Три жизни. Часть 63. Глава 110

Родные объятия.

 Раннее, размытое косыми дождями осеннее утро за окном тихо напоминает о том, что совсем скоро наступит холодная зима. Но здесь, внутри, эта непогода кажется бесконечно далёкой. В доме удивительно тепло и уютно — точно так же, как и на моём уставшем сердце. Из детской комнаты доносится мерное, сладкое посапывание любимых внучат: у них сейчас как раз начались школьные осенние каникулы, и можно никуда не спешить, сладко отсыпаясь до самого полудня.

 Приходится буквально замереть, вслушиваясь в эту звенящую, благословенную домашнюю тишину, и в душе поднимается огромная, горячая волна искренней признательности. «Господи, благодарю Тебя за этот покой!» — тихо шепчу я, глядя в окно. — «Что вообще может быть лучше этого мирного, простого человеческого счастья...»

 Как же хорошо, что мои внуки сейчас абсолютно ни в чём не нуждаются. Что тогда, в далёкой молодости, вопреки всему удалось выкарабкаться из этой унизительной, давящей бедноты, выстоять под ударами судьбы и полностью очистить свою жизнь от мнимых, фальшивых друзей и страшных, смертельно опасных людей. Именно в этом благословенном покое, согретая чашкой тёплого чая, я снова бережно и трепетно перелистываю следующую страничку пожелтевшей памяти. Мысли стремительно уносят обратно в тот далёкий, переломный 1992 год, к родному порогу моей уютной однушки на улице Пунане.

 Дома меня преданно ждал Серёжка. Услышав долгожданный поворот ключа в замочной скважине и глухой шорох опускаемых на пол тяжёлых дорожных сумок, сын сразу же выбежал навстречу в тёмную прихожую:

  — Мам! Ты?! Я уже так заждался тебя!

Серёжка стрелой бросился ко мне, и в его звонком голосе оказалось столько искренней, чистой радости и душевного облегчения, что у меня мгновенно щемяще защемило в груди. Удалось крепко, изо всех сил прижать своего любимого сына к себе, жадно вдыхая родной, знакомый запах его волос. Абсолютно все заграничные чудеса, сияющие витрины Стокгольма и огромные шикарные корабли не стоили и одной единственной секунды этих материнских объятий.

  — Больше никуда не поеду, сыночек... Всё, я дома, — шёпотом успокаивала я и его, и саму себя, отчаянно пытаясь унять внутреннюю крупную дрожь.

 Но упрямые, честные мысли предательски диктовали своё настоящее. Сердце матери отчётливо понимало, что долгожданный покой мне пока только снится. Душа буквально рвалась пополам от затаённой тревоги. «Вот только надо как можно быстрее забрать из Кингисеппа мою доченьку Настюшу и обязательно съездить к маме в Ниновку!» — настойчиво стучало в висках.

Долгая разлука с дочерью жгла изнутри, а после всех перенесённых стокгольмских потрясений и внезапной встречи с покалеченным Аско на костылях мне до безумия, до горьких слёз хотелось припасть к маминому плечу, в родной Ниновке, где всё вокруг такое простое, понятное и безопасное. Чтобы двигаться дальше и уверенно строить нашу новую, независимую жизнь, мне нужно было во что бы то ни стало собрать абсолютно всех своих детей под одной надёжной крышей.

Немного придя в себя, удалось пройти на любимую кухню и заглянуть в холодильник. В ту же секунду моё сердце болезненно сжалось, и меня с головой накрыла горькая волна сильного материнского стыда. Горючие слёзы сами мгновенно подступили к глазам. Там, на роскошном заграничном корабле, приходилось есть всё, что только душа желала, буквально утопая в невероятном, фантастическом изобилии шведского стола «Сильи Симфонии». А мой ребёнок здесь, совсем один в холодном замерзающем Ласнамяэ, питался всё это время более чем скромно.

На полке в кастрюле стояли обычные, наспех отваренные макароны, сиротливо белела пачка молока, лежали какие-то самые дешёвые сосиски — и всё! Звенящая пустота. Эта аскетичная бытовая картина мгновенно вернула меня с заоблачных небес на суровую землю. Да, я крутилась как могла, отчаянно выживала ради будущего своих детей, но этот резкий контраст между сытой заграничной сказкой и нашей суровой таллиннской реальностью глубоко ранил меня в самое сердце.

  — Мам, ну ты чего? Всё же хорошо! — Серёжка, сразу заметив мой погрустневший, виноватый взгляд, ласково и тепло улыбнулся, искренне пытаясь меня приободрить.

Сын у меня рос удивительно неизбалованным, всё понимающим парнем.

  — Ничего, сыночек... Сейчас мы это быстро исправим, — сглотнув тяжёлый ком в горле, твёрдо пообещала я.

Внутренний стержень мгновенно включился в привычную работу. Удалось открыть свою дорожную сумку, достать тот самый заветный пакет с подарками, который мне так настойчиво всучил добрый араб в стокгольмском бутике, и мы принялись вместе, прямо на кухне, увлечённо разбирать эти неожиданные гостинцы. На сером фоне пустого холодильника эти новые, пусть и совсем недорогие трикотажные майки и лёгкие блузки принесли в наш дом первую за все эти долгие дни настоящую, чистую и счастливую улыбку.

Немного успокоившись после разбора стокгольмских подарков, я ласково обняла сына за плечи, и мы присели за кухонный стол. Пытаясь переключить мысли на домашние дела, я тихо спросила:

  — Серёж, а что вообще нового у нас в Таллинне за эти дни произошло?

  — Ой, мам! — Серёжка мгновенно посерьёзнел, и в его взгляде мелькнула взрослая, осознанная тревога. В свои шестнадцать лет он уже прекрасно всё понимал и видел, как тяжело нам даётся каждый рубль. — В городе только об одном все и говорят. Слухи ходят, что не сегодня завтра начнут менять наши рубли на новые эстонские кроны! Говорят, эту валюту напечатали где-то далеко за границей и теперь в строжайшей секретности привезли сюда, в Таллинн.

Сын взволнованно перевёл дух, ближе придвинулся ко мне и уже тише продолжил:

  — И что менять их будут в соотношении один к десяти! Представляешь, мам? То есть за одну-единственную эстонскую крону придётся отдать целых десять наших рублей! Весь народ на рынке и в магазинах в жуткой панике, люди просто с ума сходят, не знают, куда девать скопленные рубли, боятся остаться ни с чем.
Я внимательно выслушала Серёжку, и на мгновение в кухонном воздухе повисла звенящая тишина. Но вместо страха внутри меня вдруг разлилось удивительное, парадоксальное спокойствие.

  — Сынок, — я тепло улыбнулась и облегчённо, глубоко вздохнула. — Нам-то с тобой уж точно паниковать не надо. У нас ведь нет никаких больших денег и накоплений.
В ту секунду я даже как-то искренне обрадовалась, поймав себя на мысли, что хоть в этой суровой жизни нам наконец-то по-крупному повезло. Нет никаких больших денег — значит, нет и этих страшных, изматывающих людских переживаний. Наша маленькая крепость была бедна, но абсолютно свободна от этого всеобщего безумия.

              Продолжение тут:http://proza.ru/2026/10/19/643