любимом сарафане в цыганском стиле – с алыми розами по чёрному полю в окружении изумрудных листьев – и в серебряных клипсах-кольцах, прячущихся в рыжих завитках.
             Я оживлённо болтала, пытаясь поднять градус нашей встречи, но Лёня отчего-то мрачнел и мрачнел. Он должен был, как и Эдик, перейти на второй курс физфака университета. Кажется, всё у него должно быть благополучно. Однако бесполезная попытка заглянуть ему в глаза окончилась для меня полным фиаско – чёрная глубина глаз была абсолютно непроглядна. Я замерла…
            - Лёня, у тебя всё в порядке? – спросила я участливо.
            - Да. Не беспокойся. В порядке, – сдержанно ответил он.
             Но я поняла, что мне так и не суждено узнать, что с ним случилось.
             «Всё-таки мы не стали близкими друзьями, которым доверяют свои тайны!», - огорчённо подумала я.
             Он даже не спросил, почему я одна, без Эдика, хотя мы оба путешествуем на этом корабле. Я что-то бормотала, пытаясь кое-как объяснить его отсутствие. Но Лёня не задержался на этой информации.
             Когда мы шли обратно в Речной порт, спускалась с холма и развесёлая компания – Эдик в окружении девичьего хоровода.
            - Идите сюда! – замахали девочки.
            - Хочешь? – обратилась я к Лёне.
            - Нет, - поспешно сказал наш друг.    

            Остальная часть путешествия на теплоходе была безрадостной – вскоре Эдик случайно увидел на почтовом столике нашего корабля целую кучу писем от Вадика, адресованных, конечно же, мне! Он взглянул на меня холодным уничтожающим взглядом, и я поняла, что о нашем романе мне исповедоваться перед ним нет нужды.
            А дальше… дальше слово за слово, слово за слово – и замолчали совсем на долгие-долгие дни. В молчании в Казани сошли на берег, не промолвив даже положенного «До свиданья!».