И день прошёл и день грядёт. 3-4

4.

Сафрона разбудил телефонный звонок, Захар недовольно бубнил:
 — Половина девятого, Ромео, я уже подъезжаю.
 — Ёлы… дёрнулся и подскочил он, но Агнесса, притягивая его к себе, сонно проговорив,— поспим ещё и в школу не пойдём.
—   Захар едет к нам, а мы подарки ещё не купили.
 — Боже мой, — села она на кровати, — как же мы забыли? Мне ещё нужно себя в пристойный вид привести, чтобы не попасть под огонь критики Клавдии Дмитриевны. Подъём! Душ, душ, душ, свари, пожалуйста, крепкий кофе.
Захар позвонил в дверь минут через двадцать, пытливо уставившись на друга.
 — Ну и рожа у тебя, Шарапов! Не спал?
Смеясь, Сафрон втащил его в спальню. Агнесса сидела у зеркала, с тюрбаном на голове у разбросанных по столу косметических чудес, наводя последние штрихи на лице.
 — Целуй, — приказала она Захару, — подставляя щёку.
Захар чмокнул, недовольно пробурчав:
 — Шехерезада, нам к часу, пошевелись. Блин, хуже нет, когда нужно что-то дарить незнакомым людям, и таксист занудный попался, за пятнадцать минут успел достать меня. Прикиньте, как он нас достанет за час езды.
 — Не ной, дорога успокаивает, — рассмеялась она. 
Через пять минут она вышла в гостиную в белых брюках и лёгкой распашонке. Пожилой таксист недовольно буркнул что-то о времени, Захар насупился и грубовато попросил его, не ныть, поскольку он везёт достойных людей Санкт-Петербурга. «Как коренной житель Культурной Столицы, я учту ваше пожелание, мистер достойный», — угрюмо бросил водитель.
 
  В торговом центре, узнав у Сафрона, что Тамара Мурадовна не следует веяниям моды, черноволоса, а видел он её только в строгих платьях, и что она с ней одной комплекции, Агнесса постановила встретиться в кофейне, а их отправила за подарками для Сергея Андреевича и Игорька. В отделе игрушек и развлечений их обслуживала милая и весёлая девчонка с косичками. Захар, по всему, повёлся, толкнул друга: «Как тебе девчуля, похоже настоящая, не из набора. Улыбка-то, глянь, улыбка, меня прям тянет к ней». — «А ты у неё и спроси, мачо, ты в этом деле опытнее меня», — рассмеялся Сафрон.
  Минут двадцать Захар «атаковал» девушку. Он не закрывал рта, что-то говорил и говорил, близко наклоняясь к ней, а она периодически прикрывала рот ладонью, сдерживая смех.

  Из отдела они вышли с подарками для Игорька. Захар неожиданно стал мрачен, молчалив и задумчив. Посмеиваясь, Сафрон спросил: «Ну что, приватизатор девочек-лего, разобрался?» — «Ты знаешь, девчонка-то топчик, настоящая и живая», — цыкнул Захар зубом. Добавив, помолчав: «Типа жених есть, замуж скоро выходит, скорее, чтобы я отвязался, сказала. Не-е, хорошая деваха, такие ещё есть. Вообще-то в последнее время мне, брат, дико хочется влюбиться, как школьнику, чтобы бессонница, чтобы ночь торопить, утра ждать, чтобы её единственную увидеть, эх… (Захар даже рукой отрешённо махнул), кажется, старею, брат»


  Сафрон рассмеялся: «Сильно заметно, один седой волосок вижу. Давай о втором имениннике подумаем». Прихватив Агнессу, они подошли к машине с тележкой гружёной подарками. В этот раз таксист не бурчал, видимо такое количество покупок убедило его в том, что клиенты в самом деле достойные.

  А погода была расчудесная! Ни облачка на чистом небе, катился по нему своим вечным ходом раскалённый блин солнца. Когда они вырвались из городской сутолоки и выехали на окружную дорогу неожиданно ливанул дождь, быстро выдохнувшись.
 
  Небесный водопроводчик перекрыл кран, решив, что в этих краях воды предостаточно и дождь, — обиженно прослезившись, — неохотно утих так же неожиданно, как и начался. Повеяло свежей прохладой из умытого и довольного леса, сторожевыми полками тянущегося по обе стороны шоссе: сосны стали выше, прямее, берёзы — зеленей. От скошенной травы на обочинах поднимался пар, Иван-чай с таволгой ожили и вытянулись к солнцу, подняли головки розовые раковые шейки, пробился среди собратьев и сестёр синий мышиный горошек. Машина приближалась к вантовому мосту через Неву, и неожиданно радуга перекинула сияющую дугу через реку. Сафрон восхищённо ахнул:
 — Друзья, — божественный знак! Потоп окончился, и семья праведника Ноя спасена!
Напряжённо вглядывающаяся в небо Агнесса, касаясь губами его уха, возбуждённо проговорила:
 — Сафрон, Сафрон, я рожу ребёнка! Радуга — это знак, так считали древние славяне.
— И не одного, я уже чувствую себя отцом, — Сафрон обнял её и прижал к себе.


  Захар повернулся к молчавшему водителю.
 — Отец, а ты загадал что-нибудь?
Не поворачиваясь к нему, тот глухо пробурчал:
 — Всё уже загадано и всё разгадано, мистер достойный. Крути баранку, пока ноги ходят, руки живы, а глаза видят.
Захар посмотрел на него внимательно, хмыкнул, ничего не сказав. Вскоре они въехали в посёлок с добротными кирпичными домами, переехали мостик через тихую в этом месте реку Оредеж, с ивами, склонившими кудри к реке.
 

  У храма водитель свернул в улочку и остановился у ворот большого кирпичного дома.  Из калитки выбежала смеющаяся Любаша в шортах и майке с логотипом «Зенит чемпион», но замерла, вглядываясь в Агнессу. Сафрон быстро глянул на неё, после на улыбающуюся Агнессу.
 — Любаша, это Агнесса и мой друг Захар.
Покраснев, не сводя с Агнессы восхищённых глаз, Любаша стрельнула глазами на Захара.
 — Добро пожаловать, мы вас ждем, не дождёмся, бабушка уже извелась, всё ей аварии мнились.
Оттеснив Захара от машины, Сафрон расплатился с водителем, наклонившись к нему, тихо сказав:
 — Не обижайтесь, пожалуйста, на грубость моего друга.
 — И не думал, сам таким был, а в радугу и сны давно перестал верить. Впрочем, верьте, пока верится, всему своё время, время жить и время умирать. Хорошего, беззаботного и мирного дня, молодёжь.
Топчась, гости остановилась за калиткой. Тамара Мурадовна подкатила коляску с матерью к ним. Захар, Агнесса и Сафрон поздоровались, поздравили Тамару Мурадовну с днём рождения. Мать, сузив глаза, с ног до головы оглядев Захара, перевела взгляд на невольно разволновавшуюся Агнессу, глянула на Сафрона, словно сравнивая их, и грубовато проговорила, снова глянув коротко на Агнессу:
 — Что это вы тут навезли? С ярмарки что ли?


  Сафрон стушевался. Скомкано объяснил, что завтра они едут на день рождения Голубятникова.
Опять стрельнув глазами на Агнессу, Клавдия Дмитриевна махнула рукой:
 — Знаю, знаю, моя стрекоза тоже приглашена. Снесите ваши пожитки на веранду и к столу, шашлык уже готов. Любаня, проводи гостей, а Агнесса поможет Тамарочке навести последние штрихи на столе.
 

  Она не попросила Агнессу помочь Тамаре, а именно так, отстранённо, как бы приказала исполнить её повеление, чем напрягла, заставив ещё сильнее взволноваться.
Пока друзья переносили подарки в веранду, Агнесса с Тамарой Мурадовной колдовали у стола и как водиться у женщин за работой, разговорились. Быстро проникнувшись к Тамаре Мурадовне симпатией, Агнесса успела рассказать, что её маму звали Тамарой, и она грузинка по матери, Тамара Мурадовна, улыбаясь, сказала, что заметила в ней кавказскую кровь. Симпатия между женщинами росла быстро. Приглядываясь к Тамаре Мурадовне, Агнесса прикидывала, будут ли впору ей купленные платья, и приобняв новую подругу за плечи, простодушно сказала, что переживает по этому поводу и горит желанием увидеть её в новых платьях.

   Тамара Мурадовна рассмеялась, они поднялись в спальню, где она примерила новые платья. Платья сидели на ней прекрасно, Агнесса по-детски захлопала в ладоши, а Тамара Мурадовна, повертевшись перед зеркалом, с повлажневшими глазами обняла её и поцеловала. Во двор они вышли подругами, говорили на ты, Агнесса ласково звала Тамарочкой. Мужчины мялись у беседки у накрытого стола, Любаша на ухо шепнула Сафрону: «Сафрон, какая она красивая, я хотела бы быть такой повзрослев».


  У мангала священнодействовал седой мужчина в переднике, аромат шашлыка и печёных овощей дразнил, когда к столу подошли Агнесса с Тамарой Мурадовной в новом платье. Клавдия Дмитриевна удивлённо подняла брови.
 —У королевы новое платье?
Дочь приобняла Агнессу.
 — Подружка подарила.
 — Х-мм, — сузив глаза, глянула на Агнессу Клавдия Дмитриевна, — и не без вкуса, подружка. Давайте-ка за стол.


  Захар быстро пристроился рядом с Любой. Он, кажется, «таял», посматривал на неё жадно и даже краснел, но и они, по всему, уже нашли общий язык, хотя успели перекинуться только несколькими словами. Клавдия Дмитриевна часто бросала на них короткие усмешливые взгляды, но на Агнессу, ни разу не взглянула, будто её не было за столом, а она, сидя рядом с Тамарой, нервничала, ощущая это странное отторжение. Не могла не заметить странного поведения матери и Тамара Мурадовна, но кому, как не дочери, лучше всех известны повадки матери! Делая вид, что она ничего не замечает, она ухаживала за Агнессой, иногда ласково касаясь рукой её плеча.
 

  По-кавказски щедрый стол, изобиловал свежей зеленью, овощами, соленьями. Поставив на стол блюдо с горячим шашлыком, работник ожидающе глянул на Клавдию Дмитриевну, ласково проговорившей:
 — Спасибо, Степан Ефимы. Салат из печёных овощей сделают женщины, когда остынет. В веранде забери корзинку, там всякие вкусности для твоих внуков и бутылочка для тебя. Выпей, сосед, за здоровье моей Тамарочки.
 Старик склонил голову и ушёл. Клавдия Дмитриевна оглядела компанию.
 — Мужчины, открывайте шампанское и коньяк, Любаше сока налей, Захар.
Любаша покраснела до ушей.
 — Бабушка! За маму-то как бы можно и шампанского выпить, такое раз в году бывает.
 — Именно, как бы, тебе ещё рано. Вот в октябре стукнет восемнадцать, тогда вместе и выпьем, — усмехнулась Клавдия Дмитриевна. Покраснев, Любаша фыркнула. Захар с Сафроном открыли шампанское. Тамара Мурадовна, улыбаясь, сказала:
 — Мамуля, пусть за меня доченька выпьет, Захар, наполни, пожалуйста, Любе шампанского.


  Старуха недовольно поморщилась, с лукаво блеснувшими глазами.
 —Баловство, Тамила, вот так и привыкают к алкоголю.
Любаша покраснела ещё сильней, не сдержавшись, обиженно заявила, бросив взгляд на Захара.
 — Ну, да! Сейчас напьюсь и бомжевать пойду.
Компания не смогла сдержать улыбок, а Клавдия Дмитриевна и тут не удержалась, вставив:
 — Бомжи ослепнут от твоей красоты, стрекоза, пожалей несчастных.
Люба обиженно надула губки, а Клавдия Дмитриевна примиряюще улыбнулась.
 — Ну, ну, лапушка моя, тебе и первый тост, не дуйся.
 — Мамуля, — всё ещё красная, Люба подошла с фужером к матери, расцеловала, — мамулечка, ты лучшая, самая красивая и умная, самая добрая и честная, я тебя люблю, люблю, люблю, всегда тебя буду любить.


  Все поднялись, потянулись фужерами к Тамаре Мурадовне с поздравлениями, Клавдия Дмитриевна вытерла заслезившиеся глаза.
 — Быть добру. Девочка моя, Тамилочка, как я благодарна Господу, за то, что даровал мне тебя!
 Все дружно высказали раскрасневшейся Тамаре Мурадовне свои поздравления. С бокалом в руке поднялась Агнесса.
 — Тамарочка, для меня это имя священно, так звали мою маму. Мы с тобой сошлись мгновенно, так и должно было произойти с твоим скромным обаянием и красотой. Великое благо для женщины быть участливой и сердечной! Милая Тамарочка, ты сияющий магнитик, я вижу, как смотрят на тебя твои гости, мама, доченька, как ты притягиваешь всех.
 

  Она выпила вино до дна, обняла и расцеловала Тамару Мурадовну. Поедая Агнессу глазами, со слезами на глазах, Клавдия Дмитриевна еле слышно пробормотала:
 — И говорить умеет, однако ж.
За столом стало шумно, все занялись шашлыком. Смеялись, пили за Клавдию Дмитриевну, Захар ухаживал за Любой и ей это, по всему, нравилось. Никто не заметил, как открылась калитка, и вошёл Головчин с огромным букетом белых роз, топчась, он остановился. Первой его заметила Тамара Мурадовна, она смеялась от анекдота, который рассказывал Захар, но неожиданно, побледнев, выронила фужер. Компания, стихнув, повернула головы к калитке, куда смотрела побледневшая именинница. Поскольку Клавдия Дмитриевна в своей коляске сидела спиной к калитке, она спросила у дочери:
 — Кто-то ещё пришёл, доченька?


  Дочь молчала, опустив голову, а Клавдия Дмитриевна, поджав губы, мрачно хмыкнула:
 — А-а-а, сам явился, его и спиной можно почувствовать, прям подвальным холодком потянуло.


 Головчин, улыбаясь, шаркнул ногой, обвёл компанию взглядом, весело проговорив:
 — Ба, знакомые все лица! И широко улыбаясь, пошёл к жене. Обняв левой рукой букет, он нагнулся поцеловать её, но она испуганно отпрянула. Улыбаясь, он протянул ей букет.
 — С днём рождения, мой ангел. Я не мог не прийти в этот праздничный день, а где же дочери?


  Лицо Тамары Мурадовны пошло свекольными пятнами, она машинально взяла букет, а Головчин повернулся к тёще.
 — Здоровьечка, уважаемая Клавдия Дмитриевна.
 — Твоими молитвами, — насупилась старуха, — вспомнил жену, потратился даже.
Любаша опустила голову, Головчин глянул на неё.
 — Как дела, Любаня?
Еле слышно ответив: «Хорошо… папа», Люба опустила голову.
 

  Улыбка ещё плавилась на лице Головчина, но запрыгали влажные губы, побелели щёки. Осклабясь, он шутовски поклонился.
—Незваный гость хуже… что ж, хорошего дня, господа. Ретируюсь, ретируюсь.
 Глянув злобно на Сафрона, круто развернувшись, он ушёл, яростно грохнув калиткой.
 — Тамилочка… предупреждающе и встревоженно выкрикнула Клавдия Дмитриевна, глядя на дочь. — Тамилочка, — уже просительно и срывающимся голосом, повторила она тише.


  Слепо глянув на мать, дочь швырнула букет в кусты смородины и убежала в дом, рыдая. Агнесса бросилась за ней, Люба, схватив со стола бутылку воды, понеслась вдогонку.
 — Умеет же, зубастый, насмердить. Захар, достань, пожалуйста, букет из кустов и выброси в урну, не то смородина погибнет, — тихо сказала Клавдия Дмитриевна и, тяжело вздохнув, с минуту молчала с горестным видом, унесшись куда-то мыслями.
За столом воцарилось неловкое молчание.  Выкинув букет, Захар присел, поёрзывая на лавке, наклонился к уху Сафрона, бесцельно водившего пальцем по столу: «Так этот душнила муж изменницы?» Сафрон кивнул, а Клавдия Дмитриевна, вскинувшись, оглядела их печальным взглядом.


   — Вот что, мужчины, всегда выходит из обмана. Всегда, повторяю, всегда, рано или поздно, обман будет раскрыт. Говорят, что от любви до ненависти один шаг, но большинство людей лишено чувства ненависти в силу своих чистых милующих сердец, доброты, благородства, когда же они, прозревают, они не ненавидят обманщиков, не мстят — их сердца кровоточат,  Для них это крах мироздания, а особенно больно им, когда они приходят к прозрению не через шаг жизни, а через тысячи шагов, за которыми годы и ничего уже не исправить. Подлые сердца хитро имитируют любовь, вызывают умело её от других, и шагают, шагают, шагают по этому мерзкому пути, ломая жизнь тем, кто их любит. Но они, знают, о, они знают! знают, что всё раскроется, и они дрожат от страха и злобы, ожидая расплаты, подло продолжая шагать по этому пути. Финал? Когда всё раскроется, они будут ненавидеть ими же обманутых, дико и люто будут ненавидеть, болеть станут, гнить. Я бы поговорку от любви до ненависти один шаг для такого сорта людей перефразировала в,— а от обмана до злобы — один миг. Народ решил проще: любовь зла, полюбишь и козла. Некоторые вымирающие виды козлов внесены в «Красную книгу», человекоподобные, увы, не вымирают… Захар, налей-ка нам коньяка.


  Захар суетливо наполнил рюмки. Клавдия Дмитриевна подняла свою, и как у неё водиться, выпила мелкими глотками, как воду, закусывать не стала. Сафрон с Захаром переглянулись и тоже выпили.
В кратком изложении Любаши Сафрон уже знал о разладе между Головчиным и Тамарой Мурадовной, о грядущем разводе супругов, и примерно догадывался о причинах развода. Ещё на именинах Агнессы он увидел фальшивость Головчина, отметив его противную манерность, какую-то порочность в вечно влажных полных губах, заметил его откровенно актёрски похотливые взгляды на Агнессу, прикрытые фальшивым обожанием. Тут к столу вернулась Любаша с мокрыми глазами, без матери и Агнессы и подошла к бабушке.
 

  — Что, Любаша? — притянула её за руку Клавдия Дмитриевна.
Люба приникла к ней, поглаживая внучку по голове, Клавдия Дмитриевна тихо приговаривала: «Ну, ну, ну, стрекоза моя, сердечко доброе».
Казалось, что празднество испорчено вконец, Захар придвинулся к Сафрону и многозначительно показал глазами на калитку, Сафрон на ухо ему шепнул: «Неудобно, мы всех обидим». Но тут за калиткой звякнул велосипедный звонок и во двор вошли Ге;ра и Саша с букетами флоксов. Смущённо улыбаясь, они затоптались, Люба отстранилась от бабушки, вытерла слёзы.
 — Бабушка, а к нам Сашка и Герман.
 — Ну-ка разверни мою телегу, Любаня, хочу посмотреть на добрых молодцев.
Люба развернула коляску, мальчики ещё интенсивней затоптались, а Клавдия Дмитриевна, рассмотрев их смущённые лица, рассмеялась, вогнав в краску Ге;ру.
 — Герман, да ты прямо-таки жених! Как подрос и модный такой, причёска-то, причёска, вроде телевизионного артиста. Александр Сергеевич… окреп, подрос, а глазища! Ясные, чистые. Велосипеды упрут, закатите во двор и за стол.


  Ге;ра с Сашей переглянулись.
 — А Тамара Дмитриевна… цветы, — проговорил Саша, озираясь.
 — Здесь, здесь, немного занята, за стол, мо;лодцы. Любаня, поставь кастрюлю с шашлыком на мангал, остыл, наверное, цветы в воду поставь.
Захар не дал Любе взять кастрюлю, услужливо отнёс сам и поставил на мангал. Тамара с Агнессой подошли к столу через полчаса, взявшись за руки, Тамара Мурадовна обняла мальчишек, присев, весело произнесла:
 — Выпьем за мою мамулю. Ей моя любовь и поклонение щедрому и милостивому сердцу. Мамулечка, милая моя мамулечка, спасибо провидению за то, что оно подарило мне тебя.
— — —


  Эти полчаса, рыдая, она провела в спальне с Агнессой, обнимавшей её со слезами на глазах. Тамара быстро, будто её подгоняли, выложила ей всё о своих бедах: о наглости мужа, о том, что она приёмная дочь лучшей в мире матери, о Верочке и её судьбе, о влюбчивой и пылкой Надежде, которая по всему переняла характер ветренного отца, о своей радости — Любаше, любимой дочери, о покойном приёмном отце, которого она боготворила.


  Чувствуя к этому прекрасному человеку живое сострадание и нежное расположение, Агнесса успокаивала её, гладила по прекрасным вьющимся волосам и неожиданно, под напором страстного и непреодолимого горячего желания ощутить жалость и любовь к себе со стороны Тамары, всхлипнула, и сказав: «Тамарочка, а я вот с этим живу, и видишь, жизнь продолжается, а я счастлива, как никогда», сняла парик».
 

   Окаменев на миг, Тамара с потемневшими зрачками, порывисто обняла её. Осыпая глаза Агнессы поцелуями, она быстро шептала, иногда отодвигаясь от неё, жадно вглядываясь в её лицо, будто не верила своим глазам, и вновь и вновь целуя, шептала: «Милая, милая моя, красавица, ты красавица, живое сердце, девочка моя, Бог увидел твою боль и послал Сафрона, человека, который может любить, преданного и чистого. Мамуля моя — сердцевед, с болящим, мудрым и чутким сердцем, она сама страдала, потеряла сына, людей видит, она прочитала сердце Сафрона, а это самая верная кардиограмма, не требующая разбора! Точка поставлена ею — он никогда не может предавать. А ты… ты прекрасна, ты нашла в нашей семье крепкую опору, а я верю в мамину мудрость, её сердце никогда не врёт…


  Тамара умолкла, промокая глаза платком. Они долго стояли, обнявшись, Тамара ласково поглаживала Агнессу по вздрагивающей спине.
 — Я нашла Сафрона, приобрела старшую сестру, но я жадная, хочу ещё и мать найти в лице Клавдии Дмитриевны, — говорила Агнесса, целуя Тамару, — но я её немного побаиваюсь, она такая строгая. Давай присядем, кружится голова и ноги ослабели.
Тамара усадила её в кресло, сама села на кровать и рассмеялась.
 — Это первое впечатление многих о моей мамуле. Мои девочки называют бабушку мудрой черепахой Тортилой.У этой доброй черепахи с родными и хорошими людьми лад и понимание, но на ложь, обман, подлость и клевету мгновенно вырастают крепкие зубы древних рептилий. Я видела, как она глядела на тебя, её старый компьютер работает медленно, но всегда выдаёт правильный вывод. Она тебя непременно увидит, она знает, что сердце Сафрона выбрало родное сердце. Не переживай, ты непременно станешь нашей, Любаша уже в тебя влюблена.
 

  Агнесса заломила руки, жадно всматриваясь в лицо Тамары:
 — Я тебе ещё не всё рассказала. Расскажу, но не сейчас, не в твой праздничный день. Много лет я прожила без семьи, без любимых родителей, они ушли рано, будь они живы, у меня, возможно, была бы другая судьба. Но, наверное, нужно было прожить другую жизнь, без них, чтобы встретить своё счастье, Тамарочка. Все сейчас переживают и волнуются, нам, наверное, нужно собраться и пойти к столу. Встаём, приводим себя в порядок и идём?
 — Идём, Агнессочка, — встала Тамара.


  У двери спальни Агнесса неожиданно остановилась, и, взяв руку Тамары, приложила к животу.
 — Правда? Ты уже проверялась? — ахнула Тамара.
 — Я никогда не была беременной, но то, что сейчас чувствую совершенно новое чувство, какого никогда не ощущала — так сладко сердце ноет!
 — А задержка есть?
 — Третья неделя пошла, всё чисто. Проверила вчера полоской, беременна..
 — Быть добру, быть добру! Боже мой, Агнесса, милая, уже говорила Сафрону?
 — Говорила о предчувствие, он жаждет этого. Мы решили, что девочку назовём Тамарой в честь моей матери, мальчика…ещё не решили.
— А вдруг Бог даст и девочку и мальчика? — Тамара приобняла её, — Ты проси, проси, Он услышит!
— — —
С приходом Геры с Сашей компания ожила, лица повеселели. Клавдия Дмитриевна дотошно расспрашивала Сашу о семье, как он учится, чем увлекается, о здоровье родителей, Матвее. О нём Саша говорил скомкано, краснея, врал, говоря о Матвее в фальшиво-превосходной степени, называя его дядей. Клавдия Дмитриевна смотрела на него задумчиво и ничего не говорила. Допросила и Геру о его работе, об Игорьке (о нём она знала от Любы), Ге;ра говорил стеснительно, тихим голосом.
— Детки, детки, — вздохнула она, когда Ге;ра замолчал. И тут Саша весело сказал:
— Люба, а мы на реку планировали, жара такая, мы в плавках уже. Поедем, Люба?
Люба радостно привскочила.
— Бабушка, мама, мы поедем!


  Переглянувшись с дочерью, Клавдия Дмитриевна хитро усмехнулась.
— Пусть едут, жарища такая, расплавиться можно. Любаша, если утонешь, домой не приходи, — закончила она под хохот гостей.
Захар вскочил и толкнул Сашу в бок.
 — Я с вами. Люба, велик ещё один есть?
Велосипед нашелся, и четвёрка рванула к реке. За столом остались Клавдия Дмитриевна, Сафрон, Агнесса и Тамара. Тамара принесла чай, ставя хрустальный стакан армуды перед Агнессой, ласково погладила её по плечу. Пока дочь ухаживала за гостями, Клавдия Дмитриевна оценивающе посматривала то на Агнессу, то на Сафрона.
— Ты быстро сошлась с моей дочерью, — начала она, отпив чая, — у неё доброе и чуткое сердце, оно льнёт к добрым сердцам, Агнесса. Имя у тебя редкое по нынешним временам, но в годы моей молодости это имя было модным, в школе со мной две Агнессы учились. Одну мы звал Агня, другую — Аганя. Кто-то из близких был с этим именем?


  — Нет, мой покойный отец назвал меня Агнессой в память о моей защитнице святой мученицы Агнессы. Мой отец поляк, католик, имя Агнешка популярно в Польше.
— Вот как! Не слышала о такой, Тамарочка недавно мне читала о святой Клавдии Римской, преданной смерти вместе с дочерью Евгенией за веру Христову. Расскажи-ка, детка, о своей защитнице, — подняла брови Клавдия Дмитриевна.
Отметив это, детка, сказанное добрым и ласковым тоном, Агнесса стала рассказывать, разгорячилась с середины рассказа, щёки покрылись румянцем, рассказала, что она была в Риме в бази;лике святой Агнессы. Клавдия Дмитриевна промокнула глаза платком.


  — Вот ведь люди были, а?! История кажется сказочной, но ведь правдой является то, что людей в те жестокие времена за веру несколько веков жестоко пытали, вешали, сжигали, рубили, вешали, распинали, бросали в пасти диких животных, а они своей кровью и верой победили дикое язычество. Значит, ты католичка?
— Нет, крещена в православной церкви, мама у меня грузинка, её звали, как и вашу дочь Тамарой.
— Ах, вот оно что! — даже привстала возбуждённо в коляске Клавдия Дмитриевна, — Тамара для меня дорогое имя не только потому, что дочь так зовут. Сафрон, ты рассказал Агнессе о бабушке и обо мне?


  Сафрон смущённо кивнул.
— Ну и правильно, правильно, у влюблённых не должно быть секретов. Это ведь, Сафрон, не только моя история, она и твоя, а теперь и твоя, Агнесса, — улыбнулась она, — а родители твои живы, братья, сёстры, родственники есть?
— Родители умерли, — опустила голову Агнесса. — Я у них была одна. Родственники… должны быть в Грузии, но я никого не знаю.
 

  Клавдия Дмитриевна помолчав, вздохнула и повернулась к Сафрону.
— М-да, и это знак. Ты должен был встретить именно её, чтобы начать счастливую жизнь с чистого листа. Агнесса, Сафрон, подойдите ко мне.
Сафрон с Агнессой, тушуясь, подошли.
— За руки возьмитесь и наклонитесь.
Поцеловав их в головы, вытирая слёзы, она сказала:
— Любите друг друга, живите долго и счастливо. Вы меня утешили. Тамарочка, налей-ка нам шампанского, в таких случаях пьют только его, в нём живёт новая жизнь.
— За вас мои дорогие, — подняла она бокал и выпила до дна. Тамара Мурадовна лукаво глянула на Сафрона с Агнессой.
— А горько-сладко?
— В самом деле, недочёт, — рассмеялась Клавдия Дмитриевна, Агнесса с Сафроном, смеясь, обнялись и поцеловались.
— Ну, совсем старуху утешили, — вытерла глаза Клавдия Дмитриевна. — Я покачу немного отдохнуть. Тамарочка, проводи меня, а вы веселитесь.


  Дочь хотела развернуть коляску, но мать остановила её, молодо рассмеявшись:
— Утром смотрела телевизор, оказывается сегодня ночь Ивана Купалы. Вспомнилось мне, как меня тринадцатилетнюю, подружки сманили под утро в ночь Ивана Купалы в лес. Папоротника мы там не нашли, но от полевых цветов не преминули умыться. Не можете себе представить, какая это свежесть так умыться на рассвете и как долго и горячо билось сердце в мечтах о девичьем счастье.
— Мама, — расхохоталась дочь, — ты была такой романтичной?
— Дурой была молодой, — подморгнула она Сафрону с Агнессой.
Тамара Мурадовна предложила Сафрону сыграть в нарды. Они пили чай и играли. Под весёлый хохот Агнессы Тамара Мурадовна всухую его разгромила, а после стала учить играть Агнессу. Солнце было уже низко, когда вернулись весёлые и голодные Захар, Любаша, Саша и Ге;ра. Разогрели шашлык, сделали салат и все вместе сели за стол.
 

  Захар опять сидел рядом с Любой, он уже называл её Любашей. Хохоча и поглядывая на него, она рассказала, что они устроили соревнование на заплыв под водой, а Захар всех их досмерти перепугал. Проплыв под водой не прямо, а довольно далеко вдоль берега, он тихо вылез на берег, улёгся на песок, а им пришлось его в панике искать.


  Часам к восьми вечера Саша с Ге;рой засобиралась домой, напомнив Любаше, что завтра ждут её на дне рождения дедушки Саши. Ей очень хотелось попасть на празднество, но уверенности, что бабушка её отпустит одну на велосипеде, не было, и она шепнула Саше на ухо, чтобы завтра непременно он позвонил ей и пообещал бабушке, что они с Герой приедут за ней и обратно проводят до дому.
   
  Было тут, конечно ещё нечто. Её тянуло к Захару, было интересно с взрослым парнем. Однотипная стадия общения с ровесниками прискучила. Захар ей нравился простотой, тем, что не строил из себя всезнайку, не задавался, говорил молодёжным сленгом о знакомом и понятном, да и симпатичным был и юморным. И, конечно же, женским естеством не могла она не чувствовать, что он не равнодушен к ней, а это было приятно.
 

  Когда Саша с Герой уехали, компания уселась чаёвничать, Люба предложила играть в карты. Агнесса отказалась, Тамара Мурадовна повела её показать своё детище — цветник, он был в торце дома, на солнечной стороне. Отдельно от многолетников расположились розы в цвету — белые, алые, розовые, кремовы,, восхитившие Агнессу.

  Тамара говорила о любви к многолетникам, а они и впрямь поражали пышностью, многоцветностью и живой красотой. Цвели астильба с россыпью розовых ёлочек, фиолетовая аквилегия, жёлтые лилейники, розовые, красные и белые флоксы, мальва и гортензия, разноцветные бархатцы, львиный зев, розовощёкая лобелия, разноцветная циния, красавица шток роза.


  Женщины, обе страстные цветоводы, живо говорили о всяких хитростях выращивания цветов, делились личным опытом. У кирпичного забора стройным отрядом выстроился ряд пышных папоротников. Агнесса с нежностью погладила куст, пожаловалась, что папоротник не хочет у неё расти. Расспросила подругу, как она его вырастила, Тамара посоветовала пересадить во влажное, не солнечное место.
 

  Компания всё ещё играла в карты, чаёвничая и беседуя. Тамара Мурадовна к одиннадцати ушла отдохнуть, а Сафрон с Агнессой решили прогуляться. Посмотрели со стороны на храм, сходили к реке, вернулись в первом часу ночи, Захар с Любашей азартно резались в «дурака». Тамара Мурадовна была у матери, но вышла встретить Сафрона с Агнессой.
 

  Первый час ночи был на исходе, взглянув на часы, она просительно напомнила Любаше, что пора ложиться спать, а на её жалобное: «Ма-а-а-м…лето ж», уже построже повторила: «Спать, спать, доченька». Любаша покорно встала, весело бросив Захару: «Пока, четырежды «дурак». Сафрона и Захара поместили на веранде на кушетках, Агнессе Тамара Мурадовна постелила в своей спальне, сама устроилась у матери в раскладном кресле. Любаша легла в «девичьей», так звали здесь комнату сестёр.