Глава 6. Илья Генрихович и Додик

           Илья Генрихович твёрдо решил, что пойдёт на Чёрное озеро – в наше время ещё вызывающее невольную дрожь название, вроде Лубянки в Москве. Но избежать этого похода ему казалось невозможным. Надо что-то предпринимать в создавшейся ситуации. Фронтовика Илью Генриховича можно было обвинить в каких-то свойственных мужчинам грешках, но только не в трусости! И не в предательстве!
           Он, конечно, мог для солидности пойти в военной форме и даже уверенно постучать по асфальту подкованными сапогами, а потом ослепить своих недругов в кабинетах фронтовыми наградами на гордой груди… но неожиданно ему захотелось из озорства надеть свой элегантный светлый плащ и лихо заломить велюровую шляпу.
            Глядя на себя в зеркало и закурив дефицитную сигарету «Стюардесса», он одобрительно усмехнулся: «Американский шпион, мать честная!».
           Солнечный сентябрьский день был на удивление умиротворённым, с голубым безоблачным небом и золотыми промельками в листве городских деревьев. «В последний раз гляжу!» - внутренне охнул и рассмеялся полковник. 
           С тех пор, как он узнал, что Додик методично писал на него доносы на Чёрном озере, Илья Генрихович мгновенно решил, что пойдёт туда, чего бы это ему ни стоило. В конце концов, ведь не сталинские времена, живым он точно выйдет и даже в разряд задержанных не попадёт, пожалуй. Правда, в нынешние застойные годы брежневского правления началось потепление к вождю народов и некоторое медленное и всё же заметное сползание к «надушенному сталинизму».

             Настроенный по-боевому полковник Шейн не захотел идти до сурового здания по парку, чтобы не расслабляться. Он срезал угол и пошёл твёрдой походкой по тротуару, идущему вдоль ровного ряда лип. У входа со строгой надписью «Комитет государственной безопасности ТАССР» он, не колеблясь, распахнул дверь и решительно шагнул внутрь…

          …На обратном пути Илья Генрихович не удержался – спустился в парк, оглядел облегчённо, с чувством исполненного долга прямоугольник катка – сейчас пустую бессмысленную площадку, бывшую некогда, действительно, озером, названным кем-то Чёрным. Площадку дружно окружали деревья с поредевшими кронами. Зимой здесь с упоением катались молодые мальчики и девочки – а среди них выделялись мастерством местные фигуристы. Сегодня их не было – только несколько пар, похоже, пенсионного возраста сидели на невзрачных скамейках, грустно и задумчиво глядя на осенний пейзаж.
          «Почему всё-таки это несуществующее ныне озеро именовали когда-то Чёрным? Старые люди говорили, что его облюбовали чёрные лебеди… Романтическая история! Слишком хороша, чтобы быть правдой! И вот уже столько лет небезосновательно пугает людей своим зловещим названием…», - думал полковник, поднимаясь по ступеням к знаменитой «Арке влюблённых», возле которой перешёптывались юные, чтобы поделиться самым сокровенным. И никто их не подслушивал… А совсем недалеко отсюда на улице Дзержинского строго возвышалось здание, привыкшее слушать чужие секреты или даже несуществующие тайны.
 
               После путешествия полковника Шейна в объятия опасного учреждения, где Илье Генриховичу, к счастью, не приходилось фехтовать «с навозною кучей», поскольку его оторопелые собеседники больше отмалчивались, растерянно глядя на неожиданное появление разгневанного полковника, «чёрной молнии подобного» - состоялась и ожидаемая встреча с Додиком, который только что получил разнос от своих хозяев за свою сознанку.
             Додик и Илья Генрихович сидели в гостиной у Шейнов – хозяин в стёганом шлафроке на удобном буклированном гороховом диване прибалтийского производства, на спинку которого он вальяжно и живописно облокотился, невзрачный маленький Додик, втянув голову в плечи, сидел на кресле на кончике попы в позе отвечающего экзаменуемого перед экзаменатором.
             На полированном журнальном столике стояла бутылка фирменного армянского коньяка ереванского разлива – две положенных по случаю пузатенькие дымчатые рюмки с зауженным горлышком и тарелочка с золотой каёмочкой, на которой аккуратно расположились нарезанные дольки лимона, присыпанные сахарным песком.
              Додик нервно ёрзал, боясь продвинуться в глубину кресла. Илья Генрихович обводил его насмешливым ироничным взглядом, в котором было и всезнание, и некоторая снисходительность. Добивать своего визави ему всё же не слишком хотелось…

          Беседа началась со вздоха понурого Додика…
          - Илья Генрихович! Зачем вы ходили на Черное озеро? Я же честно сознался вам… честно сознался…
          - Ишь ты, какой честный выискался! А что ты хочешь, друг любезный? Ты будешь в меня плевать, а я не смей утираться? Тебе, конечно, известно, что у меня сестра-двойняшка проживает с мужем в Швеции? А я в военном училище начальником медчасти не первый год вкалываю. Чем не шпион в пользу Швеции? Хорошо еще не сталинские времена, просто беседой я бы не отделался! Хотя я не лыком шит, знаю, что, где и кому можно говорить – вот только с тобой промахнулся. Я им, конечно, вполне резонно заявил, что внешнюю политику СССР одобряю на все сто и даже горжусь, а вот к некоторым особенностям внутрипартийной демократии есть кое-какие вопросы. Впрочем, они не стали развивать эту тему… Так что ты им вякал про Швецию и мою сестру?
           - Я ничего не говорил о Швеции…
           - А о чем же ты говорил, шут гороховый?..
           - Ну, про анекдоты ваши… и еще, что вы в адрес Брежнева язвительные замечания отпускаете…
           - А то, что лучше грешным быть, чем грешным слыть – тебе известно? И что «злые языки страшнее пистолета»? Это не тебя ли Грибоедов припечатал?
           - Ну, простите… конечно. Сам не знаю, что на меня нашло. Они меня самого подловили. Кто-то им капнул, что я болтал в компании… Ну, они меня и заставили… Обещали помочь с карьерой… приплачивали 30 рублей.
            - Черт возьми, прямо 30 сребреников, Иуда!
            - Ну, зачем вы так уж! Я же сказал, что не со зла! Если хотите знать, я не просто так сознался вам. Я люблю вашу дочь, хотел бы на ней жениться!
            - Эк, куда хватил! Я, конечно, всю сознательную жизнь мечтал о таком зяте.
            - Всё-таки вы могли бы учесть, что я честный человек!
            - Учёл. Особенно, когда на Черном озере от твоих плевков отмывался. Ты думаешь, я побоялся за себя, за свое теплое место? Ничуть не бывало! У меня сын – будущий офицер. Вот ему твои поклёпы жизнь поломают, это точно.
            - Не поломают. Больше не поломают, я обещаю. Илья Генрихович, а насчет Эллы я могу надеяться?
            - Во-первых, ты должен заявить на Черном озере, что все твои доносы – враньё! Без этого твоего заявления нам не о чем больше разговаривать.
            - Но у меня же всё рухнет! Меня выгонят с работы.
            - Ну, уж коль ты так держишься за свое «золотое дно», тебе придется забыть дорогу к моему дому.
            - Я всё сделаю, как вы говорите… Только Эллу спросите, пожалуйста, я могу надеяться?
            - Иди-иди, чудовище!
            - Не отталкивайте раскаявшегося!

            - Ну, и что ты скажешь, дочь наша Будур?
            - Папка! Ну, дружить с ним я еще, может, и смогу… если он вправду раскаялся. Мне его жалко. Но… как муж он мне не нужен. 

                *  *  *

          Когда Элка рассказала мне эту историю, я долго не могла поверить, что мой бывший одноклассник Додик, с которым я сидела за одной партой и мы обменивались любимыми книжками, мог сотворить что-то подобное. Это с его подачи я впервые прочитала сборник рассказов Шолома Алейхема. Это по моей просьбе старательно заполнял этот аккуратный брюнетик анкету Карла Маркса, где на вопрос «ваша отличительная черта» честно ответил: «любовь к деньгам и литературе», а на вопрос «ваше представление о счастье» - «богатство и уважение». Его любимым занятием предсказуемо оказалось чтение книг и игра на аккордеоне. Да мы все немножко занимались музыкой – такие были приоритеты у наших родителей. Девиз у Додика был, как у многих ребят нашего поколения: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!». А мечта – стать газетчиком. Даже не гордо «журналистом», а просто газетчиком. Недаром мы в то время дружно и вдохновенно пели вместе с Трошиным:

«Трое суток шагать, трое суток не спать
ради не-е-скольких строчек в газе-е-ете!»