Киара. Эротический сон о душе

Пробудился только что после необычного сна. Расскажу о нём, пока ещё сильны впечатления.

Во сне я был в родительском доме. Сидел в огромном кресле — из тех, что появились в середине девяностых на смену угловатым советским монстрам, стоявшим тогда чуть ли не у всех. Не берусь сказать, сколько мне во сне лет и каков я. Но даже сидя поперёк, свободно в нём помещаюсь. Мне ещё приходит в голову мысль, что именно так я сидел четырнадцатилетним ребёнком, когда мы по вечерам смотрели фильмы у папы в комнате.

Так вот… Я сижу на кухне с книгой в руках, читаю, но чаще отвлекаюсь и гляжу по сторонам, будто чего-то жду.

Сама кухня, как это часто бывает во сне, ощущается не камерным уголком моих воспоминаний, а чем-то универсальным. Особенно остро я чувствую сопричастность остальному миру. Будто по самому воздуху этого места блуждает таинственный ток, который просачивается наружу, мчится ко всем остальным кухням на свете и дарит другим людям, сидящим примерно так же в креслах, грустное ощущение общности.

Забавно: я пишу эти слова, а сам засыпаю. Ночь выдалась короткая — я проспал всего около трёх часов. Но впечатление от сна было столь сильным, что какая-то сила будто сказала мне: «Проснись и запиши, чтобы не потерять». И всё же сон не отпустил меня до конца. Я продолжаю соскальзывать.

Интересно, что в квартире, как мне казалось, находились мои близкие. И время было всё то же — середина девяностых. Я не видел их из кухни, но чувствовал их присутствие.

Затем в коридоре, который просматривался из кухни и во сне казался бесконечно длинным, уходящим вдаль, появился знакомый силуэт. Я знал, что сам вызвал его появление, потому что сильно этого хотел. Силуэт приближался. Это была девушка. В жизни мы лично не знакомы, но подписаны друг на друга. Она очень красивая.

Всё выглядит так, будто она немного не в своей тарелке: озирается по сторонам с любопытством и недоумением. Вместе с тем я знаю: само её появление в квартире моих родителей ничуть её не удивляет. По её ощущениям, так и должно быть.

Сначала она меня не видит. А я, понимая, что коридор всё равно приведёт её на кухню, раз за разом заныриваю в книгу, притворяясь невероятно увлечённым чтением, а сам словно из засады слежу за ней.

Она одета, но держит в руках полотенце. Я замечаю, что волосы у неё влажные, будто она только что вышла из душа.

Наконец она оказывается на кухне, видит меня и, явно узнав, радостно повторяет: «Привет! Привет!» И в этом «привет» есть что-то слоистое, глубокое.

Вообще в её поведении чувствуется некое предощущение того, как её будут воспринимать на новом месте. Будто она заранее ожидает, что из-за своей привлекательности не может рассчитывать ни на что, кроме похоти. Поэтому в её приветствии одновременно слышатся беззащитность, вопросительность, почти зов о помощи.

Я довольно сдержанно, но, кажется, тепло отвечаю: «Привет!» — и снова ныряю в текст.

Она подходит к плите и приподнимает то одну крышку, то другую. В этом есть что-то трогательное: во сне плита растянулась до невероятных размеров, и крышки кастрюль и сковород выглядят несуразно большими на фоне её хрупкой фигуры.

— У тебя есть планы? Может, посмотрим фильм? — спрашивает она в какой-то момент.

Я рад, что она это предложила. И, кажется, успеваю перебрать тысячу вариантов ещё до того, как она договорила фразу. Почему-то останавливаюсь на «Бойцовском клубе». Спрашиваю, видела ли она его.

— Блииин, нет! Тысячу раз собиралась, но так и не посмотрела! — отвечает она.

— Отлично, сегодня мы это упущение восполним! Давай у меня в комнате минут через пятнадцать.

Она кивает, улыбаясь. А я уже думаю, убрано ли у меня в комнате, и прикидываю, не принести ли туда телек, который, строго говоря, есть только в моём новом жилье, за пределами сна, а у мамы его вроде бы быть не должно. Но сон есть сон. Он самоуправно берёт вещи откуда захочет, когда ему нужно подобрать декорации к какой-нибудь сцене.

Проходя мимо, я касаюсь её талии руками. Делаю это чуть более «лично», чем требует необходимость разойтись в узком проходе. В ту же секунду ловлю себя на мысли, что делаю это нарочно, потому что она красива и меня к ней тянет.

А ещё улавливаю целый ворох сопутствующих «подмыслей»: именно этого она и ждёт от мужчины, от любого мужчины; именно так её обычно воспринимают. В этом смысле я повёл себя не слишком оригинально и, возможно, уже успел её разочаровать. Ведь всё её поведение, эта напряжённая застенчивость, говорит о том, что она словно пытается сделать свою красоту незаметной, чтобы в ней увидели что-то ещё — её саму, настоящую.

Затем были металлические лестницы, много лестниц. Я всё спускался и поднимался по ним. То пытался найти телевизор, то разыскивал свою комнату, то впадал в отчаяние, думая, что потерял Киару (предлагаю дальше называть её так), то вдруг улавливал на одном из этажей её присутствие и бросался туда.

Потом — провал.

И вот она сидит передо мной в большой, почти пустой, ярко освещённой комнате, забравшись с ногами на стул. Я вижу её как бы в двух планах: своими глазами — будто сижу на полу, немного поодаль от стула, — и через камеру её телефона. Телефон она положила прямо между ног и включила запись.

Мне видны бахрома её коротких шорт и яркая полоска трусиков. Киара рассказывает мне о детстве, плачет, смеётся. Выглядит совершенно беззащитной, словно обнажённой — не телом, а душой.

Я понимаю, что она ещё не вполне мне доверяет, но словно на ощупь пытается определить, насколько откровенной может быть со мной. Кажется, у неё есть второй, беззвучный голос, который робко приглашает меня увидеть в ней нечто большее, чем красивое тело. А камера между её ног кажется мне воплощением другого взгляда — того, который видит в ней прежде всего тело.

Помню, что вдруг почувствовал себя в своей тарелке, потому что мне нет нужды изображать интерес к внутреннему миру человека — не только Киары, вообще любого. Мне нравится слушать и постигать в людях другие, незнакомые, сложные миры. Поэтому я начинаю задавать вопросы — много вопросов — и вижу, как Киара на глазах становится всё более открытой, улыбается, тянется ко мне.

Затем — снова провал.

И вот я оказываюсь в огромном сумрачном ангаре. Ощущение такое, будто я нахожусь где-то под потолком. Внизу тут и там что-то копошится. Над этим копошением раскачиваются, словно длинные камышовые стебли на ветру, тени каких-то приспособлений.

Глаза постепенно привыкают к сумраку, а я уже оказываюсь возле одного из этих очагов копошения. И вдруг, с некоторым удивлением, понимаю, что здесь повсюду снимают порно. В ангаре расставлено множество диванов, и на каждом разворачивается отдельный сюжет. Над диванами плавно раскачиваются камеры на длинных штангах, словно ими управляет кто-то невидимый.

Я приглядываюсь и вижу на ближайшем диване Киару. Она сидит верхом на мужчине и ритмично, очень быстро двигается. Он крепко сжимает её ягодицы. Я снова обращаю внимание, как красива у неё фигура.

И пытаюсь понять, вызывает ли увиденное у меня неприятные чувства. Разочарован ли я? Ревную ли? И понимаю: нет. Совсем нет. Но нет во мне и того горько-сладкого, «куколдистского» чувства — изощрённого удовольствия от того, что видишь симпатичного тебе человека в объятиях другого.

Я просто наблюдаю за всем. Будто вижу жизнь Киары в её материальном преломлении — отдельно от той её части, которая делилась со мной детскими воспоминаниями и заглядывала под крышки кастрюль на маминой кухне.

В какой-то момент она почти рывком слезает с мужчины, отирает с себя полотенцем пот и, бодро направляясь ко мне, на ходу радостно говорит:

— Ну всё, рабочий день закончен, слава богу! Теперь мы можем делать что захотим! Хочешь, я покажу тебе свой дом детства? Или нет… Давай гулять, долго, очень долго… До самого утра! Я хочу показать тебе свои любимые места. Ты просто обязан их увидеть. Хочу увидеть твою реакцию. Мне интересно, что ты скажешь о них, какие ощущения они у тебя вызовут!

— Хорошо, — говорю я.

— Я сейчас только приму душ и оденусь. Это несколько минут. Прошу тебя, только стой прямо здесь, не уходи. Пожалуйста. Что бы ни произошло, не уходи. Я не переживу, если потеряю тебя снова.

И я проснулся.