Игра

Это была самая карикатурная, самая невероятная интрижка, какую только можно вообразить, почти не осуществимая в реальной жизни. И тем не менее, именно с ним-то она и произошла.
С перерывом недели в две по удивительной случайности он познакомился с двумя молодыми женщинами одного возраста, из одного города, с похожими судьбами, очень разной внешности, с которыми с первых слов завязался у него настоящий, плотный виртуальный роман, растянувшийся на годы. Обеих он встретил в чате браузерной карточной игры в «Дурака».
Их звали Наташа и Катя. Так же глупо и просто, как вся эта история. И даже пара их имен смешила и забавляла его. «В институтской столовой работали Валя и Рая, две тетки в шерстяных носках и тапках, – вспоминал он. – Но Катя с Наташей – тоже хорошо. Катя, Наташа. Каша! Каша с молоком».
Обе были отчаянно недалёки, дурно воспитаны, одинокие матери двадцати четырех лет от роду. Рано ожегшись на молоке, однако, они и не думали дуть на воду – и очень быстро, открыто и охотно ответили на его выверенные, негромкие комплименты и ненавязчивое внимание. Стоило только ему обратиться к ним «сударыня», как дело было решено.
Их разделяли часовые пояса, и зачем всем троим нужна была эта заведомо бесплодная игра, никто из них не задумывался – слишком невозможным и потому безопасным казалось любое ее продолжение. Но день за днем они заходили на этот сайт обменяться несколькими репликами, шутками, новостями; иногда ему приходилось разрываться между двумя окнами одновременно. Впрочем, скоро игра была заброшена, общение перешло в приватные чаты.
Наташа была пронзительно красива, обладала какими-то понтийски совершенными пропорциями. У нее были изумрудные большие глаза и мощный, скульптурно преувеличенный бюст юной матери. Она была парикмахером; в рабочие перерывы прибегала к нему в чат со свежей фотографией длинной и выпуклой складки меж грудей, чуть изогнутой от нарочитой пухлости.
Катя – напротив, образование имела получше, работала мелким продавцом, внешности была невзрачной, блеклой, с вечно слезящимися серыми глазками, мелкими зубками, крестьянски некрасивым, до ужаса простым лицом и гоголевски унизительной фамилией. Впрочем, ниже пояса она тоже была удивительно хорошо сложена, гордилась правильными длинными ногами и точеными мраморными половинками бедер, но это выяснилось много позже, когда вьюги событий унесли всех троих далеко вперед.
К Наташе из-за ее броской аватарки в «Дураке» постучался, разумеется, он. Катя появилась сама, но он не стал ее отталкивать – слишком ясно было с первых же дней, что она увлеклась им всерьез. Наташа в общем была довольно сдержанна, привыкшая к постоянному и сальному внимаю к себе, но ценила его новые каждый день комплименты, его чистую речь, лишенную брани, и реагировала на его приязнь как привыкла, засыпая его все более и более откровенными фотографиями. Походило на то, что это такая дружба в прогулках по лезвию, с которого очень легко было свалиться. Но расстояние все охлаждало.
Катерина быстро влюбилась. Сообщения присылала все чаще, путано и неумело, пыталась писать длинные письма, тоже с бесконечными мучительными ошибками, сбиваясь и злясь на себя, и примерно через полгода призналась ему в любви, коротко и незатейливо.
Несмотря на очевидные отличия, в главном они были похожи, наблюдал издалека он. Две самые обыкновенные гопницы с одинаково банальными грешками, интересами, желаниями и коротким набором женского вооружения, которое они отчаянно использовали, очень быстро дойдя и до видео. И вся разница между ними заключалась в паре классов образования.
– Ты не думай – я ничего не боюсь. Если ты даш мне любить себя, – писала Катя.
– Я не боюсь никакой работы, я не боюсь жизни не то что вы канторские, – вторила ей Наташа, никогда не справляясь на письме со словом «интеллигенция», которое произносила только по телефону или во время их сеансов видеосвязи.
Перед сном из своих постелей одна подтягивала рукой грудь к своим жирно накрашенным губам и делала фото. Вторая, невероятно изогнувшись, запечатлевала свои музыкально красивые бледные бедра. Они слали ему одинаково унылые картинки из окон своего маленького провинциального города, жалуясь на погоду, один и тот же сквер, одни и те же кафе. Иногда он думал, что они могли даже видеться на улицах или на городском катке, ничего, конечно, не зная друг о друге.
Зачем они нужны были ему? Кто знает, до чего может довести мужчину женское настойчивое внимание, лишенное всякой стыдливости.. Что до Катерины, то узор происходящего целиком принадлежал ей, он лишь лениво поддакивал или вовсе отмалчивался. Они обе не отрицали живой связи между ними и даже в известной мере подстегивали ее. «Приежяй конечно отправлю дочу к подруге оторвемся по полной! Может сауну снимеш?» – хохотала одна. «Я очень жду, но ты же не приедеш. Я сказала о тебе маме. Показала фото. Мама чуть не прибила меня и сказала что я сую рыло слишком высоко, что ты не для меня», – сокрушалась вторая. А он не хотел быть ни в конце списка сотен представителей самого гнусного отребья, ни (тем более?) потенциальных встреч ни с какими мамами.
Жизнь осязаемая, впрочем, порой пробивалась и через тысячи километров, разделяющие их, как росток сквозь армированный бетон.
Однажды Наталья написала: «Нам с дочей совсем нечего есть. Можеш занять 500 рублей на два дня?» Поморщившись лишний раз от ее захолустного, скотского «доча», он отправил ей тридцать тысяч: «Не нужно ничего возвращать. Пришли мне свой красивый поцелуй, Рядович. Только, заклинаю, водку не покупай! Особенно дешевую». Но она купила именно водку и вечером прислала фото: в грязном подъезде, сморщив губы, она стояла босиком в своем старом свадебном платье, из которого вываливалась обширная грудь; из-за края кадра торчали чьи-то женские и мужские ноги в отвратительно дрянной обуви.
Катерина писала из аэропорта: «Летим с мамой в отпуск. Буду пролетать над тобой, помоши мне рукой. Ты не поедеш в Анапу?» Он отвечал: «Видео с тебя из переодевалки, Рожина. Смотри не обгори!»
Летели годы, эпохи. Он объяснял им суть и значение Крымской весны. Они восторженно визжали от простоты и ясности больших и слишком сложных событий в его изложении, с которыми не могли разобраться по телевизионным новостям. Они общались то реже, то чаще. Он женился и развелся, унаследовал большую каменную усадьбу, переехал в Москву, возил дочку с мамой в Мельбурн и Тронхейм, получил ведомственную медаль. Наталья все тяжелела в грудях, жила то с одним, то с другим разнорабочим, по утрам закрашивала синяки, иногда от крайней и регулярной нужды все так же просила двести, триста рублей, перешла в кладовщицы и слала ему из глубины стеллажей с мылом и граблями фотографии, украдкой распахивая полы казенной хлопчатобумажной куртки. Катя опять была замужем, но в этот раз ушла сама. «Зачем только я встретила тебя? – плакала ночами в письмах. – Не мой светлый князь! Куда мне до твоей жизни? Ты никогда не будеш моим! Я никогда не буду счастлива…»
Однажды зимой Рядович появилась вновь. «Я опять одна. И работы нет. Послезавтра иду на собиседование. Ты не даш мне немного денег? Хочеш я за это пришлю тебе фото дочи? Буд- то это я маленькая. Ей уже 11 лет. Она как раз в ванной. Скоро пойду к ней. Только не молчи».
Он посмотрел в окно на Зубовский бульвар. Оглядел свой кабинет, длинную галерею почетных грамот на стене, флаги в углу. Встретился со строгим взглядом президента над столом. Еще раз перечитал сообщение – и без слов заблокировал ее.
Ранней весной написала Катя: «Ланевский! Я накопила денег! Я в Москве! Конечно, ты не пустишь меня к себе, поэтому, если хочешь, приезжай ко мне в гостиницу! Будь что будет. Я решилась!»
В прокуренной гостинице с запятнанным ковролином где-то в Печатниках при тусклом свете разбитого бра она была еще более некрасивой, чем на фото. Плохая, морщинистая кожа, дряблые груди, свежие прыщи от бритвы. Она открыла ему зачем-то абсолютно голой, борясь с крайней неловкостью и пряча свои большие красные ступни. На ней был только нелепый желтый галстук, купленный ему в подарок. Он мучительно окинул ее взглядом с головы до ног и огляделся в поисках вешалки.
Полчаса он прилежно трудился над ней, пока наконец не наткнулся на ее тупой, безразличный взгляд, уставленный в потолок.
– Нет, ничего у тебя не получится тоже. Я, наверное, фригидна, – медленно и смиренно вдруг вымолвила она и начала выползать из-под него.
Он плелся за ней по Охотному ряду, покупал для нее сувениры, фотографировал. В аэропорту пережил еще пару тяжких секунд прощального поцелуя.
Дня через три пришло сообщение: «Я сожалею, что почти заставила тебя. Я благодарю тебя за все эти годы. Я благодарю тебя за мою любовь. Ты почти все время выигрывал. Я буду любить тебя вечно». Ничего ответить он уже не смог – она добавила его в черный список.

2026 г.