Друзья. Игорь Паньков Звездочёт и Засрака 1-5

   Под этой рубрикой публикую произведения друзей – тех, которые уже ушли, и тех, которых не могу отыскать. Их творчество может найти отклик у читателей.
   Я уже говорил, что Игорь Паньков – выдающийся Поэт, но он писал и не менее замечательную прозу.
   Как бы мне хотелось издать его произведения в виде книг… Да, видно, уже не судьба.
   Однако и пропасть втуне этому дать нельзя. Просто нельзя. Возьму на себя смелость опубликовать один из его романов (жанр определить трудно). Частей немного – значит, по частям. Думаю, вы оцените по достоинству.
"Если не я, то кто?"


Игорь ПАНЬКОВ

                ЗВЕЗДОЧЕТ И ЗАСРАКА


(Трагедия в трех действиях с прологом, эпизодами, парадосом,  стасимонами и экзодом)




 
Курипко Юрию –
   великому гуманисту, философу
и по совместительству санитару морга
посвящает автор эту книгу,
а кроме того,  выражает сердечную благодарность
Титу Лукрецию Кару, Титу Макцию Плавту
и Луцию Аннею Сенеке.




ОТ АВТОРА


     В бескрайних заповедниках природы,
     глотая жадно счастья звездный дым,
     мыслители, герои и рапсоды –
     резвимся мы под солнцем молодым.

     А вслед за каплей бурного броженья,
     прищуря глаз, по-детски морща лоб,
     с загадочной улыбкой снисхожденья
     следит мой Ангел, глядя в микроскоп…


   Завершив свой многолетний труд, автор осмеливается задать самому себе крамольный вопрос: а какому жанру принадлежит написанная им книга – эта элокубрация, если в ней невозможно отыскать ни крупицы вымысла, ни коротенького словечка выдумки? Если местами книга эта становится столь правдива, что более напоминает римский календарь – фасты, которые, как известно, все человеческие дни делят на «счастливые» и «тяжелые».
   Может ли случиться, чтобы автор сочинил фасты?
   А почему бы и нет? Очень даже может! Каким ещё обстоятельством сумеет он объяснить, почему все многочисленные персонажи повествования в точности соответствуют своим реальным прототипам, время действия легко определить по ходу сюжета, а название города без труда угадывается едва ли не с первых строк?
   Единственная вольность, которую всё-таки позволяет себе автор, это лёгкая ирония, и за ней неумело прячет он большую любовь к своим героям, замечательному городу и жизни вообще. Ведь не иначе как от избытка жизнелюбия в качестве своей главной темы он выбрал смерть.
   – Позвольте! – немедленно возмутитесь вы. – Но если всё так несерьёзно, всё так смешно и весело, – тогда, скорее всего, это никакие не фасты, а комедия, фарс или водевиль?
   – Совершенно с вами согласен! А чем же ещё, кроме фарса и водевиля, это может быть? И чтобы вы в этом больше не сомневались – вот вам куплеты и романсы самого фривольного и двусмысленного содержания. Вот вам законный повод для любых разновидностей смеха: сардонического, саркастического, иронического, гомерического и даже, если будет угодно, истерического. Вот вам полупьяные сатиры, фавны, сильваны, наяды и дриады, «италийский уксус» и «аттическая соль». Вот вам Дионис собственной персоной, дифирамбы и жертвенные козлы в честь Диониса.
   – Ну, понесло кота на ****ки!.. – воскликнете вы, хватаясь за голову. – Если жертвенные козлы – значит, это трагедия!
   – Вне всякого сомнения! – охотно соглашусь с вами я. – Самая настоящая трагедия! Ибо содержанием ее служат «выдающиеся и печальные происшествия, в которых обнаруживается борьба действующих лиц между собою и с разного рода препятствиями, а также нравственные и душевные потрясения и терзания, способные вызвать чувства ужаса и сострадания». Присутствует в ней и необходимая катастрофа, сопровождаемая гибелью главного героя. Присутствует необходимый пролог, необходимые эпизоды, парадос и даже стасимоны, которые в конце каждого эпизода непременно должны исполняться на орхестре неподвижно стоящим хором.
   – Иди ты ёжика пасти!.. – самым решительным образом оборвёте меня вы и в сердцах сплюнете на землю. – Не бывает такого в жизни и быть не может! А если в жизни такого нет, – значит это сказка: произведение бытового, волшебного или авантюрного характера с установкой на вымысел.
   – Ну и пожалуйста! «Не веришь – прими за сказку», – отвечает вам неперечливый автор. Но если это и сказка, мистерия, идиллия, буколика, феерия, эклога, пускай с установкой на вымысел, – всё равно не иначе как «на трагическом котурне», на последнем автор настаивает.
   Наслаждайтесь, друзья мои, парадосом, слушайте стасимон, и будьте счастливы, – не забывайте, что даже во французской Конституции 1793 года было записано: «Цель общества – всеобщее счастье».
   И ещё, друзья мои, помните, что «нет такой плохой книги, которая была бы совершенно бесполезной». В любой из них имеет место и свой оксиморон и своя энигма. А если так, значит я не потерял даром масло и труд.

                *

   Кстати, разрешите-ка нетерпеливому автору, наконец, представить вам своего главного героя. Зовут его Егором Егоровичем.
   Да вот же он, друзья, перед вами...

     На расстояньи дрогнувших ресниц,
     с той точностью, что Шлиману не снится,
     он был свидетель, как валились ниц
     защитников отважных колесницы.

     Как шла болезнь Троянскою войной,
     и как – тому совсем свежо преданье –
     сгустилась над Ахилловой пятой
     вся маета, вся темень мирозданья.

     А здесь, за беломраморным столом,
     не жизнь и смерть, а брат с любимым братом
     сошлись, и толковали об одном,
     и третьим был патологоанатом.

     Вооружён лишь светлой головой
     да безупречной оптикою Цейсса,
     он скромен, как трудяга паровой
     над полосой грохочущего рельса.

     Измызган фартук, труп давно зашит,
     окурок смят пинцетом цепким Шора,
     диагноз окончательный звучит
     торжественным аккордом до-мажора.

     Но сам Творец не смог бы горевать
     так безутешно в сумраке промозглом,
     не разреши ему над прахом звёздным
     холодным спиртом душу согревать...





                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ




                ПЯТАЯ ХИРУРГИЯ,
                ИЛИ
                СЛОН В  МАРИНАДЕ
 

                ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ


    ЗАГИБ ИВАНЫЧ


                Элементарна наша смерть:
                она – нора в земную твердь,
                последний адрес на конверте.
                Вот всё, что знаем мы о смерти.

                Неприкасаемый двойник,
                она уже ведёт дневник,
                невольно вторит всем движеньям,
                рожденьям, встречам, отношеньям.

                Но в свете солнца не видна,
                пока рядится в жизнь она.


   К тому времени, когда охладевший труп Соломона Ивановича доставили в городской морг, его многочисленные влиятельные родственники уже успели кой-чего уладить.
   Успели подмазать дежурного хирурга, дабы он посодействовал отмене предстоящего вскрытия. Догадались сунуть санитарке онкологического отделения, чтобы расторопная старушонка обмыла тело усопшего прямо в ванной комнате для больных. Сообразили отчехлить дежурной медсестре в надежде, что та, не дожидаясь третьих петухов, распорядится переправить тело в морг. Не забыли щедро отстегнуть и ночному санитару этого ужасного заведения, искренне уповая, что их драгоценный родственник за это будет помещён на соответствующее его многочисленным заслугам место.
   Больше никому отчехлить и отслюнить не успели, потому что была глубокая ночь.
   В результате такой исключительной заботы, надёжно связанный по рукам и ногам Соломон Иванович мирно покоился в холодильнике патологоанатомического отделения под сияющим девствен¬ной чистотой покрывалом.
   Назойливые мухи не кружили над аристократическими залысинами Соломона Ивановича, так как тело, лежащее на каталке, защищал небольшой жестяной саркофажек. А равно и потому, что «поставленный на мзде» полупьяный санитар на радостях врубил  мотор хладагрегата на полную мощность.
   Соломону Ивановичу более не угрожало беспардонное вмешательство в его судьбу неопрятного патологоанатома, дотошное и скрупулёзное исследование поражённых неизлечимой болезнью внутренностей, либо, паче того – коварное изъятие этих органов для медицинских и научных целей. Умиротворённая душа Соломона Ивановича иорданской голубицею порхала в морозном воздухе холодильной камеры, то и дело с гордостью присаживаясь в изголовьях уютного саркофажка.
   В тесном соседстве с Соломоном Ивановичем лежали и другие покойники: кто в одежде, а кто и без одежды, кто на каталке, а кто и прямо на загаженном кафельном полу в лужицах смёрзшихся нечистот и сукровицы. Увы! Даже в столь захолустном уголке вселенной не торжествовали светлые идеалы христианской любви и согласия.
   Одна природа делает великое даром!
   Покорная обстоятельствам душа печально вздыхала и терпеливо ждала своей богоизбранной участи.
   Долгое ожидание это было, наконец, прервано до чрезвычайности резко и противно взвизгнувшей дверью. В помещение ворвался угловатый и неказистый, но весьма энергичный молодой человек в засаленном синем халате с высоко засученными рукавами. Бравируя демонстративно озабоченным выражением лица, он откинул крышку саркофага, грубо отшвырнул в сторону заботливо выглаженную простынку, ухватился волосатыми лапами за ручки каталки и потащил её за собой наружу – в узкий коридор, а затем – ещё более узкую кабинку лифта.
   Дверцы лифта с грохотом захлопнулись, загудел мотор, пол под ногами дёрнулся, кабина медленно поплыла вверх, к просторному и светлому помещению секционного зала.

                *

   Несмотря на раннее время – а электронные часы на унылых, покрытых серовато-синюшными цыпками масляной краски стенах прозекторской дружно указывали на половину восьмого – в секционной присутствовала Иродиада Фёдоровна собственной персоной. По этой причине там царило оживление небольшого муравейника в условиях лесного пожара…
   «Ворона в павлиньих перьях, – так неласково отзывались о своей начальнице работники патологоанатомического отделения. – Сама розгочкой стегает, сама прижуривает».
   Раскрою маленькую тайну.
   Всё дело в том, что госпожа Шестопалова, директриса первого образцово-показательного городского морга, была Гарпией (древнегреческая богиня вихря, изображавшаяся в виде крылатой женщины с медными когтями – прим. автора) и обладала поистине удивительной способностью ввергать простых смертных в странное болезненное состояние. В зависимости от степени конфликта, данное состояние варьировало от лёгкого шока, сопровождаемого явлениями ступора и дежавю, до глубокой комы с полной потерей всех жизненных функций.
   – Захотели от каменного попа железной просвиры???.. – гремели под сводами прозекторской раскаты трубного гласа, которым Господь разговаривал с Моисеем на горе Синай. – Па-луча-ай!!!..
   И даже если никакого конфликта не было и в помине, а Иродиада Федоровна всего лишь цокала каблучками в своем кабинете, расположенном на втором этаже здания морга, на первом воздух наэлектризовывался и сгущался, как перед грозой.
   Достаточно было простого ее присутствия в отделении, чтобы неодушевленные предметы начинали самым необъяснимым образом светиться и искрить, совершенно исправные электроприборы неожиданно выходили из строя, а электрические лампочки в матовых плафонах хлопали и разлетались праздничными петардами.
   Что же говорить о людях! Тем более что к людям у Иродиады отношение было вполне однозначное и недвусмысленное.
   – Не нужны нам праведники, а нужны угодники, – категорично заявляла она новичку, дерзнувшему переступить священные пороги «пятой хирургии». А иногда выражалась и того проще:
   – Будь хоть чёрт, хоть пёс, лишь бы яйца нес.
   Когда же приходилось ей спустя строго определенный для каждой специальности срок выставлять «выработавшего ресурс» специалиста за двери, разговор с ним был ещё короче и неприятней:
   – Вздулся волдырь, да и лопнул!..
   Но на место сгоревших лампочек тут же вкручивались новые, вышедших из строя сотрудников оперативно сменяли молодые, необученные, но зато оптимистично настроенные кадры, и снова первый образцово-показательный функционировал чётко и без сбоев, подобно безупречно отлаженному механизму фирменного швейцарского хронометра.
   Деловито клацали и лязгали клинками тяжёлые секционные ножи из нержавеющей стали. Истошными голосами верещали мощные, как самолётные турбины, циркулярные пилы для вскрытия полости черепа. Через все форточки и щели струился сладковатый запах тлеющей плоти, тёплой крови и формалина. Юные лаборантки с тяжелыми биксами в руках  порхали в своих белоснежных халатах, как грациозные примы из «Лебединого озера». Дело спорилось, ладилось и кипело.
   При этом, из соображений личной безопасности, все старались обходиться без лишних слов, только в случае крайней необходимости переходя на сдавленный шепот, и даже дышали как-то по-особому деликатно, в сторонку. Самому отчаянному сорвиголове и в голову не могло прийти начать шалить вдруг и своевольничать, либо громко чихать, кашлять, смеяться, а тем паче курить и сплёвывать на пол. На искажённых нечеловеческим напряжением лицах кляксами расплывались бесформенные дежурные улыбки. В трансцендентальной тишине, в эпицентре безжалостного сияния кафеля, острых, как скальпель, солнечных лучей и мертвенно-белого света бестеневых ламп раздавалось только назойливое жужжание одинокой заблудившейся мухи и истерический голос Иродиады:
   – Санитар!!!.. Санитар!!!.. Чеширский!!!.. И чего ты, жидоморд, опять возишься?!! И чего ты, лупоглаз, копаешься?!! Что это за поведенция такая?!!.. Не дразни зверей для смеха, будет грустною потеха… В гробу ты у меня, первоугодник, будешь копаться!!!.. Отправишься ты у меня, перворазумник, по Усольскому тракту…
   – У кого рубль плачет, а у нас копейка скачет, – бодро отвечал протобестия и архиеретик Чеширский, вертясь как ужаленный. – Сию минуту будет готово-с, Иродиадочка Фёдоровна! Эх, цари-колесики…
   – А где лаборантки?!!!.. Почему никто не позвал лаборанток?!!!.. Где эта безмозглая коза Танька?!!! Где эта дойная корова Манька?!!! Где эти жертвы общественного темперамента???.. Почему никто вокруг не мычит, не телится?!!!.. Я вас научу, как препровождать время в забавах… Я вам устрою прежневременные порядки…
   Голос стремительно разрастался, становился всё выше, хотя выше, казалось, было уже невозможно. Парализованная муха свалилась, лапками кверху, на металлическую крышку инструментального шкафчика, в последний раз шевельнула лапками и затихла. А пронзительный голос всё забирал ввысь.
   Санитар Чеширский испуганно пригнулся и приоткрыл рот, как во время анфиладного огня в ракетных войсках и артиллерии, где не так давно проходил он действительную службу.
   – Вениамин Валерианович???.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха... Ой, Вениамин Валерианович… просто умора, до чего у вас на голове шапочка смешная!.. Хи-хи-хи-хи-хи-хи... Ну, по барину и говядина… О-хо-хо-хо-хо-хо-хо… Один любит арбуз, а другой – свиной хрящик!.. Хе-хе-хе-хе-хе-хе… Вениамин Валерианович!!!!!.. Я вас в последний раз спрашиваю, кто вам разрешил брать в лаборатории отработанный формалин?!!!.. Мне это всё остонадоело!!!.. В моём отделении подобные личности не нужны!!!.. Я предупреждаю последний раз!!!.. Кончается время покаяния, начинается время наказания…
   Бедный Вениамин Валерианович, вздрогнув всем телом, проблеял и прокукарекал в ответ что-то невразумительное, как страдающий тяжёлой формой заикания и ангофразии (расстройство речи, заключающееся в заполнении пауз мычанием – прим. автора), а кряжистый коротконогий санитар тем временем одной рукой смахнул тяжеленного Соломона Ивановича с шаткой каталки на секционный стол, словно невесомый пустой манекен, и замер по стойке смирно.
   Нежная душа Соломона Ивановича затрепетала в благородном негодовании: кому-кому, а уж ей-то доподлинно было известно, сколько двоюродный брат жены покойного вынужден был заплатить, чтобы отменили вскрытие.
   Между тем, никто никого вскрывать и не собирался.
   Бездыханное тело распяли на чёрной с прожилками влажной мраморной плите. Иродиада Фёдоровна виртуозным взмахом анатомического скальпеля рассекла дряблую кожу на внутренней поверхности правого бедра. Санитар Чеширский, «лица необщим выраженьем» напоминающий широкоухого складчатогуба (порода крупных летучих мышей, обитающая в районе Кавминвод – прим. автора), утопая в длиннейшем клеёнчатом фартуке и широчайших нарукавниках, восхищённо фыркнул и развёл края раны, зацепив их одновременно четырьмя тупыми крючками. Иродиада долю секунды поколдовала проворными пальчиками в резиновых перчатках в глубине раны, и  осторожно приподняла над синеватой фасцией жёлтую эластичную трубку бедренной артерии. Чеширский, оскалив от напряжения зубы, без промедления наложил лигатуры.
   Далее началось непонятное. Рядом с покойником установили странный аппарат со множеством разнообразных датчиков и пузатых хромированных ёмкостей. От аппарата протянули тонкий шланг с канюлей на конце и фиксировали в рассечённой артерии. Зафыркал и заурчал мотор компрессора. Синюшное лицо Соломона Ива¬новича, как по волшебству,  начало наливаться восковой бледностью.
   Встревоженная душа, озабоченно наблюдающая за происходящим, невесомым туманным облачком расстелилась у самой поверхности секционного стола и не успела ровным счётом ничего понять, когда Чеширский неожиданно вырвал пробку из горлышка небольшого тёмного флакона. Всё вокруг заволокло тошнотворным запахом эфира. Зверская улыбка на вислощёком лице санитара самым неестественным манером вдруг пошла расплываться всё шире и шире, дробилась, множилась. Предметы и люди в прозекторской принялись, как лошадки на детской карусели, вращаться – вначале медленно, а затем быстрее и быстрее. Свет ослепительно вспыхнул и померк.

                *
 
   Ну а где же всё это время были лаборантки, которых Иродиада Федоровна помянула недобрым своим словом? Где находились «блистающие своим отсутствием» Таня и Маня? Они-то в это время что делали? Трудились, «вменяя себя ни во что», или «согрешали с кичением фарисейским», халявили, сочковали, зависали и оттопыривались? Неужели зависали и оттопыривались?
   Да как только подобное могло взбрести вам в хэд!
   Парились они всё это время, парились буквально как пчёлки по весне, в густом химическом амбре гистологической лаборатории, деловито, как улей, гудящей своими пробкотронами и ундуляторами. Подпирая, словно кариатиды, упругими девичьими животиками громадный вытяжной шкаф, похожий на двуспальный саркофаг для спящих  царевен, в поте лица своего перекладывали они стеклышки с микропрепаратами.
   Из одного стаканчика – в другой, из спирта – в эфир, из эфира – в ксилол или еще какую-нибудь вонючую гадость, а после – капали на них из длинной стеклянной пипетки гематоксилином либо эозином, или  обрабатывали по методике Ван-Гизона, чтобы Иродиада могла потом изучать их под микроскопом и свои заумные диагнозы ставить.
   А поскольку заняты у обеих перепончатокрылых тружениц были только руки, они могли позволить себе жизнерадостно пожужжать в полное своё удовольствие. Ибо сказано в Писании: нет ничего ужаснее и пагубнее духа уныния.
   Однако не станем слишком форсировать события, суетиться и спешить, как при ловле блох. И прежде чем перейти непосредственно к теме невинных девичьих бесед, обрисуем буквально в двух словах портреты наших новых знакомых. Тем более что и обрисовывать-то, по сути дела, нечего.
   Обе девицы были как две капли воды похожи друг на друга. Обе были весьма молоды и хороши собой. Обе придерживались чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне. Обе считали себя очень и очень продвинутыми во всём, что касалось области межличностных отношений.
   При этом Танюша носила дольчики из лайкры и разговаривала на джайве – американском молодежном жаргоне.
   И Манюня носила дольчики. Но поскольку болтать попусту она не очень любила, то в своей речи часто вынуждена была прибегать к приемам паралингвистики, – то есть средствам, напрямую к языку не относящимся – выразительным паузам, многозначительной мимике и красноречивым жестам… У неё, как удивительно точно заметил русский классик М. Е. Салтыков-Щедрин, «образовался новый язык, получеловечий, полуобезьяний, но, во всяком случае, вполне негодный для выражения каких бы то ни было мыслей».
   Признаться честно, и Тане – той тоже зачастую сказать было абсолютно нечего, но она так уважала сам процесс (просто сникерсами не корми, а дай поговорить), что  болтала без остановки обо всем подряд.
   «Язык не выражает уже готовой мысли, а создает ее», – утверждал крупнейший специалист в области языкознания Александр Афанасьевич Потебня. В полном соответствии с этой теорией, своей речевой активностью Танюша пыталась компенсировать отсутствие мысли как таковой (что наблюдается у людей сплошь и рядом). И надо сказать, у нее это неплохо получалось.
   – Секи, подруга, я тебе щас такую пенку брошу – ухохочешься! – начала свой бесхитростный рассказ Таня, выпуская из пипетки густую фиолетовую кляксу на тончайший микротомный срез. – Прям халявстори! Ко мне в субботу на остановке Жорка из бойлерной подвалил, – в полном пожаре, даже языком еле ворочает, зато весь примажоренный, и салатник праздничный. И как начнет почки выдрачивать! Короче, подпишись, герла, на фак.
   – А ты?.. – вяло поинтересовалась Маня, не поворачивая головы.
   – Ну, я ему сконструировала улыбон и ласково так отвечаю: щас, миленький, только валенки зашнурую! Греби-ка ты, карась картонный, ушами в камыши! У тебя, видать по всему, фляга свистит… Не на ту нарвался! Я вам не какая-то шанель номер пять! Поищи труженицу легкого поведения – может, она и будет твои хромосомы хавать, а у нас с тобой стычка не катит… И вообще, базарю, Федя пуганый, ты сколько сегодня на грудь принял? «Фаустпатрон молдавской марганцовки и еще полбаяна косорыловки». С какого перепугу? «Отмечали с электриками столетие лошади Будённого». А самого шизо косит и гложет. «Чё стоишь, как слива зеленая? Чё, типа, сиськи тянешь? Какие траблы? Пойдем, полежим в тугезе – имеется блудный хайзер…» И лезет слюни гонять, недогон ушатый…
   – А ты?.. – взмахнула ресницами Маня, втягиваясь в беседу.
   – Спрячь, говорю, свой кукиш волосатый и канай косить изюм! Вали пустыню пылесосить, раз не рюхаешь фишку, лох сиволапый! Лично у  меня второй день краснуха…
   – А он?.. – Маня как открыла свой аккуратный ротик, так и забыла его закрыть.
   – «Это, – орет, – нам невзападлец, а ты, белокурва, коряво насаживаешь! И вообще, чувиха – следи за помелом, фильтруй базар. Мне доктор прописал перепихнин с повторином. Так что, давай по-рыхлому…»
   – А ты?.. – на губах у Мани вздулся огромный резиновый  пузырь и с треском лопнул.
   – С таким стручком лежи ничком! В общем, отскочи на полсандалии, кисель в коробке! Ящер ты убогий, а не бритый шкаф на пальцах, и лоб у тебя в два шнурка…
   – А он?.. – Маня оглушительно икнула и проглотила жевательную резинку.
   – Ну чисто мальчик Юнь-Су! «Мне, – кричит, – монопенисно, ибо у меня хронический недоебит». Короче, дурак дураком и уши холодные. Привязался – лифоном не отмахаешься…
   – А ты?.. – Маня выспыхнула румянцем, как докрасна раскалённая электрическая конфорка.
   – Чтобы я когда коленки морщила? Да залейся все кефиром! Сваливай, базарю, чмо ты из мухосранска, покедова не впаяла по кумполу!
   – А он?.. – Маня заледенела и покрылась инеем, словно стеклянный бокал со свежевзбитым молочным коктейлем.
   – Попузырился, попузырился, да и спрыгнул в туман. Пошел за угол коржи метать. …Ну чё, Мань, правда – полный сюр? – торжествующе вглядываясь в побледневшее лицо подруги, завершила рассказ Таня.
   – Я тащусь, как удав по стекловате!!!.. – с чувством всхлипнула Маня, размазывая глаза по щекам и медленно погружая кассету с микропрепаратами вместо ксилола в жидкий парафин.

                ЭПИЗОД ВТОРОЙ

                ПОРОСЕНОК ИЗ СТАДА ЭПИКУРА


                Планета поэтов и пьяниц...
                Страна дураков и обжор...
                Никто не наводит глянец,
                никто не выносит сор.

                Луну подъедают мыши,
                спит пугало на колу,
                танцует Марина Мнишек
                на золушкином балу.

                Курлычут куранты в небе,
                дишкантит в ночи «Варяг»,
                за кукиш на масле в нети
                впрягаться бежит бурлак.

                Романовых сановитей,
                сжимая страну в горсти,
                пьет горькую в Грановитой
                Прозектор Всея Руси.

                И чтоб не случилось чуда,
                тайком от седых волхвов,
                провел казначей Иуда
                списанье Святых даров.



   Судебно-медицинский эксперт Баранов мог бы в два счёта сразить любого книгочея-выскочку масштабами своей эрудиции и степенью своего интеллекта. Подобно Сексту-Эмпирику, он признавал чувственный опыт единственным источником знаний. Но так как был он человек хорошо воспитанный, интеллигентный, и – я бы даже осмелился сказать – стеснительный, то очень любил повторять:
   – Ну что вы, господа, в самом-то деле! Ну какой же я гений! Так себе, обыкновенный талант...
   Однако его блестящим характеристикам собратьев по ножу позавидовал бы даже Цицерон.
   – Мёд на языке, молоко на словах, желчь на сердце, обман на деле, – отзывался он о Вольдемаре Чеширском, верном клеврете Иродиады Федоровны.
   – Осел трется об осла, – так характеризовал их непонятную дружбу. – Достойная парочка. Право, я предпочёл бы ошибаться вместе с Платоном, чем разделять правильное суждение с этими людьми.
   – Муж честный, опытный в красноречии, – говорил он о Егоре Егоровиче. И уточнял: – Но того, к чему он стремится, нет нигде. Поэтому надо выпить.
   Доктору Вениамину Парамоновичу, который вообще-то был трудоустроен в Ессентуках, но часто приезжал в Кисловодск в служебные командировки, Баранов давал несколько туманную и двусмысленную характеристику.
   – Мужик проказник – работает и в праздник.
   В отношении обеих лаборанток – Тани и Мани – был он не менее оригинален и лаконичен, и ограничивался для той и другой одной общей   фразой:
   – Прекрасная Елена в исполнении девицы Бланш Гандон…
   К вышеизложенному считаю необходимым добавить, что если бы вы, будучи с господином Барановым на дружеской ноге, в один прекрасный день принялись бы настойчиво допытываться – к которой из философских школ он склонен сам себя причислять: стоиков ли, атомистов, перипатетиков, либо младогегельянцев, он только на мгновение наморщил бы свое высокое чело и с пафосом воскликнул:
   – Честно и откровенно? Да ведь все мы как один – поросята из стада Эпикура! Но я-то по своей имманентной сущности ещё и ортодоксальный венедиктинец...
   Говоря другими, более понятными словами, когда-то давным-давно сподобился наш Ганс-Колбаса прочесть увлекательную повесть Венечки Ерофеева «Москва-Петушки». И с той поры искренне сочувствовал своеобразному жизненному укладу и чуточку парадоксальной психологии книжного героя. Настолько искренне и горячо, что и своя собственная жизнь стала казаться ему непрерывным путешествием в какие-то неведомые Петушки. Так что на все остальные вопросы касательно того, как разрешить ту или иную проблему, он глубокомысленно изрекал:
   – Per abusum… Посредством злоупотребления.
   Плечом к плечу с Барановым на том же вредном производстве много лет трудился санитар Юлий Дмитриевич, ровесник доктора, считающий себя по этой простой причине его помощником и подчинённым только на вскрытии, а во всякое другое время приятелем и даже собутыльником.
   (К чести Баранова следует признать, что даже в условиях столь  неформального общения, при всей свойственной ему гасконаде, никогда не позволял он себе опуститься в этом общении до пошлого запанибратства и низкопробного амикошонства. Скорее, это было своеобразное шефство старшего над младшим, позволительное даже в обиходе мужей афинских.)
   Уже с раннего утра в душноватой атмосфере судебно-медицинских владений что-то тоненько и мелодично побрякивало и позвякивало. Возникали из небытия, перемещались куда-то и исчезали в полной неизвестности бесчисленные мензурочки, спиртовочки, колбочки, стопочки и пробирочки. Весело булькала, перетекая из одних ёмкостей в другие, кристально чистая жидкость без цвета, но обладающая весьма характерным, ни с чем не сравнимым запахом. Время от времени кем-нибудь из наших друзей доливалась в неё холодная водопроводная вода в различных пропорциях и соотношениях.
   – Эх, Юлик, – частенько говаривал Баранов, подобрев и обретая возвышенное состояние духа, – Barbam video, sed philisiphum non video – бороду я вижу, а философа не вижу… Отчего это так? Почему добавляешь ты две части чистого спирта в одну часть воды, когда следует делать наоборот? Ведь у нас впереди ещё два вскрытия…
   – Крути педали, пока не дали! – восклицал Юлий Дмитриевич, бессмысленно вращая глазами и снова наливал.
   – Люди немощны и самолюбивы, посему надо щадить их! – комментировал подобный ответ Баранов словами святого старца Тихона Задонского и послушно пил до дна.
   Оба специалиста необычайно сильно любили свою редкую и романтическую профессию, поэтому уже с самого начала трудового дня пребывали в прекрасном настроении, которое ещё более усиливалось после перерыва на обед.
   Частенько, в полном соответствии с так называемой теорией малых чисел, к соседям заглядывал на минутку патологоанатом Егор Егорович.
   – Aut bibat, aut abeat – либо пусть пьёт, либо путь уходит, – сурово  заявлял в таком случае Баранов. – Но необходимо помнить, что торопливость задерживает.
   Словно в подтверждение его слов, и по истечении искомой минутки Егор Егорович нередко оставался в судебно-медицинском отделении до самого конца трудовой смены. Как известно, культурные люди «под омофором мудрости и духовного весельства» всегда найдут, о чём поговорить.
   В подобные дни лаборанткам Тане и Мане приходилось терпеливо отвечать по телефону каждому встречному и поперечному, что доктор выехал на эксгумацию трупа или клинико-анатомическую конференцию.
   И надо же тому случиться, что в один из понедельников, похожих один на другой как близнецы-братья, когда триумвират единомышленников привычно предавался своему философскому времяпровождению, неожиданно выяснилось, что зеленого змия обуздали и разливать нечего.
   – О, радосте моя!.. Любимче мой!.. – возопил Баранов, обращая  страстные хмельные очи на Егора Егоровича. – Я знаю, у тебя должна оставаться заначка… Иродиадка выдавала в прошлом месяце на обработку рук!..
   – Откуда тебе известно?.. – изумился Егор Егорович, смутно припоминая, что заначка действительно есть.
   – Добрый пастырь стрижёт овец, а не обдирает их…
   Грациозной поступью раненой серны направляясь к своему рабочему кабинету за неприкасаемым запасом, Егор Егорович на середине пути невольно замедлил шаг и остановился, ошеломленный внезапно открывшимся обстоятельством.
   Незыблемая и несокрушимая, как Великая Китайская стена, таинственная и загадочная дверь, ведущая в музей патологоанатомического отделения, была  приоткрыта.
   Своевременно вспомнив, что любопытство не порок, а жажда знаний, Егор Егорович, который «сам был с воробья, а сердце с кошку», распахнул дверь и проник в помещение. Взору его открылась потрясающая воображение картина. Поистине, было тут отчего прийти в изумление и восторг!
   Сложилось справедливое мнение, будто в мрачноватом полумраке анатомических музейных залов годами пылятся сотни разнокалиберных банок с заключёнными в них сросшимися уродцами, раздувшимися от алкоголя сердцами или окаменевшими почками. Этот же напоминал, скорее, образцовый интендантский склад.
   На крепких стеллажах, стройными рядами уходящих в бесконечность, громоздились там необъятные рулоны пожелтевшей марли, толстые, как танковая броня, брикеты рыжевато-серого парафина. Голубоватыми пещерными сталагмитами переливались залежи стеклянной  лабораторной утвари. Потрясали воображение монбланы, эвересты и эльбрусы белоснежной хлопковой ваты. А ещё дальше восхищенный взгляд наблюдателя и вовсе терялся среди обилия дефицитного товара и экзотической тары.
   Это были, без преувеличения сказать, единоличные и полновластные владения заведующей. Её тридевятое царство. Её непуганный заповедник. Никогда прежде нога простого смертного по собственной воле сюда ещё не ступала!
   Только и успел наш Егор Егорович уголком сметливого глаза выхватить из темноты шеренгу безразмерных резиновых сапог и противогазных сумок крокодильего цвета – как тут же сунул нос в следующий дверной проём.
   Смежная комнатушка оказалась на удивление крохотной и с трудом вмещала в себя единственный вытяжной шкаф. Но зато в дальнем ее углу, сверкая и брызгаясь стократно преломлённым солнечным лучом, подобно гигантской друзе драгоценного горного хрусталя, на неровной площадке пола из бурой метлахской плитки стояла пузатая сорокалитровая бутыль. Ослепительное сияние, исходящее от неё, необъяснимым образом мерно и беззвучно пульсировало. В бутыли, как зародыш гомункула в тигле средневекового алхимика, плавился и дышал Эликсир...
   Чтобы преступить рамки закона и должностных инструкций, Егору Егоровичу потребовалось не более минуты. Перво-наперво был произведён им химический анализ содержимого загадочной  ёмкости, хотя дураку было ясно, что кроме чистого медицинского спирта в ней ничего быть не может. Засим Егор Егорович на захламленных складских полках разжился подходящего размера гранёным штофом со стеклянной притёртой пробкой, подходящего размера воронкой, и...
   Уже улепётывая во все лопатки, в последнем пароксизме  клептомании он успел сунуть в карман пиджака небольшой плоский ключ, незнамо как очутившийся в археологических наслоениях мусора и паутины за металлической ножкой вытяжного шкафа.

                *

   А расскажу-ка я вам по секрету, с какой такой целью нашему герою необходим оказался вышеупомянутый штоф!
   Всё дело в том, что с некоторых пор Егор Егорович… вёл дневник. Не совсем, правда, обычный дневник. Правильнее даже сказать, дневника-то никакого и не было вовсе, а просто в своём маленьком карманном календарике педантичный патологоанатом делал для памяти каждодневные отметки. Любой праздничный или будний день, когда случалось ему волей провиденья злоупотребить горячительными напитками крепче сорока градусов, он обводил аккуратным кружочком и сплошь заштриховывал своей чёрной шариковой ручкой. В случае, если выбор падал на более изысканное пойло, начертанный нетвердой рукой кружок не заштриховывался. Ну, а «случись, что ничего не случись» – тогда и календарь оставался девственно чист.
   К невероятному удивлению Егора Егоровича, уже в самом скором времени листок его календаря стал напоминать образцовый спортивный тир, в котором стрельбы проводятся ежедневно, а большинство выстрелов венчает точное попадание в цель. В конце-концов Егор Егорович настолько пристрелялся, что вышел в абсолютные лидеры и чемпионы, и надобность в продолжении дневника отпала.
   С той поры стали по ночам преследовать его навязчивые кошмарные видения. Утром, напротив, обнаруживались ужасающие пробелы в памяти.
   Пробуждаясь, а точнее возвращаясь против воли к суровой и немилосердной реальности, он теперь первым делом подзывал к кровати свою шестилетнюю дочурку и, кашлянув в сторонку, испуганно вопрошал хриплым шёпотом:
   – Ну что, Сонечка-солнышко, папочка твой вчера не шибко хулиганил?
   – Нет, папуля, – успокаивала дочь, – ты вчера очень даже смешной и добрый был, и чёрной икрой нашего Шарика кормил. Только он всё равно тётины туфли съел!
   – Какие туфли? Какая тётя? – силился и не мог вспомнить Егор Егорович, обливаясь жарким потом.
   – Шарик не все туфли скушал, он только каблуки отгрыз, – продолжала терпеливо объяснять девочка, – а тётя Элеонора с дядей Барановым приходили к нам американский Хэллоуин отмечать.
   – Где же они теперь?..
   – Тётя Элеонора непонятными словами очень сильно ругалась, а потом в такси босиком уехала. А дядя Баранов на кухне спит. Его вчера никто поднять не смог, он очень тяжёлый.
   В чугунной голове Егора Егоровича начинала вырисовываться приблизительная схема произошедшего. Страх перед действительностью отступал. Требовалось срочно опохмелиться.



 
                ЭПИЗОД ТРЕТИЙ

                ЛЮСТРА ИЗ КОСТЕЙ ПЕТРА ВЕЛИКОГО


                Восторга, света и добра
                над миром высятся громады:
                Уфицци, Эрмитаж, Эль-Прадо,
                Нотр-Дам, Кааба, Корковадо!
                Но мы живем среди фуфла,
                и нам бессмертного не надо.


   Если существующий мир не наилучший, то Бог или не знал наилучшего, или не мог, или не хотел создать такого. Но Бог всеведущ и благ, следовательно, существующий мир наилучший.
   В полном соответствии с этой трилеммой Юлий Дмитриевич, дотянув до благословенного возраста Иисуса Христа, лаптем щи не хлебал. Однако и он, как и подавляющее большинство его соотечественников, не смог полностью проигнорировать вездесущий квартирный вопрос и, в конце концов, вынужден был самоотверженно решать это уравнение с тремя неизвестными.
   Юлий Дмитриевич строил дом, вследствие чего постоянно нуждался. И если вам время от времени не хватает на батон ситного – очень прошу меня извинить, – это ещё сравнительно малая нужда. Что она в сравнении с тем совершенно безвыходным положением, когда требуется срочно заплатить за четыре плиты перекрытия шесть на полтора! Вот это, осмелюсь я вам заметить, ой-ой-ой! Вот тут и самому прожжённому бессребренику приходится думать думу.
   Худа без добра не бывает. Беспрецедентно тяжкая нужда выковала из Юлия Дмитриевича сверх всякой меры сообразительного, предприимчивого и трудолюбивого человека. Что, в свою очередь, помогло ему сделать блестящую карьеру.
   Когда-то давным-давно, на заре своей юности, вкалывал он рядовым фельдшером скорой помощи, сутки напролёт разъезжая по городам и весям на допотопной колымаге, насквозь провонявшей бензином и карболкой. Массовой народной любви этот допотопный агрегат с лопнувшими рессорами и громоподобной сиреной, прямо скажем, не вызывал. Неблагодарные родственники пациентов с великой неохотой опускали в бездонный широко оттопыренный карман несвежего фельдшерского халата кровные рублёвки и трёшницы, измятые и рваные, словно были они кем-то нарочно изжёваны. Но с равной вероятностью могли туда попасть и подгнивший апельсин, и вялое градобойное яблоко.
   Юлий Дмитриевич жестоко страдал от недосыпания и хронических желудочных расстройств. Поэтому, после очередного нагоняя со стороны начальства за недопустимый перерасход спирта, он не стал, как обычно, сводить дебет с кредитом, а махнул на всё рукой, трижды плюнул через левое плечо, перекрестился, и в тот же день записался на профессиональные курсы классического, спортивного и восточного массажа одновременно.
   Закончив эти курсы с отличием, потому что дал кому полагается на лапу, он очень удачно устроился на работу в процветающий ведомственный санаторий. Медицинский халат его вскоре сделался несравненно чище и белее, да и сам он навсегда утратил дурную привычку спать в рейсовом автобусе по дороге на службу.
   Однако большой экономической выгоды новая должность не приносила. Зато таила массу соблазнов.
   Энергичные пассы новоиспечённого массажиста вызывали у отдельных легкомысленных курортниц целую гамму сложных душевных переживаний. Вследствие чего они начинали легонько постанывать, вскрикивать и даже совершать попытки несанкционированных лечащим врачом действий, с целью соблазнить Юлия Дмитриевича. Юлий Дмитриевич был по натуре мягким и отзывчивым человеком. Скоро новая работа стала для него сущим адом.
   По счастливой случайности, в это самое время в новом городском морге открылась подходящая вакансия. Не без участия непреклонной и, как мне думается, весьма прозорливой супруги Аллочки, Юлий Дмитриевич сделал последний, самый блистательный ход в своей гроссмейстерской партии. И усталым триумфатором взошёл на позлащённый пьедестал сотрудника судебно-медицинского отделения.
   – Неужели не страшно?! – пытали гроссмейстера прежние его приятели, узнав об этом удивительном зигзаге биографии. – Не противно?
   – А чего страшного? – простодушно отвечал на это Юлий Дмитриевич. – Чего противного? Буржуазные предрассудки! Царь и народ – всё в землю пойдет… Умирать – не лапти ковырять: лег под образа да выпучил глаза, и дело с концом…
   Любой романтик и бунтарь, ступив на землю обетованную, «кипящую млеком и мёдом», вмиг угомонится, расслабится и примется спокойнёхонько почивать на лаврах. Любой другой – да, но только не наш Юлий Дмитриевич! Пустившись, как принято выражаться, во все тяжкие, вовсю рассибаритствовавшись, Юлий Дмитриевич позволил себе иметь увлечения. С пылкостью неофита предался он пагубной страсти коллекционирования и собирательства. Приглянулся ему черт ягодкой.
   Испытывая незнакомое прежде упоительное чувство, принялся он коллекционировать художественную, научно-популярную и медицинскую литературу, латиноамериканские кактусы в квадратных горшочках, старинные, писаные на досках иконы в окладах, редкую церковную утварь, антикварные бронзовые подсвечники, шандалы, канделябры – любую «подставушку под квасной гвоздь» – и под конец дошел до той степени неразборчивости, подразумевая  которую, умные и ироничные люди с улыбкой спрашивают: «А где у вас тут люстра из костей Петра Великого?».
   Однако и этого ему показалось мало. Любимым его коньком, обожаемым детищем раз и навсегда стали гробы.
   Началось последнее увлечение в общем-то случайно.
   В один прекрасный день обиженные наследники, обманувшись в своих лучших ожиданиях, решили в отместку заказать неблагодарному покойнику в похоронном бюро убогое деревянное изделие, в полном соответствии с революционными традициями прошлого обтянутое полотнищем пламенного кумача. В то время как на производстве, где умерший числился главным бухгалтером, местком решил не ударить в грязь лицом и проявил несвойственную ему щедрость: организовал бывшему сослуживцу солидный палисандровый гроб с шестью ручками по бокам для удобства транспортировки. В результате невостребованное стандартное изделие, подобно историческому крейсеру «Аврора» у Зимнего дворца, осталось стоять на вечном приколе возле входа в санитарскую подсобку.
   Впоследствии с целью пополнения экспозиции Юлием были приобретены или приняты в дар другие шедевры: от самопальной, похожей на ветхозаветный ковчег домовины, зияющей расщелинами в ладонь толщиной, до музейного, ручной работы экспоната, покрытого двенадцатью слоями масляного лака и с Государственным гербом несуществующего СССР на крышке.
   В итоге в запасниках его обширной коллекции оказалось великое множество самых разнообразных гробов: узких и широких, на ножках и без, с ручками, колесиками, круглыми водолазными иллюминаторами, затейливой хохломской росписью, искусной инкрустацией моржовой костью, резными купидонами и кариатидами; элегантных, как бронтозавры, цинковых ящиков, безликих аэрофлотовских трансферт-кейсов, а также упаковка мятых полиэтиленовых мешков из отдела соцобеспечения, и белый иудейский саван.
   Мало-помалу гробы погребли под собой всю пустующую прежде территорию судебно-медицинских подвалов, коридоров, кабинетов, подсобных помещений и лестничных площадок. Они беспорядочно лежали, стояли и откровенно валялись на кушетках, тумбочках, шкафах, громоздились в несколько ярусов друг на дружке, заполняя доверху кабину бездействующего по причине неисправности грузового лифта. Казалось, они обладают сверхъестественной способностью размножаться стремительнее, чем саранча или даже тараканы, и вот-вот под их немыслимой тяжестью рухнут тонкие межэтажные перекрытия, разверзнется земная твердь, и весь этот брик-а-брак разом ухнет непосредственно в геенну огненную, тартарары, или ещё значительно глубже.
   Всем своим знакомым Юлий Дмитриевич с нескрываемой гордостью демонстрировал необычную коллекцию. А в виде особого расположения к человеку мог предложить тому понежиться в этаком уютном гнёздышке с премиленькой атласной обивкой, обрамлённой вологодскими либо бургундскими кружевами.
   Случалось и патологоанатому Егору Егоровичу, и судмедэксперту Баранову смущённо просить у Юлия разрешения на короткое время воспользоваться гостеприимством гробохранилища, ежели им более негде было уединиться с весёлыми и сговорчивыми случайными подружками. И всякий раз такое разрешение они великодушно получали...

                *

   Вы, конечно, спросите: а как относилась к странному увлечению своего санитара заведующая отделением судебно-медицинской экспертизы? Вынужден буду здорово вас разочаровать. В том-то и дело, что никак.
   По той простой причине, что особа сия неотлучно и безотрывно пребывала в заоблачных высотах руководящего Олимпа. Где же конкретно находилось это место – в одном из бесчисленных кабинетов пятиэтажной городской поликлиники №2 на улице Кутузова или в здании городского Управления внутренних дел на улице Красноармейской – этого с точностью не смог бы сказать ни один ясновидящий или прорицатель, но между собой все дружно именовали его Конторой.
   С периодичностью в пятнадцать минут из Конторы следовали телефонные звонки с чёткими и подробными инструкциями, ценными руководящими указаниями и строжайшими требованиями отчёта. Этим дело и исчерпывалось. Сиди тихо, не поминай лиха. Известно было лишь то, что зовут заведующую Саломея Павловна. И даже несмотря на столь скудные сведения о данной персоне, по больнице упорно циркулировали чудовищные инсинуации в её адрес. Находились злые языки, всерьёз утверждавшие, что Саломея Павловна, будто самая обыкновенная гражданка, имеет семью. И даже, представьте,  не одну.
   Впрочем, последнее обстоятельство как раз не относится к разряду невероятных. Ибо, как вы сами наверняка догадываетесь, несложно обзавестись и целой дюжиной пребывающих в неведении мужей, если личность твоя общественностью не идентифицирована.
   А ещё вспоминается автору, как в один из первых дней трудовой деятельности на новом поприще с Юлием Дмитриевичем едва не приключилась досадная неприятность: не признающий возражений и встречных вопросов властный женский голос из телефонной трубочки повелел ему срочно доставить в Контору папку с протоколами вскрытий.
   Бодро отмахав лихим кавалерийским аллюром марафонскую дистанцию в запутанных лабиринтах поликлиники и милицейского управления, Юлий, к своему изумлению, не обнаружил никаких  признаков Конторы и её таинственной обитательницы. С упавшим сердцем передал он пухлую картонную папку одной из медрегистраторш и, утирая бледное чело, воротился восвояси.
   Удивительно это и невероятно, но нагоняя со стороны строгой начальницы не последовало. Что могло означать только одно: отчёт был ею своевременно получен.
   С таким-то счастьем да по грибы ходить!
   Отныне все операции с исходящей документацией Юлием Дмитриевичем успешно и без проволочек осуществлялись через всевозможных посредников, курьеров или секретарей. Ни один бюрократический комар не смог бы тут подточить своего въедливого носа!
   Год тому назад, решив укомплектовать кадры в соответствии с неуклонно возрастающим объёмом работы, Саломея Павловна приняла на работу в подведомственное отделение еще одного судмедэксперта – доктора Кошерного, возвратившегося домой после непродолжительной репатриации на историческую родину.
   Постная, как яйцо всмятку, фамилия «Кошерный» никому в морге не понравилась (не оттого ли, что спокон веку вся пятая хирургия привыкла отдавать предпочтение как раз таки трефному?), и в кулуарах к новичку прочно приклеился псевдоним Доктор Шекель.
   К моменту описываемых нами событий оба молодых светила судебно-медицинской науки со своим санитаром присутствовали на сложном вскрытии.
   Собственно говоря, никаких технических трудностей в этом деле для продвинутой троицы вовсе не было. Случай-то, сам по себе, подвернулся самый что ни на есть презауряднейший и банальный. А дотошное изучение истории болезни позволило выяснить следующие подробности.
   Как это сплошь и рядом у нас в Кисловодске случается, чрезвычайно самолюбивые и амбициозные доморощенные шарлатаны от онкологии с присущей им самоуверенностью диагностировали у пациента неоперабельный рак лёгкого. С огромным рвением приступили к консервативному лечению. К вящему огорчению, в результате завышенной дозы химиопрепаратов пациент скончался. А проведённое вскрытие показало, что вместо предполагаемой опухоли в грудной полости покойника имеется  только застарелая спайка плевральных листков. И тем не менее, тем не менее, в данный момент обоих наших докторов кое-что сильно смущало и даже приводило в смятение.
   При рассечении головного мозга и по методу профессора Флекснера, и по методу академика Абрикосова, ими было констатировано отсутствие крохотного мозгового придатка, так называемого шишковидного тела или эпифиза. Что для пожилого человека равновероятно отсутствию сердца,  либо, скажем, дыхательного горла.
   Растерявшийся Баранов долго массировал пухлой потной ладошкой свой багровый загривок и обиженно сопел, уставившись на желтоватые, неаппетитного вида лепёшки, аккуратно разложенные перед ним на специальном столике.
   – Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Всё было бы предельно ясно, будь я сейчас в стельку пьян... Но ведь сегодня я, к сожалению, даже не успел опохмелиться!
   – Лично я никогда не бываю пьян, – приятно картавя, заявил доктор Шекель, в задумчивости почёсывая прямым, как гусарский палаш, мозговым шпателем обширную область пониже спины, – но и мне обидно! Ибо, если соотнести вопиющий факт отсутствия шишковидного тела с древними преданиями о его роли как вместилища человеческой души, всего  несколько тысяч лет назад я с лёгкостью мог бы доказать, что у нашего, – как бишь?..
   – Соломона Ивановича...
   – ...что у нашего Соломона Ивановича просто-напросто нет души!
   – Но ведь то же самое, доктор, утверждала и его тёща, которая просила снять с покойного фамильные платиновые коронки… – усмехнулся Юлий Дмитриевич, бодро заштопывая огромной кривой иглой анатомический разрез на трупе от подбородка до лобка. – Стали Соломону гроб тесать, а он вскочил, да и ну плясать…
   – У кого нет души, так это у наших патологоанатомов! – бурно прореагировал на невинную реплику страдающий от абстинентного  синдрома Баранов. – Это они держали труп в своём холодильнике больше недели! А стоило явиться из Канады внучке этого самого Соломона и настоять на вскрытии – их, понимаешь, срочно отзывают на какую-то идиотскую краевую конференцию! А тут, блин, ещё и понедельник-похмельник… И теперь  докажите мне, что это не они удалили этот дурацкий эпифиз, чтобы продать за границу! Я слышал, эндокринный завод в Каунасе покупает эпифизы чуть ли не по доллару штука!
   – Завод эндокринных препаратов в Каунасе покупает гипофизы, а не эпифизы, – мягко поправил товарища всезнающий Доктор Шекель. – А что касается патологоанатомов, мой дорогой друг, то они, как вами верно  было замечено, ещё не успели произвести вскрытия... Где же логика?
   – После ужина горчица!
   – А вот хамить не обязательно даже с похмелья…
   – Мой обычай таков, а ты поступай, как тебе нужно… Это я говорю уже как философ.
   – Нет величайшей нелепости, мой дорогой друг, которая не была бы сказана кем-либо из философов…
   – А если бы на моем месте был сам Христос, ты бы так же отвечал Ему?...
   – Что мне до Плеяд и Волопаса!..
   На этом словесная баталия двух гигантов мысли, грозившая перерасти в заурядную потасовку, вынуждена была прерваться.
   Юлий Дмитриевич закончил поливать труп крутым кипяточком из смесителя, ловко кинул в тазик с порошком талька мокрые резиновые перчатки, аккуратно повесил на гвоздик  забрызганный кровью фартук и пригласил обоих докторов отобедать, чем Бог послал.
   Вскоре затворилась за ними тяжёлая дверь секционного зала, погасли на высоком потолке мощные бестеневые светильники, и в густом воздухе повисла гнетущая тишина. Только две огромные зелёные мухи долго ещё сражались друг с дружкой на скользкой поверхности влажной мраморной столешницы, не желая полюбовно поделить тучное белое тело покойного.

                *

   Но неспроста же это говорится, друзья мои, что понедельник – день тяжёлый. Ибо в тот же – представьте себе – в тот же самый день состоялся и у Тани с Маней задушевный, или, как принято нынче выражаться, подкожный разговор.
   Впервые за всё время знакомства подруги не просто обменивались слухами и сплетнями или занимались перемыванием чьих-либо косточек, – нет, они ссорились и выясняли отношения. Но самым удивительное, что активность в этом диспуте Клары Цеткин и Розы Люксембург проявляла главным образом Маня. Данный факт уже сам по себе настолько поражал воображение, что Таня не осмелилась дерзить в ответ и действовать с привычной напористостью, а сразу перешла к глухой обороне. Противник, так сказать, был полностью деморализован. Случается же такое!
   Короче. Манечка со скучающим выражением лица подошла к Тане, которая ожесточённо о чём-то спорила с доктором Шекелем, одновременно пытаясь кокетничать с Юлием Дмитриевичем, который в этот момент просунул стриженую голову в дверной проем; а параллельно ещё и обменивалась новостями по телефону, выражая невидимому собеседнику то своё удивление, то восхищение.
   И тут возникла из неизвестности Маня, и сразу перешла в наступление, повелительно дернув  подругу за рукав халата.
   – Хорош скирдоваться, титька тараканья. Кончай трепанацию.
   – Ой, Манюня! Куда колеса катишь? – не поняла и обрадовалась поначалу Таня.
   – Закрой рот, клава лохматая, кишки простудишь. Ишь, рыло-то залопатила, рысь непутявая…
   – Ну ты… ну ты сегодня… с переподвывертом, – только и нашла что сказать Таня.
   Тогда Маня, не выпуская из цепких пальцев рукава халата, вывела напарницу во внутренний дворик, выполняющий функции автостоянки для жмуровозов и, по совместительству, курилки под открытым небом.
   Июньское солнце напоминало доведённую до белого каления сковородку с кипящим растительным маслом, попавшую в зенит. Парило. Сквозь трещины в раскаленном бетоне пробивались доисторические хвощи. Между ними, точно хищные микроскопические динозавры, подстерегающие добычу, копошились серые кузнечики.
   Маня развернула подругу спиной к шероховатой стене. Глаза её метали шаровые молнии. Сердце стучало как африканский тамтам.
   – Видеть не могу твое братское чувырло, – зашипела она, хищно сузив зрачки и впиваясь ногтями в Танино запястье.
   Таня так испугалась, что открыла рот, чтобы завизжать, но почему-то не завизжала.
   – Ты на кого хлеб крошишь! – безжалостно продолжала между тем Маня. – Ты чё, базарное трёкало, шуршишь не по кайфу, будто это Жорик горчиловку из подсобки спупырил? А ты видала? Ты чё суёшь клитор не в свое дело, коза необученная… Может, ты сама сшушарила, и теперь базар на стенку мажешь? Может, ты с ним уже и мебель двигала?
   – Тампон тебе на язык, Машка! Ты чё, тяпку заморозила? Кончай кислотой брызгать. Да всё суперфосфат!.. Ты такое скажешь, что у меня прям матка в трусы проваливается… – голос у Тани дрожал.
   – Прикуси метлу!.. Еще узнаю, что ты на Жорика ведром звенишь, получишь вафлю в грызло. И запомни, подруга: между нами дохлый бобик…
– Нужен был мне твой Жорик, как в жопе гнилой зуб, – обиделась наконец Таня. – Тоже мне, драгоценность – сундук с клопами! И что ты вообще с ним связалась? Ботва дротом и бумеранги по месяцу не стира-НЫ...
   На последнем слоге в голове у Тани произошло нечто вроде короткого замыкания, а под левым глазом вспыхнул маленький, но яркий багрово-фиолетовый фонарь.

 
                ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ

                АРМЯНСКИЙ ПИРОЖОК,
                ИЛИ
                ЧТО ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА


                В чистом поле три овечки,
                дыма серые колечки,
                и лежат на каждой печке
                чудо-блин-богатыри…
                А от бани до сарая –
                мать-земля, от слез сырая.
                Не найти на свете края
                краше Муромской земли!

                То березка, то рябина –
                это вам не Аргентина:
                восемь дыр – одна перина,
                тараканы полкило!
                Холодок бежит за ворот,
                мучит жажда, мучит голод.
                С добрым утром, милый город,
                Карачарово-село!


   – …Вольдемар, и к тебе это тоже относится… Знаешь поговорку: «Если не сядет самолет, то сядет техник»? Не знаешь? Скоро узнаешь… Итак, продолжаем!
   …Труп человека является основным источником получения пластического материала для пересадки, и мы в своей практике ориентируемся именно на труп или, как мы его называем, «спецдонор». Заготовка трупных тканей производится от лиц, умерших внезапно от острой сердечно-сосудистой недостаточности, асфиксии вследствие повешения и самоповешения, инфаркта миокарда, атеросклероза, отравления этиловым спиртом…
   – …Маня, прекрати ёрзать, протрешь междуножное пирожное. Все прекратили мух считать и сосредоточились! Нечего из официального мероприятия устраивать помёт валькирий… Егор Егорович, а вы чего хихикаете?
   …Ткани погибших от травм с обширным нарушением целостности кожи и массивной кровепотерей, а также утопленников для заготовки непригодны… Если смерть наступила даже после непродолжительно болезни, труп как спецдонор непригоден…
   – …Мария, ты почему побледнела?.. Что?.. Это женское?.. Какое ещё женское, что за параша? Сходи продаблись, и всё пройдет… Продолжаем!
   …Ткани можно взять от трупа и через 24-30 часов после смерти, если его сохранять при температуре – 4о. Заготовка тканей идет в такой последовательности: кожа, апоневроз, сухожилия, нервы и сосуды, синовиальная капсула, кости и суставы, костные фрагменты, реберные хрящи…
   Иродиада на секунду задумалась, поправляя на рыжих волосах туго накрахмаленный белый колпак. В это мгновение среди всеобщей тишины раздался грохот падающего стула. Все с облегчением и радостью бросились поднимать с пола потерявшую сознание Маню.
   Маня была пьяна.

                *

   За семь тысяч лет, незаметно пролетевших с момента сотворения мира Господом Богом, люди совершенно не изменились, разве что пить стали значительно больше. Взять хотя бы наших героев.
   Душка Баранов, этот эпикуреец, гедонист и киренаик, этот интеллектуал и разгильдяй в четвертом поколении, а любимец женщин и бабник – во втором, который «в кабаке родился, в вине крестился», имел на сей счёт собственное непререкаемое мнение в рамках оформленной философской концепции.
   – «Пей перед ухою, за ухой, после ухи и поминаючи уху!» Алкоголизм, братцы, не болезнь, а образ жизни, мировоззрение, если хотите – система координат. Соблазн и преткновение народа. «Испей винца и позабудь отца». Я, например, на трезвую голову – законченный мизантроп и мудозвон. Однако стоит мне влить в себя кружечку пива, – хоп!  – внутри сразу же тает какая-то поганая ледышка и всё становится запупок. Теперь скажите – кем я буду после этого, если позволю себе не пить? Негодяем, циником и подлым извращенцем? Держи шершавого!
   Друзья на эту тираду только понимающе качали головами.
   У Юлия Дмитриевича была на вооружении другая теория. Юлий Дмитриевич, который тоже пил «от вознесенья до поднесенья», сам не знал, почему он пьет. Знал только, что «как ни верти, а кабак по пути». Чувствовал в себе этот мощный императив и, не раздумывая, потакал всем его прихотям, как следует исполнительный новобранец командам старшего по званию.
   А вот Егор Егорович, в отличие от своих друзей считал, что не пьет совсем, что вместо него захлёбывается водкой какой-то совершенно другой гражданин. Егор Егорович был убеждён, что для полного счастья интеллигентному человеку вполне достаточно раздавить поллитру на пару с другим таким же интеллигентным человеком. Но в том-то и дело, что к тому историческому моменту, когда поллитра незаметно пустела, в нём откуда ни возьмись просыпался новый и незнакомый Егор Егорович – пижон, задира, авантюрист, рубаха-парень и даже герой-любовник. И вот этому сорвиголове  становились доступны столь острые ощущения причастности всем тайным и явным смыслам бытия, что хотелось немедленно продолжать праздник жизни, покуда хватит пороху в пороховницах.
   Чем это обыкновенно кончалось – не мне вам рассказывать. Но даже и к подобному печальному итогу Егор Егорович приучил себя относиться философски. «Всё равно ничего не сможешь сделать так, как хотел. Поэтому главное – сохранить чистоту намерения».
   Обыкновенно, завершив трудовой день и приняв свою обычную дозу, Егор Егорович затем полировался и вскорячивался во второсортной забегаловке с символичным названием «Мечта». В заведении потчевали  бочковым петербургским пивом, что о ту пору было для местных алкашей новинкой, и предлагали разнокалиберные экзотические сигары. А Егор Егорович любил на досуге со всей этой экзотикой  поэкспериментировать.
   Уж что-что, а насчет поэкспериментировать Егор Егорович был большой дока! Однако вовсе не потому, что в нём, возможно, умер большой ученый, а исключительно потому, что в нём жил и здравствовал подлинный эстет. Однажды ему в процессе одной из плановых пьянок прямо так в лицо и заявили – мол, Егор Егорович, а ты у нас, извини-подвинься, эстет!..
   Случилось это то ли оттого, что он с пеной у рта доказывал коллегам, будто бы  марсала органичней всего пьётся под раннего Хулио Иглесиаса, то ли оттого, что он, бия себя кулаком в грудь, клялся, что грузинскую чачу можно закусывать только кисло-сладкими яблоками, порезанными на узкие дольки.
   Как бы там ни было, но посещение «Мечты» являлось уделом серых буден. А в конце рабочей недели, в пятницу – день, исполненный волнительных  предчувствий и тревожных предвкушений чуда, полагалось предаваться развлечениям более утончённым и возвышенным. В пятницу Егор Егорович сотоварищи посещал книжный магазин  «Букинист».
   Да-да-да! – знаменитый «Букинист» на Голицынском спуске – историческом проулке между железнодорожным вокзалом и Тополевой аллеей (и аллея, и этот спуск в настоящее время широко известны под гораздо менее романтическими названиями – прим. автора).
   Так вот, однажды, с платонической страстью озирая его изобильные полки, Егор Егорович констатировал, что Вильям Шекспир мирно соседствует здесь с Бернардом Шоу, и оба представлены роскошными изданиями 60-х, но никто почему-то не устраивает по этому поводу кражу со взломом или сидячую забастовку. Было такое дело.
   А Баранов – так тот вообще хвалился, будто видал в здешних запасниках раритет 1844 года «Разыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их». На провокационный вопрос об авторе книги, он минут пять чесал свою преждевременно облысевшую макушку, затем попросил смешать ему бурбон и кюрасао, и только после уверенно заявил: «Владимир Иванович Даль».
   Конечно же, ему никто не поверил.

                *

   Вежливо расшаркавшись перед кассиршей и продавщицами, труженики  образцово-показательного проследовали в сопровождении трех кладовщиц-Гесперид в потайные закрома с золотыми яблоками.
   Следует признать, что наши библиофилы значительно облегчали труд работников прилавка, поскольку являлись покупателями-оптовиками, то есть, никогда ничего не приобретали в розницу, а исключительно только полными собраниями сочинений.
   Известно: сытую мышь мукой не соблазнишь.
   Юлий Дмитриевич сходу решил прикупить себе Гоголя. Резонные замечания, что Гоголь у него уже есть, он с возмущением отверг, возразив, что имеющееся у него  собрание сочинений этого писателя хотя и действительно полное, но полное не совсем, поскольку там отсутствуют фотографии, иллюстрации, а также том с эпистолярным наследием.
   – А ведь именно из-за этого люди и приобретают себе собрания сочинений, – объяснил свою позицию Юлий. – Всё, что нашкрябано классиками, мы прошли в средней школе или давно смотрели по ящику, а вот разобраться, что за крендель был сам писака и что за корки мочил, и как навинчивался на свою нарезку – вот это по-настоящему клёво!
   Столь разумные доводы были встречены с полным пониманием всеми присутствующими и особенно Егором Егоровичем, ибо нашли горячий отклик его эстетического чувства.
   – Совершенно верно! Не Шекспир главное, а примечания к нему.
Для придания телу равновесия при ходьбе, Юлик решил обзавестись  ещё и Чеховым.
   – Разве у тебя нет Антон Палыча?.. – усомнился Баранов. – Налицо полный загиб!
   – У тебя нет Чехова?.. – подобно горному эху, повторил  вслед за ним изумлённый Егор Егорович.
   – Насилу Ненилу свалили в могилу… – пытался отбиваться Юлик и даже хотел перекреститься для убедительности, но с дюжиной фолиантов в руках это оказалось делом затруднительным. – И харэ на меня батон крошить!
   – Ну и дела… – недоверчиво покачал головой Егор, а Баранов с досадой закряхтел и развел руками.
   Сам он в это время аккуратно, как умелый каменщик драгоценные  облицовочные кирпичи, складывал в стопку коричневатые томики Салтыкова-Щедрина, отпечатанные на рыхлой газетной бумаге.
   – Бремена неудобоносимые!.. – посочувствовал Егор Егорович и осторожно погладил рукой гладкую обложку.
   – Макулатурка, – опроверг его Баранов, – следовательно, и нести значительно легче. А о Щедрине, братцы, я давно мечтал, чтобы сразу весь – от корки до корки…
   И он широко и добродушно улыбнулся своим сдобным лицом.
   Егор Егорович выбрал неподъемного Фейхтвангера, да вдобавок, неизвестно зачем, ещё и Анатоля Франса, и заранее представлял, каково ему придется под тяжестью этакого багажа.
   Закончив бункероваться и обождав, пока Геспериды обернут свои золотые яблоки грубой оберточной бумагой и надежно перетянут их шпагатом, приятели выбрались из кладовки и, хитро переглянувшись «как цицероновы авгуры», весёлыми ногами заторопились к привокзальной шашлычной обмывать покупки.
   – «Родной наш город, – принялся цитировать любимого автора интеллектуал Баранов, – в согласность древнему Риму, на семи холмах построен. Разница только в том, что в Риме сияло нечестие, а у нас – благочестие, Рим заражало буйство, а нас – кротость, в Риме бушевала подлая чернь, а у нас – начальники…»
   – Гнусная расейская действительность! – сплюнул Юлик. – Да и вообще, если по чесноку, для веселья планета наша мало оборудована…

                *

   – С эллинами я был эллином, с язычниками – язычником!.. –  потрясал невольных слушателей своими парадоксальными суждениями  Ганс-Колбаса минут через сорок. – Где хорошо, там и родина…
   – Неправда ваша! –  не желал соглашаться Егор Егорович, в глубочайшем волнении ёрзая животом по жирной кромке стола. –  «Тот, кто всюду живёт, Максим, нигде не живёт…»
   – Умолкни, чернь непросвященна!..
   С каждым тостом Баранов только крепчал духом и телом. От ударов его мощного кулака по столешнице переворачивались рюмки, и приходилось наполнять их снова. Зато язык его начинал заплетаться, и количество шипящих звуков  в алфавите странным образом резко увеличилось. Поэтому его почти перестали слушать.
   – Все жанры хороши, кроме скучного… Но ответь мне на жизненно важный вопрос: как ты относишься к поэзии?.. – пытал Юлия принципиальный Егор Егорович, хотя две бутылки стояли уже пустыми и было не до принципов.
   – К поэзии я отношусь положительно, потому что я на нее положил! – отвечал беспринципный Юлий Дмитриевич, впиваясь бессмысленным взором бледно-голубых глаз в побледневнее лицо Егора. – Поэзия в наше время никому не нужна. Поэтому её нет. Был – полковник, помер – покойник. И в этом трагедия.
   – Жизнь – это вообще трагедия. А трагедия, понимаешь… а трагедия должна ограничивать продолжительность своего действия одним круговоротом солнца. Так говорил Аристотель, – волновался и вскипал  Егор Егорович.
   – А Заратустра говорил… он говорил… Ты не помнишь, что говорил Затарустра? – пытался возражать Баранов, который не мог не оставить за собой последнего слова.
   – Тяни лямку, пока не выкопают ямку… – блеял Юлий Дмитриевич совершенно в своем духе.
   – Приказываю зачехлить лапшемет! – топал нетвердой ногой Баранов. – Ты пьян как сто китайцев. Ты даже «мяу» сказать не можешь.
   – Это ты «мяу» сказать не можешь, потому что ты книжник запойный! Чойболсан!
   – Да, я наполовину бурят! – брыкался Баранов, – но зато я хаваю культуру! Я нашпигованный по самое не могу! При этом я не заникилировался. Я простой и меня любят девушки. А ты просёкся в зелень и люки тебе заварило. Тебе пора домой.
   – Я не хочу домой! Мне дома Аллочка капельницу начнет ставить… Я  хочу еще работать на керосине… Я хочу армянского пирожка…
   – А больше ты ничего не хочешь?
   – Закрыть глазки да лечь в салазки…
   Оказалось, Егор Егорович не знает, что такое армянский пирожок.
   – Берешь буханку черного хлеба, – принялся охотно объяснять Баранов, – разрезаешь на две части. Обе требуется густо намазать гуталином и поместить под источник тепла. Гуталин плавится, спиртовая фракция проникает в хлебную мякоть. Верхнюю часть с гуталином срезать – и пирожок готов к употреблению.
   – Но почему пирожок – армянский? – продолжал удивляться Егор Егорович.
   – Да потому что он – черный, мудило… Ну скажи, где я возьму этому мазурику гуталин? Мы ведь не армейских сборах. Эй, люди беспредельные! – загудел Баранов, который в подпитии бывал неукротим. – А ну, вырубите свою коробку с хипижем! Придавите соловья, у меня от него извилины бантиком завязались! Срочно озвучьте какую-нибудь нетленку, какую-нибудь эпохалку… Чтобы интеллигентному человеку стало хорошо и грустно.
   – Что такое хорошо и что такое плохо, дядя? – лениво поинтересовался из дальнего тёмного угла кто-то невидимый для глаз, но, судя по всему, тоже очень пьяный.
   – Когда интеллигентному человеку грустно и хорошо – это называется блюз, а когда идиоту весело – это ваша попса… Голова в штаны падает – спать хочу…





                ЭПИЗОД ПЯТЫЙ

                «КУРСЫ КРОЙКИ И ШИТЬЯ»


                Тишина состоит из шума.
                Из неправды родится правда.
                Из вериг и дерюги – шуба.
                Значит, рай состоит из ада.

                Наша жизнь состоит из смерти
                наших близких, родных. И много
                в ней такого, что в полной мере
                объясняется смертью Бога.

                Выпадает повторно карта
                с каждым разом все неохотней.
                Невозможно вчера и завтра,
                потому что всегда сегодня.

                Оттого эти злые строки
                из лобзающих уст родятся,
                что юродивые пророки
                в небожители не годятся.

                Мы добиться сумеем цели,
                потому что играем в куклы.
                Мир покоится на плаценте,
                а над миром хрустальный купол.

                Ты – интальо, а я – камея.
                Вместе мы – безликая масса...
                Совершенствуя Птолемея,
                упрощаешь Экклезиаста.


   Солнечные зайчики, числом не менее десяти, беспорядочно метались и скользили по белоснежным кафельным стенам, сыпались со стеклянных иллюминаторов бестеневой лампы на стальные грани инструментального столика, скакали по потолку, прятались за тюлевыми занавесками, чтобы потом броситься прямо в лицо и ослепить. От запаха озонированного воздуха, солнечного света и хлорки щекотало в носу.
   – Апчхи!..
   Чеширский вывалил окостеневшее синюшное тело из каталки на секционный стол, аккуратно утёр нос о правое плечо халата, после чего позволил себе немного пофилософствовать.
   – Вот, Егор Егорович, ещё одна трагедия, достойная Эврипида. Молодой, башлёвый, мастер спорта… Говорят, семерых замочил на почве разборок. Авторитет! Крутее только яйца. Было, короче, человеку чем гордиться… А что в итоге? «Где стол был яств, там гроб стоит…» Жизнь есть сон.
   – Обыкновенное дело, – отвечал невозмутимый Егор Егорович. – Мыслящий тростник, принесённый в жертву молоху. Двадцать три года – и ничего не сделано для бессмертия. А что касается гордости, братец, – то она ещё хуже сребролюбия и блуда: из-за неё Божии Ангелы стали демонами.
   – Типа – базар житейской суеты и ярмарка тщеславия?
   Лаборантка Танечка, которая готовилась вести запись протокола вскрытия, а пока что курила очень длинную и тонкую пахитоску, удерживая её не пальцами, а анатомическим пинцетом (она часто видела, как это делают настоящие прозекторы, и считала, что со стороны это смотрится очень сильно), даже заёрзала на стуле, предчувствуя возможность потрепаться. После чего, отведя руку с пинцетом в сторону, кокетливо обратилась одновременно ко всем присутствующим:
   – Вечно он такое скажет, что я не втыкаюсь… Вот уж любит кадыком постучать! Ты сам-то, Чеширский, вшарахиваешься в тему?
   – Просто они хочут свою образованность показать… Благодарю, Танюха, не ожидал… Но специально для особо одарённых готов рассказать следующий кусок прикола. В больнице одну интеллигентную даму спрашивают: «У вашего мужа какой резус?» «Да сантиметров пятнадцать»… Ха-ха-ха-ха…
   – По чиперу. Не смешно.
   – А ты напряги айзы – просекаешь, какой у нашего жмура франкенштейн? Настоящий хрюша. Этот тебе не четыре дюйма будет… В Москве калачи – чудо как горячи!
   – Я правда в западе! Только, Вольдемарчик, настроение у меня сегодня какое-то гуморальное. Клапан хочется открыть…
   – Снова гости на красных «Жигулях»?
   – Спереди дурак, да и сзади так!..
   На этом месте Таня, вынув из кармана надушенный платочек, сделала вид, что промокает глаза.
   – Да… Что-то правда сегодня наша Танюша в ре-миноре, и совсем не спешит срывать цветы удовольствия… Что же тебя беспокоит, детка? Колись, какие конкретно жалобы…
   – Голова, Егор Егорович – вроде болит, а вроде бы не болит. Руки-ноги тоже – вроде болят, а вроде и не болят. На душе смур, и тянет отбиться в горизонталь…
   – Водка «Буратино» – почувствуйте себя дровами! – не удержался Чеширский. – С бодуном борись вином!
   – Факушки! Я в полной завязке.
   – Какие-какие, ты говоришь, симптомы? – обеспокоенно наморщил лоб Егор Егорович и принял серьёзный профессорский вид. – Ну-ка, повтори!.. Головная боль? Катаральные явления? Сонливость? Боли в мышцах? Так-так-так… Это, я скажу тебе, совсем не шутки. Нет абсолютно никакого сомнения, что у тебя Венесуэльский лошадиный энцефалит. Но для уточнения диагноза необходимо провести вскрытие с последующим взятием тканей на вирусологическое исследование…
   – Допрыгалась наша старая боевая лошадь! – пришел в неописуемый восторг Чеширский. – Интересно, а это смертельно?
   Таня сидела ни жива, ни мертва, сжавшись в комок, пытаясь постичь – шутят с ней или разговаривают серьёзно.
   – Кровяное давление постоянно снижается, что приводит к частым обморокам. В тяжелых случаях возможно возникновение параличей, комы и летального исхода.
   – А по-моему так вся эта беспонтовая клиника бывает после штатного  перетраха. Но не исключено также, что наша Танюха на днях воздушный шар проглотила, и месяцев через восемь-девять… Как говорится,  «сосешься, сосешься, а потом снесешься…» Вот армагеддец!..
   – Ну, пошел бодрость изливать, теперь не остановится!.. По дереву постучи! – ожила и возмутилась Таня. – Разнуздал звякало, как Билл Клитор, а базар беспрайсовый. Кому ты картину гонишь? Воркал бы лучше, чем выражопываться не по делу. Самому тебе давно пора взбрачнуться – а то бабки колом стоят, а ходишь как голошмяк…
   – Доступным женщинам я рад, но им не ждать больших наград, – осклабился Вольдемар, вычерпывая ковшиком кровь из полостей трупа. – Тем более что недолго и намотать на винт.
   – Нашел бы себе мажорную курицу.
   – Не всем чернецам в игуменах быть!..
   Тут уже и Егор Егорович не выдержал и закатился от смеха.
   – Ну, друзья, генуг трепаться! Так мы до утра будем с вами вскрывать.
   Но куда там!
   – Как я могу писать, когда он шуршит не по кайфу, – возмущалась  Таня, – гонит стружку и пускает пенку!..
   – Он курит косяк, он киряет сушняк, он верит в великий ништяк!.. –  продолжал резвиться Вольдемар. (Как это обычно происходило с ним в состоянии похмелья, у него резко подскочил интеллектуальный коэффициент IQ и заметно активизировались двигательно-речевые центры.)
   – Гнёшь тут позвонок, как киркой подпоясанный… Нет, чтобы в приличном обществе «играть в вист до первого обмороку».
   – И упражняться в любострастьи… – подхватил Егор Егорович. – Но в одном ты неправ: лучше колымить на Гондурасе, чем гондурасить на Колыме.
   – Ему бы только плющить репу, – добавила Таня. – Все равно жбандель не варит.
   – Что вашему пригожеству до нашего убожества?
   – Вот только не надо так лаконично на меня смотреть, – парировала Таня. – Мне до лампады. Записываю, Егор Егорович…
   – …На вскрытие доставлен труп мужчины средних лет, правильного телосложения удовлетворительного питания. Кожные покровы чистые, бледные, серовато-землистого оттенка…
   – А покровы – через «о» или через «а» пишутся? – поинтересовалась  Таня, страстно выгибая стан и поводя грудями.
   – Какое тело! – вздохнул Вольдемар. – Хоть сейчас в анатомический театр…
   Кра-а-ак!... И органокомплекс, который он изо всех сил пытался вытянуть, удерживая за гусак, шлёпнулся на стол, как гигантская багрово-синюшная жаба.
   – Ай!.. Ты мне весь халат кровью обсифачил и заменструячил, хренодел из жмуртреста!..
   – Я же не специально… Мне же неудобно…
   – Неудобно в кармане зонтик открывать…
   – Ладно, не гони беса в поле…
   – Кеглей надо шевелить! Долбак долбаком и зубы шифером!
   – А за кукушку бьют в макушку, моська плоскорылая…
   – Сам дурнее пьяного ёжика! Где ни напьется, тут и подерется…
   – Уродила мама, что не принимает яма! Личико беленько, да разуму маленько...
   – Хряк вонючий!.. Хватит крутить планты… Егор Егорович, мне в лом с этим ящером убогим в одной секционной за стол садиться…
   – Раскладушка!..
   – Выпердыш кровавый…
   – Вонь подрейтузная! Рогожа трёпаная! Шкварка заширенная!..
   – Ну-у-у… – Егор Егорович бросился разнимать красного, как рак, Вольдемара и Татьяну, которая вцепилась ему в волосы. – Сбежались тучки в одну кучку! Люди – пахать, а мы – руками махать! Хватит сеять зубы дракона… Вольдемар, ты неправ. Проси у дамы прощения. А ну-ка, «между собой обменялись словами крылатыми тихо!..»
   На шум в секционную вошёл Баранов, который коридором направлялся к милицейскому уазику, терпеливо пофыркивающему во внутреннем дворике морга, чтобы везти доктора на место происшествия.
   – Весёленькая картина! «Битва русских с кабардинцами, или прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга…» Ты, Вольдемар, великий зверь на малые дела!.. А впрочем, были когда-то и мы рысаками…
   И задумчиво перебирая бумаги, которые держал в руках, удалился.
   – Вот что мне только что взбрело в хэд… – Вольдемар ошеломленно  крутил головой, стряхивая на пол безжалостно выдранные волосы. – Если у нас у всех тошниловка фурычит, может и вправду нам нынче наехать на бутылочку? Выпить мировую? Устроить званый Бухарест? Как вам идея, Егор Егорович?
   – Аск!.. Пиши побыстрее, Танюша…
   …В брюшной полости содержится около 400 миллилитров серозно-фибринозной жидкости. Листки париетальной и висцеральной брюшины, преимущественно в правой подвздошной области, покрыты густым фибринозно-гнойным налетом…
   – Ну что, народ, приколемся сегодня к дринку? Погорячимся?.. Уйдем в пампасы?..
   – …С поверхности разреза легких стекает большое количество розовато-пенистой жидкости. Лимфоузлы бифуркации трахеи размером с голубиное яйцо, на разрезе аспидно-черного цвета…
   – Знаем мы ваши идеи! – подала голос Таня, которая после сражения успела причесаться, напудриться, подкрасить глаза, сделать маникюр и пришить к халату оторванную в поединке пуговицу. – Сначала устроите сыроежкин дом, а потом покатят всякие нечеловеческие целовки, плавно переходящие в потрашки…
   – Учись размножаться в коллективе!
   – Да и до пенсии ещё две недели…
   – Говно вопрос!.. Вход беспрайсовый: Чеширский башляет!
   – Ешь, дружки, набивай брюшки…
   – Видишь, Танюха, начальство ничего против не имеет. А против начальства не попрешь. Запиши себе: масса печени – тысяча шестьсот сорок, почек – четыреста десять, сердца – триста шестьдесят…
   – …Отросток слепой кишки увеличен и утолщен, серозный покров преимущественно в дистальной части, красного цвета, обложен фибринозно-гнойным налетом. На разрезе стенка аппендикса утолщена, строение ее не отчетливое, ткань полнокровная, сочная; слизистая оболочка на отдельных участках изъязвлена, набухшая, полнокровная, покрыта кровянисто-гнойной массой. Вышеупомянутые изменения захватывают дистальную часть отростка на протяжении трех с половиной сантиметров; наблюдается отчетливая граница между дистальной и неизмененной проксимальной частью…
   – А блейзерок вчера на Иродиадке был – просто обсоси гвоздик… И чертогончик из белого золота. Я прям затряхнулась… Чеширский, у тебя бациллы с ниппелем?
   – У меня сегодня разгрузочный день, курю «Балтимор Кэмел». Будешь?
   – Не буду. И так на душе бермудно. Вот выйду через две недели в отпуск – задышу во весь кредит! – Таня потянулась, сладко зажмурилась и опять привычно повела грудями.
   – Рыжовый каляк!
   – Чего?..
   – Золотые слова, говорю…
   – …разбросано множество инкапсулированных и петрифицированных очагов с пластинками костной ткани в капсуле…
   – Доктор, черепушку вскрываем?
   – Аск!..
   – И чего это, правда, Иродиадка второй месяц носится, как белочка больная? Каждый день устраивает свой долбаный инструктаж с зачетом и наводит изжогу? Не иначе, диссер крючит!
   – Ты лучше скажи, Танюха, отчего сегодня такая посткоитальная? Полный безандестенд, и глаза на мокром месте.
   – Да потому, что нет в жизни справедливости! Одни в трусах, другие в левисах… Живешь, как в презервативе, горбишься за будку и корыто…
   – Усердно пей поругание, как воду жизни, от всякого человека. Тогда глубокая чистота воссияет в душе твоей, и свет не оскудеет в сердце твоём…
   – Ну и чайник у этого жмура, Егор Егорович, пилу поломать можно!
   – Вольдемарчик, а ты сердце взвесил?
   – Взвесил, Тотошенька!
   – А почему у меня в протокольчике не записано?
   – …sulcus circularis insulae…
   – Не суетись под клиентом, перевешаем…
   – Хватит оцеживать комара! Пятая хирургия, отбой!
Прошлое уже исчезло, настоящее ускользает из рук, а будущее никогда не наступит…
   – Кончил в тело – гуляй смело!
 



                ЭПИЗОД ШЕСТОЙ

                ИМЕНИНЫ ВЕРТИБУТЫЛКИНА


                Сегодня сам, как ёлка ряженый,
                я всех друзей своих опять
                зову присесть за стол украшенный –
                не есть, а только предвкушать.

                Ещё хрусталь не звякнул рюмочный
                об обнажённое фраже,
                не смят колпак салфетки шуточный,
                и все тарелки неглиже,

                не закипели споры вздорные,
                лишь тишину пылинки ткут,
                стоят бутылки, солнца полные,
                и Дионису гимн поют.

                Крахмальней кружев скатерть белая...
                Вот-вот, невинная душа,
                шепнёт руке рука несмелая:
                «Но как закуска хороша!»


  (Автор заранее просит прощения у своего глубокоуважаемого читателя за многочисленные пробелы, которыми изобилует эта глава. Несмотря на самую скрупулезную работу по воссозданию происходящего, добиться этого в полной мере так и не удалось. Никакие свидетельские показания в данном случае не помогли прояснить ситуацию, поскольку провалы в памяти в этот день наблюдались у всех без исключения персонажей. Поэтому правдолюбивому автору остается только одно: как всегда, называть вещи своими именами.)

                *

   «В календаре бывают даты, когда мы все бываем даты».
   «Белое – несмелое. Красное – напрасное. Водка – в сердце прямая наводка».
   «Вино на пиво – диво. Пиво на вино – говно».
   «Здравствуй, кайф, где ты был? Почему не приходил?»
   Плакаты с этими лозунгами, начертанные нетвердой рукой Моти, успевшего хлопнуть разминочный рюмаш, уже красовались на стенах небольшого уютного зала, обозначенного табличкой как «Помещение для персонала», когда Таня, заговорщицки подмигнув Моте и Вольдемару, на цыпочках вошла туда из коридора. К выразительному животу она двумя руками прижимала странно раздувшийся пакет.
   – Иродиада дает добро…
   – Йес!!!..
   Из предательски звякающего пакета на белый свет были извлечены три четверти со спиртом, который, заботливыми руками заведующей был заранее разбавлен бидистиллированной водой, смягчен раствором 25% глюкозы и приправлен лимонной кислотой. Данная тинктура имела  замечательное свойство невероятно быстро всасываться в кровь и вызывать бурную эйфорию, за что и получила название «Коктейль «Анестезистка».
   – Атомные ампулы! – Мотя восхищенно цокнул языком. – Через двадцать минут публика будет в ауте. Зуб даю.
   В дверном проеме моментально возникла голова Юлия Дмитриевича, стриженая под короткий ежик.
   – Что за притча – водка греется, закусь стынет, а деньрожденец отсутствует.
   – Эй, муходром, заходи, третьим будешь! Не стой, как Вася с парашютом. – Чеширский, осклабясь, уже тянул свои волосатые лапищи к бутылке. – Повламывались сегодня, будя. А насчет Егора не вибрируй, он горбушник известный, опять небось, решил отмочить какую-нибудь залепуху.
   – Ой, мальчики, – забеспокоилась Таня, – а «Фанты» запивать не взяли? Как же так? Я девушка приличная…
   – Сходи в аптеку, купи губоскатин.
   – И Баранова, между вздрочим, тоже нет, – констатировал Мотя, радостно потирая ладошки.
   – Зато Юлик с нами и всегда готов. Двинь бордюром, Танюха, пусть трудящийся лох сядет. Мы тут посовещались и решили, что можно начинать. Как говорится, нет именинника – нет проблемы… А гости подтянутся. Ну что, по первой?

   …Пробел первый…

   …Маня, слегка покачнувшись, как сухая былинка на ветру, приоткрыла массивную дверь и просунула в щель свой древнегреческий профиль, обрамленный густым ореолом винных паров.
   За дверью, как и в коридоре, было почти темно: скорее всего здесь просто забыли включить свет. В центре полупустой комнаты стоял Егор Егорович и, как дирижер, размахивал руками. Мне стыдно в этом  признаться, но и он тоже был в стельку пьян.
   – Сиводер, сиволдай, сивопляс, сивуха, сивак, сивушина, простак, полугар, брандахлыст, – всё что угодно, но только не наш медицинский! Из этого чифирбака торчат уши высокоатомных спиртов, тут приванивает, я не побоюсь этого слова, изобутиловыми и изопропиловыми фракциями!
   – Ближе к телу, – подзадоривал его Баранова, развалившийся на кушетке в позе Данаи, на которую вот-вот прольется золотой дождь. – Что у нас в числителе? Слон в маринаде. А в знаменателе? Девять гавриков, готовых кинуть кир. Необходимо поставить этой гнилушке окончательный диагноз. А иначе не видать тебе титула графа Вертибутылкина, как своих ушей!
   – Еще только одну секундочку! – нетерпеливо отмахнулся от него Егор Егорович и сделал несколько маленьких глотков из жестяной кружки, которую держал в руке. – Нет, это не алезарин (смесь спирта и хлебного кваса – прим. автора), послевкусие не то. И, разумеется, не косорыловка. Мазутом (смесь водки с «Пепси-колой» – прим. автора) здесь даже и не пахнет – мазут, он на свету опалесцирует. Рахат-лукум (кофе со спиртным – прим. автора) не катит по той же самой причине. Бурый медведь (спирт с коньяком – прим. автора), естественно, у нас тоже отпадает, потому что для него здесь градусности маловато. Значит, и о Северном (спирт с водкой – прим. автора), соответственно, речи идти не может.
   Баранов терпеливо ждал, похлопывая себя по животу и добродушно  посмеиваясь.
   – Одно из двух! Либо это Северное сияние (водка с шампанским – прим. автора), либо Белый медведь (спирт с шампанским – прим. автора).
   – Ну-ну-ну… потея от волнения, напрягся Баранов. – Горячо уже, очень горячо, но…
   – Но, честно говоря, пикантности не достает… Неужели Баядерка?!..
   – Баядерка!!! (спирт с сухим вином – прим. автора) – заорал что было мочи Баранов и от избытка чувств хлопнулся на пол. – Да здравствует граф Вертибутылкин! Ну, братец, это полное выпадалово! Высоко!.. Хотя были минуты, признаюсь, я думал, у тебя галстук крутится… Сомневался. Чудовищные пробелы в знаниях. Где Пляска смерти (смесь водки с глазными каплями – прим. автора), где Устрица пустыни (смесь виски и джина – прим. автора), где Три товарища (смесь коньяка, пива и самогона – прим. автора), где, наконец, просто Поцелуй? (красное вино с водкой – прим. автора)
   – Ты еще вспомни свою любимую Слезу комсомолки, – слабо защищался именинник.
   – К тому же, аристократу духа мало разбираться в напитках. Необходимо уметь правильно определять лигрыльность. В этом ты тоже ни в зуб галошей.
   – Это к делу не относится!
   – Как это не относится? А каким же образом, по-твоему, мы сможем выяснить, хватит на нашу гоп-компанию этого красителя или не хватит? Как, по-твоему, я должен это определять – на глазок? Я – на глазок? – возмущению Баранова не было предела. – Заруби на носу, граф ты хренов: интенсивность пьянки считается прямо пропорциональной количеству спиртного в литрах, его крепости в градусах и обратно пропорциональной числу пьяных рыл. Лигрыл, еловая твоя голова, это: литр – градус – рыло.
   – Вот тебе и слон в маринаде… – закручинился Егор Егорович. – Он и не подозревал, как много должен знать настоящий аристократ духа.
   – Ладно, граф, не распускайте вожжи. В любом случае, вам полагается титул, а титул полагается обмыть. Положим, так сказать, прокладочку… Наливай!
   – Ничего не вижу – темно уже.
   – Темно? Разливай по булькам. Или вас этому в вашей мокровкиной академии тоже не учили?
   – Ответьте мне, сэр, – Егор наклонил голову к плечу, и его тут же повело в сторону (в темноте было очень тяжело сохранять равновесие) – из чего положено пить графьям: из мензурок и граненых стаканов или же из каких-нибудь супернасосанных фужеров с переподвывертом и козлиных рогов?
   – Настоящий аристократ пьёт только из футляра для очков и дамской  туфельки, но последнее, осмелюсь заметить, в наше время дефицит.
   – ???
   – Дамы уже не те. На ногах носят всё что угодно: лапти, хромачи, калоши, кеды, кроссовки на манной каше, всяческие босотяпки и гринды – но только не туфельки.
   – Полграфства за туфельку!
   – Полграфства за обладательницу прекрасной туфельки!
   Как по волшебству, в то же мгновение дверь распахнулась и в комнату с визгом ворвалась Маня.
   – Ой, вот они где! Попались, головастики! Я, понимаешь, сижу, как умная Маша, а они тут прикололись по синей воде. Бесстыжие! Совсем глаза отморозили! Ой!.. – она щёлкнула выключателем и зажмурилась от яркого света.
   – Маню-ю-нечка!.. – размягший Баранов раскинул жирные руки и полез целоваться. – Ты что сегодня оделась, как гопа? Зачем на тебе этот воротник свиняче-стоячий? Разве ты не знаешь, что сегодня надо выглядеть хорошо – сегодня у доктора день рождения… А гнутки? Что это за шпроты на шпильках? Ну куда они годятся? Как мы из них будем пить? Мы из них не будем пить….
   – Вы больше уже не будете пить, потому что все ровно час назад собрались за столом и ждут. Всем вломно.
   – Слышь, Егорыч? Мы тут сидим на голяке, как быки фанерные, а наш балабас, между прочим, санитары делят… и «девушек наших ведут в кабинет…». Давай, портвейнгеноссе, последний колымский глоток, и валим. А ты беги пока, беги, Манюня, передай: графья идут, сейчас начнутся речи…

   …Пробел второй…

   …Стоило Егору переступить порог импровизированного банкетного зала, как его стены сотряслись от восторженного визга, топота, хохота, аплодисментов, приветствий и здравиц, единодушно выражавших следующую мысль: привет тебе, наигудейший гуд, наикрутейший крут!
   – Сами горбатые! – ответствовал, как положено в таких случаях,  именинник, приосанился и взялся говорить тост.
   Говорил он долго и витиевато, ходил вокруг да около, перетекал от одной темы к другой, путешествовал от тезы к антитезе, от следствия к причине и назад, но всё у него никак не вытанцовывалось. А девять человек с раскрасневшимися щеками и поднятыми стаканами сидели, слушали, и только удивленно перешептывались:
   – Волнисто, блин, заплетает…
   – Во, прикололся херачить голландию…
   – Бабы, у меня глаз выпал…
   – Сижу в гадалке – о чём это он?
   Наконец, старший специалист отделения медстатистики Марина, девушка без комплексов и семейного прошлого, решительно оторвала  пылающие лядвии от кушетки и, прищурив выразительные близорукие глаза, произнесла очень низким голосом:
   – А дайте-ка я вас, Егор Егорович, поцелую!
   После чего нетвердыми шагами приблизилась к имениннику, прижалась к нему всем телом и, схватив руками за уши, поцеловала взасос. Затем подняла рюмашку со спиртом до уровня контактных линз, молвила просто и ясно: «Выпьем за здоровье!» – и единым духом осушила ее до дна.
   – Пусть юные девы отнимают его одна у другой, и пусть везде, где бы он ни ступил, распускаются розы!.. – залупил Ганс-Колбаса от избытка чувств.
   – Желаю тебе, чего ты сам себе желаешь… – не стал оригинальничать Юлий Дмитриевич.
   Потом на минуту задумался.
   – А чего ты желаешь?..
   – Хочу… совершить скачок из царства необходимости в царство свободы…
   Клубы синего сигаретного дыма заволокли помещение непроницаемой фантастической гравицапой. Из самой её гущи во всю мочь загремел старенький японский двухкассетник.
   – Танцы-обжиманцы! – страстно воскликнул Вольдемар и, теряя равновесие, ринулся в гущу событий. – Патронов не жалеть!..
   А далее, выражопываясь высоким штилем, «наступил перерыв бытия, и тела в беспорядочном движении блуждали, лишённые чувств…»

   …Пробел третий…

   …Каким-то непонятным образом добравшись до своего кабинета и с третьей попытки приземлившись во вра¬щающееся кресло на колесиках, Егор вырулил на нём к ящику из-под микроскопа, собрав волю в кулак,  распахнул дверцу и принял¬ся энергично выкручивать застрявшую в горлышке штофа, который там с некоторых пор находился на хранении, стеклянную пробку.
   – Защити меня Господи, от меня самого…
   От волнения расплескав немного спирта на колени, Егор залпом выпил.
Никого в эту ответственную минуту не было с ним рядом, и только порхающий взад и вперёд Купидон блистал возле него, облачённый в великолепную пурпурную тунику…

   …Пробел четвертый…

   …Егор Егорович пришёл в себя уже на улице, под благотворным влиянием свежего осеннего ветерка. Было очень весело. Оказалось что он, как всегда, остроумно и непринуждённо шутит, а под руки его бережно поддерживают Таня и Маня. Куда-то они неторопливо шли по притихшему ночному городу.
   Опавшие листья приятно похрустывали под ногами, а оранжевый месяц глупо ухмылялся сверху во всю ширину своего узкого, как серп,  беззубого рта.
   Внезапно рядом беззвучно нарисовалось похожее на шахматную доску такси с зелёным огоньком и Таня, перекинувшись парой слов со штурманом, уехала. А Егор с Маней отправились в Комсомольский парк кататься на качелях.
   В ночном парке было темно и очень сыро после недавнего дождика, а утлые металлические челны, стянутые железной цепью, упорно не желали раскачиваться. За полным отсутствием свободы выбора доктор и лаборантка целовались, сиротливо присев на мокрой деревянной лавочке. Во время самых страстных и продолжительных поцелуев Егор Егорович засыпал и отключался, поэтому Манечке приходилось покусывать его за мочку уха и шептать обидные слова.
   – Ты чего такой мягкошанкерный? Спать охота?
   – И спать охота, и Родину жалко, – голосом Мальчиша-Плохиша отвечал Егор.
   Засим она целиком взяла инициативу в свои слабые женские руки и увлекла именинника в ночную сень развесистых каштанов, всполохи звезд и влажные шорохи мягких золотистых листьев.
   Широким театральным жестом Егор Егорович бросил на кучку прелой листвы свою новенькую джинсовую куртку, и они возлегли, как Антоний и Клеопатра.
   Подмораживало. На деревьях матово поблёскивала роса, кристаллизующаяся в иней. В холодном лунном сиянии голубовато-серебристыми тонами светились островки бесстыдно обнажённой плоти. Жалобной детской скороговоркой Манечка молила не снимать с неё колготки полностью.
   Но не успела еще трепещущая десница Егора Егоровича   прикоснуться к заповедному кусочку вожделенного женского тела, как, стремительно трезвея, он с отчаянием понял, что сошел с ума.
  (Осмелюсь вам заметить, что в студенческие годы Егор Егорович имел по такому предмету как психиатрия твердую пятерку. Поэтому он совершенно адекватно отнёсся ко внезапному вторжению в свою голову посторонних голосов. То есть: мысленно попрощался с женой и детьми, друзьями и знакомыми.)
   Голоса, и в этом не было никакого сомнения, помещались где-то внутри. Но при этом звучали приглушённо, как бы издалека. Их нестройный, но дружный хор скандировал нараспев:
   – Остановись, Егор... Остановись...
Вы, конечно, мне не поверите, но Егор действительно остановился.
   А как бы вы сами поступили на его месте?
   Егор же оставался почти спокоен, и только крохотные пушковые волосы на всей поверхности кожи у него стали жёсткими, как медная проволока, а из глубин помрачённого сознания выплыла на поверхность одна-единственная, совершенно бессмысленная фраза:
   «За голос матушки печальной я принимаю шум осин...»
 


                ЭПИЗОД СЕДЬМОЙ

                «ЗЫБЛЕМА, НО НЕ ПОТОПИМА»


                Затем ли, чтоб мы повторили
                ошибки ужасных времён,
                нам ангелы плоть подарили,
                а душу – подземный дракон.

                От древней праматери-жабы
                поныне, как чуждый нарост,
                остались в нас жадные жабры
                и хитрый изменчивый хвост.

                Мы сути божественной крохи
                дерзаем у звёзд отбирать,
                но чудище пермской эпохи
                не хочет внутри умирать.

                И дышит, и род благородный
                не к Еве с Адамом ведёт:
                в нас ящера грех первородный
                и карма амёбы живёт.


   Страшную, поистине страшную и удивительную историю поведали голоса, зазвучавшие в голове Егора Егоровича в ту бессонную сентябрьскую ночь. Не знаю, с какой стороны и прикоснуться мне к этой жуткой тайне. В общем, слушайте и трепещите!

                *

   Все миры связаны между собой, и в каждом из них царствует закон, называемый кармой. Это – неизбежность следствия. Если вы посеете чертополох, то и пожнёте чертополох, а не розы и лилии. Это и есть карма.
   Карма не уничтожается, и ее наказания не могут быть отменены.
   Иродиада Федоровна, как патологоанатом высшей категории, знала эту истину лучше всех нас вместе взятых. Поэтому, когда для достижения поставленной цели ей потребовалось запродать собственную душу, она подошла к делу с серьезностью и основательностью Симона Волхва, возжелавшего купить у апостолов тайну их чудес.
   В первую голову, были изучены ею сфрагистика – наука о печатях, и тавматология – учение о чудесах. Танатология – учение о смерти, магия – тайная наука персидских и мидийских жрецов, религия огнепоклонников, а также теургия – та отрасль магии, которая непосредственно касается общения и сношения с духами. Были проштудированы другие псевдологии, вроде некромантии и фульгурии. Были прочитаны хронографы и анналы, логографы и летописи: Киевская, Новгородская, Псковская, Тверская, Волынская, а равно летописные списки: Лаврентьевский, Ипатьевский, Воскресенский, Никоновский, Погодинский и «Степенная книга» митрополитов Киприана и Макария.
   И вот, в зимний месяц шеват было призвано Иродиадой девять чинов ангельского мира, небесных воинств или бесплотных сил: серафимы, что означает пламень огненный, херувимы, что означает разумение, ведение; а также престолы, господства, силы, власти, начала, архангелы и ангелы. И было призвано искусителей человеческих душ в семи смертных грехах: Люцифер, что значит гордость, Маммон, что значит скупость, Асмодей, что значит распутство, Сатана, что значит гнев, Вельзевул, что значит чревоугодие, Левиафан, что значит зависть, Бэльфегор, что значит лень, а с ними ангел смерти Аваддон. Каждым из них был брошен свернутый папирус в стоящую на порфировом постаменте серебряную цинерарию, и сожжены были эти папирусы непрочитанными – потому что для исполнения воли достаточно её простого изъявления (ведь бесчисленные Эоны, высшие существа, посредствующие между материальным и духовным мирами в то же мгновение доставят всё по назначению). После чего было произнесено Иродиадой, стоящей на коленях лицом на восток, «маран-афа» – арамейское слово, означающее проклятие, и воля  исполнилась.
   Иродиада получила разрешение занять любую из курульных должностей, как то: диктатор, консул,  magister equitum, претор, цензор, с правом выставлять бюсты и маски предков в атриуме и носить их на торжественных процессиях. Но вместо всего этого великолепия пожелала она возглавить первый образцово-показательный кисловодский морг. На вопрос Иродиады – а сколько же лет сможет она безнаказанно править этим царством Плутона, последовал благоприятный ответ: «Несведь».
   Вышла, тем не менее, крохотная какая-то неувязочка, несостыковочка и несогласованьице. То ли напастей и неурядиц добавила в нашу жизнь горбачевская перестройка, но только Иродиада Федоровна была, как Сизиф, царь Коринфский, осуждена за свою хитрость и распутство.
   Короче говоря, по истечении 66 лет пригорбила ее старость и потребовалось ей уходить на заслуженный отдых, что, по соображениям высшего материального порядка, было весьма нежелательно. Тогда запросила Иродиада для себя мору – то есть хотя бы краткое отлагательство, отсрочку. Человеческие души заново не отрастают, как хвосты у ящерок – вот и пришлось посулить родственную. Старшим наследником Иродиады Фёдоровны являлся сын Мотя. Беззаконная сделка состоялась против воли владельца. Душа стала болеть и чахнуть, и, в конечном итоге, пришла в полнейшую негодность.
   После достижения цели в материнском сердце пробудилось запоздалое раскаяние. Все имеющиеся в распоряжении силы и средства были брошены на спасение сына. Иродиада Фёдоровна пыталась выкупить родственную душу за любое количество душ мужских, либо женских, младенческих и безгрешных, либо уже в полной мере набравшихся житейского опыта и премудрости. Увы и ах! По всем канонам чёрной и белой магии было сие невозможно.
   Долгие бессонные ночи проводила безутешная Иродиада над древними папирусами и инкунабулами, расшифровывая мудрёные алхимические символы и каббалистические знаки. Как раненая волчица, металась она от одного источника тайных знаний к другому. Разум её пребывал в смятении и нигде не находил ответа.
   Тогда решилась она на последнюю крайность. У вновь поступивших в отделение трупов по её указанию стали изымать души в качестве заложников.
   Душа, пребывающая в некотором сродстве со своей телесной оболочкой в течение трёх суток после наступления смерти, окончательно изгонялась из тела при помощи несложного аппарата для внутриартериального бальзамирования. Затем её одурманивали парами эфира и растворяли в ёмкости со стопроцентным этиловым алкоголем высочайшего качества. Выпотрошенную оболочку, как обычно, выдавали родственникам.
   Пришлось резко увеличить стоимость ритуальных услуг, так как вышеописанные манипуляции требовали большого количества дорогостоящих реактивов. Родственники умерших вынуждены были послушно раскошеливаться.
   Сам Мотя едва ли даже смутно догадывался о таинственной связи между чем-то, незримо происходящим под мрачными сводами покойницкой, и собственной скромной персоной. Формально он числился старшим лаборантом патологоанатомического отделения, но являться на работу ему, с некоторых пор, было строжайше запрещено.
   И зажил Мотя, как Божий племянничек: лежи на печи, да ешь калачи. Бесконечные и однообразные дни проводил он дома, в пёстром и шумном обществе дюжины приблудных собак и кошек, которые непрерывно ссорились, ласкались, гадили и приносили потомство. По многу часов кряду сидел он, безвольно обмякнув телом, в огромном кожаном кресле, непрерывно и рассеянно курил одну беломорину за другой, на полную громкость врубив одновременно радиоприёмник и телевизор. Пепел и окурки небрежно стряхивал на ковёр.
   Соседи и знакомые считали Мотю экстрасенсом и с упорством, достойным лучшего применения, пытались записать к нему на приём своих  траченных порчей, сглазом и прочей хворобой родственников. Однако Мотя решался врачевать нечасто, предпочитая экономить накопленную душой космическую энергию, для подзарядки которой ему требовалась марихуанна или пары эфира. В отдельные дни он с особым вниманием прислушивался к мощным всполохам этой энергии, которые, как помехи в ламповом приёмнике, шелестели в окружающем пространстве, и полностью переставал реагировать на все внешние раздражители. Тогда, по вызову Иродиады,  приезжала машина скорой помощи с двумя дюжими санитарами, и Мотю увозили в психиатрическую больницу.
   Осиротевшие Мотины питомцы тяжело переживали временное отсутствие любимого хозяина. Они теряли интерес к жизни: переставали драться и совокупляться, отказывались гадить. Даже накормить их удавалось с большим трудом. Иродиаде Фёдоровне перед началом рабочего дня приходилось дольше обычного прохаживаться с двумя необъятными авоськами по городскому рынку, тщательно подбирая рационально сбалансированный по микроэлементам и витаминам собачье-кошачий рацион.





                ЭПИЗОД ВОСЬМОЙ

                БХИКШУ ПОПАДАЕТ В ЗАКРУТКУ


                Немного соли и немного сала,
                и щедро, как даров на Рождество,
                картошечки – а больше не бросала
                хозяйка в сковородку ничего.

                На камертоны вилок, на тарелку
                плевались шкварки, запахом дразня,
                как горло кровью, брызгала горелка
                струей голубоватого огня.

                И мы смеялись радостно, как дети,
                шумели, как щеглы в погожий час:
                мы знали – мы счастливей всех на свете
                (тем более что водка есть у нас).


   – А не пора ли нам на Хмельницкого? – выступил с похвальной  инициативой Баранов, когда стрелки его китайского «Ролекса» показывали без пяти десять.
   Произошло это в самом начале рабочего дня, и опять-таки в понедельник. Но в том-то и дело, граждане, что отдельные категории работников в нашей стране, пользуясь неслыханным попустительством начальства, до сих пор злоупотребляют подобными непозволительными привилегиями.
   – Конечно, пора! Давно пора!..
   – Давно уже не бывали мы на Хмельницкого! – горячо поддержали его друзья. – Идем!
   А Юлий Дмитриевич, возбудившийся больше всех, хотя всеми силами старался этого не показать, даже воскликнул:
   – Шик-модерн!
   – Никакой не шик-модерн, а самый обыкновенный южно-русский модерн, – мягко поправил его Баранов. – Но от этого наш Золотой треугольник не становится менее уютным и привлекательным.
   Для справки. Золотым треугольником называли приятели заповедный район в исторической части города, на стыке улицы Богдана Хмельницкого и переулка Бородина, застроенный особнячками начала ХХ века, подлежащими реставрации. По этой причине район даже казался вымершим.
   Домики и впрямь все были в стиле модерн, сложены из светлого пятигорского кирпича, на высоких каменных цоколях. Оконные проемы поражали прихотливостью и разнообразием форм. Фасады были украшены  щегольскими панно из синей керамической плитки. Кованые решетки балконов и лоджий вызывали желание снять с головы шляпу и низко поклониться легендарным застройщикам и жильцам. Правда, находилось вся эта красота в совершенно ужасающем состоянии.
   – Мерзость запустения… – брезгливо протянул Юлий Дмитриевич, безуспешно пытаясь стряхнуть со штанов клейкую лепёшку птичьего помета.
   – Напротив, аркадская идиллия! – воскликнул Баранов. – К тебе и сзади тоже прилипло…
   – Ни эллина, ни иудея… – не сдавался Юлий Дмитриевич, извлекая из кармана фирменный штопор.
   – Всякая медаль имеет и оборотную сторону, – тактично напомнил Егор Егорович.
   Особой, изощрённой неухоженностью отличался так называемый дом Гориной, в котором до 1924 года проживал писатель и нобелевский лауреат А. И. Солженицын. Двухэтажное кирпичное здание с деревянными прогнившими и растрескавшимися перекрытиями, таким же мезонином, тамбуром и балконом  напоминало теремок из русской народной сказки, щедро украшенный деревянными резными элементами, –  однако чарами злых волшебников заколдованный до такой неузнаваемости, что вызывал ассоциацию с домом Павлова в Сталинграде.
   – Однажды и сюда не зарастёт народная тропа! – сделал смелое заявление Егор, разглядывая гниющих по углам плеснюков (разлагающиеся остатки мелких животных: котов, крыс, фосфоресцирующие в темноте – прим. автора). – Зуб даю!..
   – А покуда… – Баранов утёр платочком потный лоб и запустил руку в портфель за первой бутылкой, – Покойся, милый прах, до радостного утра!..
   – И архитектор Семенов нас, в гроб сойдя, благословит! – закончил свою мысль Егор, задумчиво распечатывая пачку сигарет.
   Невозможный, прямо-таки фантастический разговор с неприкаянными душами, прозвучавший намедни, словно пожарный набат колоколов в его чугунной голове, всё ещё смущал и беспокоил Егора Егоровича. Смущало и беспокоило главным образом то, что конструктивный монолог прервался  на полуслове. Не было ли всё это просто яркой слуховой галлюцинацией, кошмарным наваждением, пьяным бредом?
   Своими сомнениями он не преминул поделиться с друзьями, когда, удобно устроившись на рассохшемся деревянном крылечке писательского дома, прямо из горлышка причащались белым сухим вином и вели неторопливую беседу.
   Всё вокруг настраивало на лирический лад. Сохраняя на одухотворённых лицах мечтательные улыбки, приятели на минуту задумались.
   – Эх, верти не верти, а надо умерти! Как  хочешь, старик, но тебе необходимо про-штудировать Блаватскую и Рерихов! – горячо и убеждённо воскликнул Юлий Дмитриевич.
   – Не мешало бы также освежить в памяти Карлоса Кастанеду и Даниила Андреева, – мягко и благожелательно промолвил Баранов.
   –  Ещё чего! – возмутился Егор Егорович. – Андреев – несчастный  душевнобольной человек. Кастанеда – законченный конъюнктурщик. Рерихи – агенты ГПУ. А Блаватская – это странная особа вроде гражданки Новодворской: одна сплошная мучительная и извращённая попытка самоутверждения.
   – В таком случае хорошо бы ещё тяпнуть кислого! – воскликнул  беспринципный Юлий Дмитриевич.
   – Неплохо бы и пива по кружечке, – глубокомысленно отозвался Баранов. – Имеется поблизости кильдым, да пиво у них лысое…
   Решено было, не меняя диспозиции, срочно взять ещё пару панфуриков, за которыми немедленно и отправился как младший по должности Юлий Дмитриевич. Егор Егорович и Баранов остались вдвоём.
   Кругом, куда ни кинешь скучающий взгляд, простирался пейзаж чудной, неимоверной, захватывающей дух красоты. Пёстрая карнавальная мишура с деревьев уже почти облетела. Только кое-где сквозь лёгкий колдовской флёр тумана просвечивались ярко-жёлтые и кроваво-красные лоскутки да чуть поодаль блистали и переливались гирляндами серебристой мишуры стайки стройных голубых ёлочек. Важные холёные голуби деловито семенили по асфальтовым дорожкам, захватанным  детскими ладошками опавших листьев. Темпераментные воробьи исполняли свою альбораду – утреннюю песнь на открытом воздухе. А сам воздух был настолько чист и свеж, что, казалось, слегка похрустывает на зубах.
   Баранов, понурив голову с розовой проплешинкой на темечке, пристально разглядывал сбитые носки своих мокасин, как бы спрашивая у них совета.
   – Врачу! Исцелися сам!.. А не жвахнуть ли тебе, старик, ещё того самого спирта?
   –  Есть предел для печали, но нету его для тревоги… Да ведь пробовал я. Весь запупырь высосал, – признался Егор Егорович, – Пакорабана!.. Ну не могут же галлюцинации быть настолько реальны! Что я, раньше никогда до чёртиков не надирался?
   – Гвардия умирает, но не сдаётся! Надо, брат, попробовать ещё раз, – настаивал Баранов, – того культамицина, что из кладовки!
   Егор Егорович только ахнул и раскрыл рот, поражённый, что эта простая и гениальная мысль не пришла прежде в его голову.
   – Так-так-так!.. Но ведь кладовочка-то – на семи запорах стоит! И  дверь, как всегда, опечатана…
   – Базару нет, ваша Лохнезия с секретного объекта глаз не спускает! – подтвердил Баранов. – Даже, поговаривают, замок сменить хочет. Она ведь запасной ключ от музея посеяла. Ох, и навела ж она на всех изжогу!.. Вся образцово-показательная жмурня не знала, куда бежать листовки клеить. Не поверишь, у Манечки два волоса на чёлке поседели! И у Таньки один… А кстати, колись, злостный прогульщик – это не ты между делом ключику ноги сделал? А печати – что! Печати и отклеить можно…
   И сей же миг, как по озарению свыше, Егор Егорович вспомнил о странном ключе, который он столько раз перекладывал из кармана в карман, удивляясь его неожиданному появлению среди неисчерпаемых залежей мелочи, табачных крошек, запчастей от шариковых ручек и предметов интимного назначения. Хорошо зная слабые стороны своей богатой натуры, походя избавиться от него он пока не решался. То-то и оно, братцы мои! Ключик действительно оказался архинужным.
   – Пей, кума, да не пропей ума! – попенял самому себе Егор Егорович.
   Но тут вернулся оживлённый Юлий Дмитриевич, эмоциональный  разговор вспыхнул с удвоенной силой, и скоропалительная клятва сама собою позабылась.

                *

   И опять, замирая и потея от страха, крался мышиный жеребчик Егор Егорович по сумрачному коридору на полусогнутых. Снова на цыпочках входил в потайную каморку, поражаясь сиянию-аджорно, исходящему от обыкновенной бутыли. Вновь, стараясь не расплескать ни капли драгоценного эликсира, наполнял штоф мгновенно испаряющейся влагой.
   И снова не был изобличен. Не иначе, как не обошлось тут без попечительства сил потусторонних.
   С учётом предыдущего плачевного опыта, новоявленный медиум решил  выйти на контакт с голосами в спокойной домашней обстановке. Пока  хозяйственная супру¬га его хлопотала на кухне, а маленькая дочка играла с подружками во дворе, сам глава семейства с «ограничителем» в одной руке и ароматной яблочной долькой в другой – необычайно умиротворённый, но в то же самое время готовый к любым неожиданностям – плавно выдохнул воздух и опрокинул в рот содержимое гранёного стакана. Обжигающий спирт рашпилем прошёл по глотке и пищеводу. Из округлившихся глаз мышиным горошком брызнули слезы.
   И опять ничего не произошло!
   Егор Егорович так расстроился, что в сердцах накричал на вернувшуюся с улицы Сонечку за испачканные колготки и крепко повздорил с женой по одному второстепенному бытовому вопросу. За это обиженная Леночка заставила его чистить и жарить на ужин картошку.
   Когда на оконном стекле медленно расплылась громадная клякса сумерек, а семья торжественно приступила к вечерней трапезе, за дверью всем почудился странный шум.
   Егор Егорович удивился, обеспокоился, и побежал глянуть. Прямо у наружной двери тамбура на девственно-чистом снежном покрывале безжизненно распласталось грузное тело Баранова.
   Егор Егорович опешил и попытался сообразить, что предпринимают в подобных случаях. Но тут Баранов ожил и принялся неуклюже извиваться, как живец на кукане. И весело, хотя и очень внятно, заорал:
   – Егор-ч! Принимай гостей! Егор-ч!!! Ты зачем, дядя сарай, калитку от друзей запер? Я, как бывший десантник, ч-рез забор... Ч-ч-ш-ш-ш... Я т-т-тут где-то свой портфель уронил. С-час же найди! В нём бутылка водки и служебные документы...
   Общими усилиями шумно сопящее и исторгающее из своих недр обильные спиртовые испарения тело Баранова доставили в дом и водрузили на кухонный табурет. Гуляка праздный некоторое время сидел неподвижно, только широко и приветливо всем улыбался, как деревянный монгольский истукан.
   После чашки крепкого горячего чая к гостю вернулись пластика и координация движений. Ну а способности логически мыслить и пламенно ораторствовать он не терял никогда.
   – Егорыч! – громко зашептал он, стоило жене Егора Егоровича отойти к холодильнику. – Необходимо срочно остопориться… Я хотел сказать –  остаканиться… То есть, пардон, ографиниться… Тьфу ты, совсем запутали человека… Короче: сей же момент распечатай свой штоф и приговори! Мне можешь не наливать, я для себя черпак табуретовки  принёс…

                *

   …И увидел Бог, что это хорошо…

                *

   Было далеко заполночь. Любопытный месяц просунул свой острый озябший нос в форточку. Жена Егора Егоровича, исчерпав все приёмы гостеприимства, давно ушла спать. А два приятеля всё ещё сидели, нахохлившись, на крохотной кухоньке, намертво вцепившись одеревенелыми пальцами в пустые гранёные стаканы, и только росла на блюдечке перед ними дымящаяся горка измятых вонючих бычков.

                *

   Голоса пришли, когда Егор Егорович уже крепко спал. Оказалось, что во сне они столь же реальны, как и наяву. Голоса тесно обступили Егора со всех сторон и жарко зашептали, торопясь и перебивая друг друга:
   – Егор... Егорушка... Егорий... Ты должен нас спасти... Ты обязан... Указующий перст Провидения... Ты должен, должен...
   Егор Егорович поначалу с ужасом пытался прислушиваться ко всем тирадам одновременно, но вскоре сдался и кротко вопросил:
   – Да что я кому должен?..
   Тогда заговорил уже один голос, спокойный и бесстрастный.
   – Есть, о бхикшу, состояние, где нет ни земли, ни воды, ни света, ни воздуха, ни бесконечного пространства, ни бесконечного разума, ни неопределенности, ни уничтожения представлений и непредставлений, ни этого мира, ни иного, ни солнца, ни луны. Это, о бхикшу, не называем мы ни возникновением, ни рождением. Оно без основы, без продолжения, без остановки. Это и есть конец страданий. Великое Ничто и одновременно Великое Всё. Понял ли ты нас, о бхикшу?
   – Д-д-да… – произнес Егор, мысленно клацая зубами. – Как не понять…
   – Ведаешь ли ты, о бхикшу, что после смерти душа распадается на сканды, но при следующем воплощении сканды вновь собираются определенным образом, чтобы сохранить единство души. Знаешь ли это, о бхикшу?
   – Теперь, ка-а-жется, знаю…
   – Прервать цепь переселений можно лишь вступлением в восьмеричный путь. Но растворенные в Эликсире сканды уже не могут собраться воедино и позволить душе обрести конец страданий. Согласен ли ты помочь нам, о бхикшу?
   – С-согласен.
   – Тогда, бхикшу, клянись. Повторяй. …Кто, ища счастья для себя, не налагает наказание на существа, желающие счастья, тот после смерти получит счастье. Все разрушается, созидаясь; блаженны притекшие к месту покоя…
   – Но что я д-должен делать?
   – Чтобы обрести информационно-энергетический максимум для восьмеричного пути, нам необходима энергия из области, пограничной между энтропией и антиэнтропией. За долгие столетия она была накоплена в мумиях, которые лишены ощущения, восприятия, охвата, бытия, рождения, старости, смерти, горести, страдания и уныния. Ты добудешь нам эту энергию.
   – Разве я с-смогу? Я д-даже не представляю…
   И тут в разговор вмешался другой голос. Его отличала хорошо поставленная дикция. Егору почудилось даже, что он уловил металлические гортанные нотки и сильный кавказский акцент.
– …Ты теперь слушай суда, джан! Ти очен срочно должен паехат в Мэксика! Там, в гарах Сьерра-Мадре, эсть савсэм нэабыкнавенный юрт! Там такой подпочвенный вада, такой минэральний састав почва, клянусь, что пакойник становится савсэм мумия. Не разлагается, нет. Сьерра-Мадре – эта адын балшой скала, и зэмля дарагой, как золото. Пахаранит на кладбищ – нада очен балшой бакшиш. Если валюта джок – через год из магила твой мумий забирай в музей…
…Там паэтому живёт спецьяльный муха, который всегда паможет душа улетать из мумия в нэбо, рай, аллах!.. Вай-вай-вай, джан! Нам тоже нужен адын такой муха! Живой муха! Савсэм живой…
На этих словах в голове что-то громко щёлкнуло, и голоса отключились. А может быть, это отключился Егор Егорович.




 
                ЭПИЗОД ДЕВЯТЫЙ


                ИСПОВЕДЬ ПОГОСТНОГО ЖУКА


                Уже рассосались миазмы,
                удушливый пал ореол,
                и тёплый бульон протоплазмы
                подобие формы обрёл.

                Уже динозавры отжили,
                гигантские пали хвощи,
                и мамонты бивни сложили
                на дно ледниковых лощин.

                Уже император Тиберий
                на мир с Палатина взирал,
                и моря бесплодного берег
                прибоем надежду стирал...

                Земля иудейская в страхе
                терпенье и веру хранит...
                Уже родился в Кириафе
                грядущий Христов ученик.


   Гони природу в дверь, она влетит в окно.
   Двадцать пятого декабря в одиннадцать часов утра по зимнему времени тринадцатый по счету санитар образцово-показательного кисловодского городского морга Вольдемар Чеширский проснулся в своём логове с мучительной головной болью.
   Вокруг расхристанного санитарского ложа, раз и навсегда лишённого уродливых пережитков прошлого в образе кровати и постельного белья, медленно остывали объедки вчерашнего валтасарова пира. На голых стенах, искусно маскируя вопиющие дефекты штукатурки, кособочились живописные работы руки самого хреномаза Чеширского, ничуть не менее ужасные, чем роковые слова «мене, текел, фарес».
   Центральное место в экспозиции принадлежало громадному полотну, изображающему распятие Христа. Особенно удались автору серые фигурки легионеров на заднем плане. Впечатляло обилие грозного вооружения, качество и мощь доспехов. Свирепые и безжалостные лица воинов, представлявшие для самого художника не более чем эскизы к будущему автопортрету, легко могли отпугнуть и травмировать неискушённого зрителя.
   Картина, практически, была завершена. Однако самокритичный автор испытывал чувство смутного неудовлетворения от главной детали, которой являлось левое подреберье Спасителя, изображенного в художественной манере неподражаемого Доменикоса Теотокопулоса по прозвищу Эль-Греко. Это чувство неудовлетворения беспокоило Чеширского во сне и наяву, и, более того, даже в состоянии алкогольного и наркотического опьянения. Следовательно, бежать от него было невозможно.
   Скрупулёзно исследуя злосчастный брульон на протяжении последних полутора лет, мастер вынужден был признать, что в истоках несвойственной ему неудовлетворённости лежит недостаточное знание анатомии человека. В поисках дорогой сердцу истины Чеширский решил не останавливаться ни перед чем – и написал заявление на работу в должности помощника прозектора.
   И что же? Буквально через пару недель живописец с удивлением обнаружил, что новое амплуа снискало ему не только незримые творческие дивиденды, но и вполне ощутимые материальные. Как-то очень естественно вышло, что с набившей оскомину «Примы» он перешёл на аристократические «Давыдофф», а с разливной бурды, гордо именуемой пивом жигулёвским, на баночный «Хольстейн» и джин с тоником.
   Этот процесс настолько увлек впечатлительную натуру художника-пейзажиста, портретиста и баталиста, что временами коротышка Чеширский испытывал головокружение, как при высотной болезни. Представитель богемы предался практицизму и грёзам о собственной однокомнатной гарсоньерке. В душу его коварнейшим образом вкралась привычка опохмеляться водкой «Абсолют».
   В жиденьком свете нескончаемых зимних сумерек, возлежа на полуистлевшей парусине пляжного шезлонга возле раскалённой буржуйки, с томиком Бунина в картинно отведённой руке, он до боли в животе и кишечных колик остро воспринимал лирический лейтмотив полюбившегося стихотворения великого русского клас¬сика:
   «Люблю сухой, горячий блеск червонца...»
   С преданностью сенбернара, подавившегося куском парного мяса, глядел он в совиные очи штрунди-заведующей. А когда выходил он, в окровавленном фартуке до пят, «перетереть тему» с родственниками умершего, в бедной санитарской головушке лихорадочно щёлкали невидимые счёты и стрекотали беззвучные арифмометры. В ближайшие творческие планы маэстро отныне входило овладение искусством гаруспиции (гадание по внутренностям жертвенных животных – прим. автора), дабы предугадывать малейшие прихоти Иродиады Фёдоровны.
   Двадцать пятого декабря ровно в полдень призван он был предстать пред её грозные очи.
   Некоторое время Иродиада в зловещем молчании испепеляла взглядом нового сотрудника. Вольдемар выдержал всё, и честных глаз не отвёл, хотя между лопатками у него журчали ручьи, а пульс зашкалил за двести.
   Вскоре завяли и поникли за его плечами два нежных цветка бегонии, а у третьего хрустнул и потрескался глиняный горшок – Вольдемар не дрогнул, хотя чёрные кучерявые волосы у него на висках подёрнулись снежной белизной.
   И только лишь когда с грохотом авиационной бомбы лопнуло и разлетелось настенное зеркало над рукомойником, он не выдержал пытки и рухнул плашмя на тёплый ворс мягкого коврового покрытия.
   Иродиада Фёдоровна отпоила Вольдемара крепчайшим марокканским кофе с ямайским ромом, приголубила, обворожила птичьим щебетом речи, окружила материнской ласковой заботой. После рома поднесла ещё и рюмашку спирта, настоянного на апельсиновых корках, попутно изложив суть дела.
   Суть была проста.
   Необходимо сделать кое-что, чего она, Иродиада Фёдоровна, по причине её высокого административного положения, самолично совершить не может. Согласен ли он, человек, безусловно, новый, но которого она с первого, так сказать, оценивающего взгляда... А интуиция её ещё никогда...
   Короче говоря: она, Иродиада Фёдоровна, единственная и бессменная заведующая образцовым патологоанатомическим отделением, высочайше повелевает своему  тринадцатому санитару совершать выезды для бальзамирования умерших по всей территории города Кисловодска, станции Подкумок и поселка Учкекен! По свободному прейскуранту!
   Тут восставшего из мёртвых Чеширского опоясал слетевший с оконной рамы широкий золотой солнечный луч, а гробовую тишину кабинета сотрясли хриплые ак¬корды тринадцатого органного концерта Георга Фредерика Генде¬ля. Вольдемар почувствовал себя бесплотным херувимом в необозримом, насквозь пронизанном флюидами христианской любви и милосердия пространстве средневекового готического собора. Пухлые губы его расплылись в детской улыбке и бестрепетно шепнули кроткое «да».
   – А кроме того, – продолжала Иродиада ледяным межгалактическим голосом, – кроме бальзамирования, Вольдемар, ты должен произвести еще одну несложную, но чрезвычайно ответственную манипуляцию, в тайный смысл которой посвящён быть не можешь, и каковая нигде, никогда, ни при каких условиях и обстоятельствах, ни одной живой душе не должна стать известной, и...
   Впрочем, остальное уже не имеет для нас ровно никакого значения…

                *

   А имеет для нас значение тот немаловажный факт, что уже на следующий неделе в отделении состоялся очередной осточертевший всем инструктаж, более похожий на вахтпарад времён рейхсканцлера Бисмарка. Проводила его Иродиада, предварительно заставив слушателей напялить на себя противочумные костюмы первого типа, а именно: пижамы, резиновые сапоги, резиновые перчатки, косынки, марлевые маски и очки-консервы. Сама, облачившись в точно такой же наряд, с хронометром в руках, на который время от времени злобно поглядывала, она вышагивала из угла в угол своего огромного кабинета, маячила взад и вперёд, и замогильным голосом монотонно диктовала:
   – …Итак, в тех случаях, когда в помещении для вскрытия имеются мухи, блохи, комары и другие насекомые-переносчики, стены, пол и потолок опрыскиваются раствором хлорофоса или обрабатываются дустом хлорофоса 5-10%, или из аэрозольных баллончиков с дихлофосом… Записали?.. Тогда переходим к основной теме, касающейся заготовки органов. Как вы уже знаете из предыдущего занятия, наш так называемый Производственный отдел будет состоять из четырех функциональных подразделений: а) судебно-медицинская экспертиза; б) операционный блок; в) отделение консервации и хранения тканей; г) отделение учета и регистрации. Главным специалистом отделения консервации и хранения назначается ваш коллега… – искажённое лицо начальницы приняло одухотворенное и даже мечтательное выражение, – Вольдемар Чеширский! Приказ вчера завизирован главным врачом…




 
                ЭПИЗОД ДЕСЯТЫЙ


                ДИОНИСИОДОР И ЭВТИДЕМ


                Пускай золотой тишины
                колышется легкое пламя,
                и спелый срывается взгляд,
                как яблоко с ветки в раю...
                На детских ладошках весны
                смерть выбросит белое знамя,
                и двадцать столетий подряд
                сдадутся на милость твою.

                И хмурые люди поймут,
                что жизнь без добра невозможна,
                и в слове глупца прозвучит,
                как счастья разгадка проста...
                Пусть только промчится в ночи
                карета любви неотложной,
                и только на пару минут
                тебя осенит красота...


   Кто же поверит, что всего лишь за несколько кратких мгновений, несколько нескончаемо долгих месяцев до этого в мире ещё царили относительная гармония и порядок, а в душе – хрупкий покой и согласие? Что в безветренном горнем воздухе витали тонкие ароматы нагретой солнцем травы, дачных черноземов и соснового бора, который подступал к бетонному больничному забору. И там, где дачные участки лепились к больнице вплотную, где даже и забора никакого не было, а был большущий пандус для транспорта, на котором привозят и увозят покойников, жизнь и смерть мирно соседствовали, сохраняя в качестве контрольно-следовой полосы только четыре метра раздолбанного пыльного  асфальта.
   Мамаевы полчища разъевшихся мясных мух, наскучив брать приступом подступы к покойницкой, словно повинуясь беззвучной команде, вдруг тяжело вздымались до подоконников второго этажа и, скатившись с воздушной горки, пикировали в супницы, хлебницы и шашлычные мангалы беззаботных дачников.
   Ранним утром санитар Юлий Дмитриевич вывозил на этот пандус своих покойников принимать воздушные ванны, покуда он наводит во внутренних помещениях шмон и делает генеральную уборку. И до самого вечера они загорали там на шатких каталках под утерявшими девственность пятнистыми больничными простынями.
   Но покой и согласие всё равно царили и, влекомые сквозняком, раздувшиеся, словно паруса, занавески на окнах секционной как бы нашёптывали на ухо и живым, и мёртвым: «Вы не обязаны друг другу ничем, кроме любви…».
   Видимо поэтому Егор Егорович и Чеширский, столь  непохожие друг на друга ни внешне, ни, тем паче, внутренне, повинуясь разлитым в воздухе флюидам и афродизиакам, покинули в этот день свои расфасовочные цеха в одно и то же время в запредельно лирическом настроении. И столкнулись нос к носу на выходе из морга, и поняли друг друга без слов, и молча закурили из пачки Егора Егоровича.
   А посасывая вонючие никотиновые палочки, заторопились прямиком к даче, где вот уже второй месяц квартировал Чеширский. И стопы их не оставляли на этот час следов в дорожной пыли. И вся необозримая Вселенная притихла и отступила на задний план, дабы не отвлекать наших героев от возвышенных духовных устремлений своим грубым диалектическим материализмом.
   – А не почить ли нам от дел? – спросил у Вселенной Егор Егорович и вульгарно цыкнул зубом. – В «Три поросенка» юраху завезли.
   – Там, доктор, дорогой, одна таракановка. А я с утра играю на рояле! (пью спирт «Royal» – прим. автора) – ответила Вселенная грубым голосом Вольдемара Чеширского.
   – Где давали? – поинтересовался Егор Егорович из чисто спортивного интереса.
   – Стеклянный рубль все ещё в ходу! – раздуваясь от гордости, отвечал Вольдемар. – Клиенты подкинули!
   – Я надеюсь, не самиздат, не самопляс, не стенолаз (технический спирт – прим. автора), не синенький (денатурированный спирт – прим. автора)?
   – Шило!!! Как мы с вами, доктор, его сейчас цапнем, как шибанём, как шваркнем, как швырнем шатуна, как устроим поддавон, как огорчимся, как уйдем в отрыв, как въедем в хутор!!!.. – У Вольдемара не хватало словарного запаса, чтобы выразить степень накала переполняющих его эмоций. – И я сразу выйду из тупняков. А то перепелиная болезнь совсем замучала – пережрахал на разгуляеве у Иродиады.
   – Была игра?
   – Метали в стирки.
   – Ну, и?..
   – Облакшили, суки! Подрезали чиграша!.. Наша-то фая, понимаешь, то мечет взапуски, то перекидывает, как падла. Вот и привезли спирьку…
   – Проигрался? – делано ахнул Егор.
   – Не то слово, доктор, – профортунил. А теперь – будь добр представить всё, что на бальзамировании поднял. Эх, способ порченый!.. – Вольдемар закручинился. – Скрипки у них, доктор, закоцанные, к гадалке не ходи… Ну ничего, я её ещё расколю как целочку, эту метлу без палки…
   – Талан на майдан! – пожелал Егор Егорович на воровском жаргоне Вольдемару удачи в азартной игре.
   – Шайтан на гайтан… – проникновенно отвечал Вольдемар. – Издеваетесь, Егор Егорович?
   – Ладно ты, успокойся. Чего пальцы разбросал? Сдай рога в каптерку! Наливай-ка лучше…
   В остывающем воздухе, от одного края земли до другого, распространялся непрерывно нарастающий гул. Казалось, послеполуденное небо начинает под его напором чуть заметно вибрировать.
   – Наши на Чучмекистан полетели, – с видом знатока важно промолвил Чеширский, неэстетично ковыряя пальцем в носу.
   – Похоже, вроде, на тяжелые бомбардировщики?
   – Не-а… Транспортная авиация, из центра. На ковровые бомбардировки с другого аэродрома заходят.
   – Ковровые бомбардировки… – зачем-то повторил Егор знакомую из телевизионных репортажей фразу и попытался представить себе эту апокалиптическую картину. Картина получалась хреновая. – «Топотом звонких копыт потрясается рыхлое поле…»
   Настроение было подпорчено, так, словно кто-то кому-то только что сделал что-нибудь мерзкое и гаденькое.
   Следовало срочно исправлять положение.

                *

   Ослепительно сияющее светило лежало боком на бледно-сиреневой портянке неба, как надраенная дембельская бляха, когда наши друзья поднялись на вершину одного из безымянных холмов, возле которых  располагалась городская больница и прилегающий дачный массив. По прошествии канувших в лету тридцати астрономических минут мир оставался прежним, зато отношение к нему куда как переменилось. Маленький черный зрачок, затуманенный спиртом, расширился до невероятных размеров и вмещал в себя чёрт знает сколько всего сразу.
   С высоты пригорка открылась Егору захватывающая панорама города Кисловодска: извилистая, как энцефалограмма шизофреника улица Кутузова, растревоженный муравейник Центрального рынка, армянский поселок с его изысканной архитектурой в духе древнеегипетской долины фараонов, пёстрый, как праздничный салат оливье, Курортный бульвар, мрачный бастион Нарзанной галереи, похожий на огромный каменный ключ от города, кучерявая Крестовая горка с новеньким, четвертым по счёту щегольским крестом, и многое, многое другое.
   Шумел на ветру безбрежный, как мировой океан, старинный Курортный парк, поднимаясь по отрогам Джинальского хребта до самого синего неба. Барахтались во взбитых, как сливки, облаках толстозадые купидоны, темпераментно трепеща цыплячьими крылышками. А ещё выше – бесстрашно продирались сквозь клочья космических туманностей ярко-красные вагончики фуникулера, карабкались по своим невидимым паутинкам в такие высоты, в такие области, о которых и язык не поворачивается рассказать.
   Как два былинных богатыря Алеша Попович с Добрыней Никитичем на незыблемых православных рубежах, как два каменных истукана с мраморных ступеней Эрмитажа, как два сиамских близнеца, связанные общей системой кровообращения, как Кастор и Поллукс стояли Чеширский и Пушков, плечо к плечу, и молча вглядывались в даль.
   Доподлинно неизвестно, как долго они так простояли «выше лесу стоячего, выше облака ходячего», сжимая в руках: Вольдемар – зеленый стеклянный огнетушитель с остатками дрянного спирта «Рояль», а Егор Егорович – два мятых-перемятых пластиковых  стакана и горсть растаявших карамелей «Раковые шейки», – но только побеги дикого плюща уже оплели одному из них джинсовую штанину, а в буйной шевелюре другого стремительные воробьи успели свить уютное малосемейное гнездышко и теперь пронзительным чириканьем отмечали появление на свет своего первенца.
   Не станем же и мы беспричинно трогать наших былинных персонажей – ибо нет ничего более антигуманного, чем лезть человеку в душу, когда душа эта воспарила.
   До той поздней поры, пока не зажжётся на южном небосклоне вечерняя звезда Веспер, стоять им здесь, обнявшись, как юные демократы Герцен и Огарёв на Воробьевых горах, как верные последователи стоицизма Дионисиодор и Эвтидем – и ещё дольше стоять, поскольку период полураспада в крови фальсифицированного спирта «Рояль» современной наукой пока не установлен – не хватает пока у наших контролирующих органов научной смелости представить себе степень этой фальсификации. Так-то вот, друзья.
   А жаль. Ведь пошуруди наш бухой Егор Егорович рогом, поверни забубенную головушку на северо-восток, кинь орлиный взор в направлении живописной долины реки Аликоновки, – туда, где среди пропастей и скал, и колючих диких кустарников человеческим гением возведён стилизованный под жилище разбогатевшего горца ресторан «Сакля», а рядом – столь же неумело стилизованный под жилище обедневшего феодала ресторан «Замок коварства и любви» – как многое тайное для нашего героя, а равно и для уважаемых читателей могло бы проясниться уже в самое ближайшее время.
   Жаль, очень жаль, что оказался Егор Егорович столь нелюбопытен,  недальновиден и нетрезв, и остался стоять как вкопанный, несознательно витая где-то «по ту сторону добра и зла».
   Потому что сидел за одним из столиков в ресторане «Замок» не кто иной, как наш старый знакомый чёрт.
   В оправдание Егора скажем, что мало кто из сторонних наблюдателей теперь смог бы признать в нём жалкое существо, путём обмана и подкупа слинявшее из банки с формалином. Потому как вбился наш кандыба в интеллигентную робу, превратился в настоящего жирномордого туню «с печатью Магомета» на лице. И сколько ни ломай ему вытерку – из всех документов однозначно явствовало, что это туз корячится здесь на свои. Вот такая, сударики, чешуя.
   Судя по всему, чёрт успел очень неплохо устроиться. О последнем факте свидетельствовало многое, в том числе и то, что напротив замаскированного черта расположилась на тонконогом стульчике белокурая шайзочка с данными фотомодели. Ей, этой пимпочке, чрезвычайно льстило, что красавец-чёрт подкатывает к ней шары – девушку катастрофически бросало то в жар, то в холод, а от чертовски-двусмысленных шуток своего визави она непрерывно хохотала, в изнеможении откидываясь на спинку сиденья и сползая по нему, отчего её коротенькая юбчонка задиралась сверх всякого приличия.
   Между нашей парочкой происходил чрезвычайно приятный разговор примерно такого содержания.
   – Мадмуазель, не желаете шлёпнуться? Разрешите взять вас на таран? – галантно спрашивал черт, наклоняя голову с идеальным пробором.
   – Хоп! – отвечала кокетка, невинно закатывая огромные голубые глазищи и против своей воли хихикая.
   – В таком случае, дэвушка, я вас приватизирую на весь сегодняшний вечер! – говорил чёрт, чудовищно коверкая русский язык.
   – Клевота! – взвизгивала миловидная канашка, давясь от смеха. – Я в  западе!
   – Ну а если всё в шоколаде, – спрашивал чёрт и усиленно давил лыбу, – может, погреем фуфлыжку?
   – Кайфулька! – захлебываясь, отвечала подружка. – Шуба заворачивается!
   – Значит, плывем по плану… – довольно ухмылялся чёрт во всю свою пьяную фейсину.
   Да, вот ещё что. Между прочим. Эта раскладушка, эта зелёная слива, обращаясь к чёрту, называла его не только по имени-отчеству, но также и профессором, академиком, Заслуженным работником культуры, или, очень интимно, Засракой.
   Попрошу обратить на это внимание.






 
                ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ












                МУДИЛА
                ИЗ НИЖНЕГО ТАГИЛА



                ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ

                ДЖАЗОВОЕ ОТКЛОНЕНИЕ,
                ИЛИ
                КВИПРОКВО


                Бреду по улицам столичным
                к домам бетонным и кирпичным,
                чьи окна в полночь так теплы,
                а сердцем – кукольным, тряпичным –
                вновь натыкаюсь на углы.

                Меня здесь меряют по мерке:
                а подойду ли к этой дверке?
                И пусть я горд как Боливар,
                но каждый чертик в табакерке
                с меня имеет свой навар.

                В глазах особенный буравчик:
                «А сколько стоишь ты, мерзавчик?
                Насколько тертый ты калач?»
                И я лечу, как в речку мячик:
                ах, тише, Танечка, не плачь!

                Здесь потасовка, там тусовка,
                как хорошо, что нас там нет!
                Все это, в сущности – рисовка,
                одна огромная массовка,
                один большой автопортрет.

                Сжав кулаки, нахмуря брови,
                стараюсь рот не разевать.
                Москва! Как много в этом слове
                всего, что, вроде мяса в плове,
                способно в глотке застревать...


   Пролетел ровно год с начала нашего повествования, короткий, как последний вдох из кислородной подушки, которую поддерживают для нас добрые и заботливые руки Творца. И снова наступила осень!
   Денёчки стояли такие, что от острого ощущения счастья, нахлынувшего вместе с глотком разрежённого кисловодского воздуха начинало покалывать сердце. Хотелось улыбаться, но глаза застилали слезы. Хотелось плакать, но на губах блуждала робкая и мечтательная улыбка. Хотелось бросить все свои дела и поскорей бежать под прохладный зелёный полог знаменитого Курортного парка. И с утра до вечера бродить, бродить, бродить по широким дорожкам, посыпанным красным песочком, по белым ажурным мостикам, смотреть во все глаза на бесчисленных и потешных белочек, птичек, рыбок, и радоваться вместе с ними, как дитя, ощущению беспредельной полноты жизни.


                Там весело, светло и многолюдно,
                там птичий мир и беличий уют,
                там липы двухсотлетние, как лютни,
                зелёными аккордами поют.

                Речушки, ручейки и водостоки
                блестят, как сбруя горского коня,
                и в отраженье солнца на востоке
                погружена Стеклянная Струя.

                И свет несцеженный струится над дорожкой...
                И где душа как облачко вольна,
                Долина Роз, как детская ладошка,
                всегда красивых камешков полна.


   В воскресенье, как обычно, супруга Егора Егоровича (которую, кстати снова сказать, звали Леночкой) готовила на обед борщ. А приготовив, прилегла немножко отдохнуть. Но была разбужена телефонным звонком.
   – Алло! – прогремел в трубке искрящийся бодростью и оптимизмом голос. – Здесь проживает товарищ Пушков Егор Егорович?
   Леночка ответила, что проживает.
   – Попросите товарища к телефону!
   Леночка сообщила, что товарищ Пушков в настоящий момент отсутствует, так как у него срочный визит к стоматологу.
   – А с кем я разговариваю?
   Узнав, что разговаривает он с супругой товарища Пушкова, далёкий собеседник сообщил потрясающую новость. Впрочем, послушайте-ка лучше сами.
   – А постарайтесь вспомнить, уважаемая, не был ли ваш муж в 1984-м году премирован по партийной линии туристической поездкой в Мексиканские Соединённые штаты?
   – Был... – подтвердила Леночка, заинтригованная по самое не могу.
   – Почему же он не поехал?
   – Так ведь наши тогда южнокорейский «Боинг» сбили, – простодушно призналась Леночка. – Сложная международная обстановка и всё такое… Вот поездку и отменили. А мы вскоре на юг переехали. Но кто же это звонит?
   – Вам привет из Березниковского городского комитета коммунистической партии! Поздравляю вас! Награда нашла героя! Никто не забыт и ничто не забыто!
   Сначала Леночка решила, что её разыгрывают, и хотела бросить трубку. Но потом всё же решила дослушать до конца.
   – Уточните, голубушка, ваш почтовый адрес. Необходимые документы мы перешлём вам по почте.
   – А вы не рэкетиры? – засомневалась Леночка. – А то я хочу  предупредить сразу, что «крыша» у нас надёжная. Так что ни на что не рассчитывайте. У нас уже были подобные случаи.
   Собеседник не обиделся.
   – Мы не рэкетиры, барышня, мы коммунисты. В наше время и слова такого поганого не знали. Да! Если возникнут непредвиденные сложности, Егор Егорович может связаться с нами по телефону, мы будем настойчиво будировать любой неразрешимый вопрос. Ещё раз поздравляю! В самые последние годы наша политическая платформа немного сдвинулась, но мы по-прежнему свято верим, что пролетарии всех стран должны организованно совокупляться под красными штандартами международной солидарности! С коммунистическим вас приветом! И вашего мужа!..
   И в трубке послышались длинные гудки.
   Егор Егорович вернулся от эскулапа с печатью страдания на лице. Под глазами у него залегли тёмные круги. Правая щека ощутимо оттопыривалась от огромного ватного тампона, вложенного в прореху между зубами. Однако ещё перед калиткой его встретила маленькая Сонечка и восторженно закричала:
   – Папа, папочка, а мы все в Америку жить уезжаем! Ты поедешь с нами?
   Егор Егорович, ошарашенный этим неожиданным известием, чуть не рухнул на кактус, однако вскоре ожил, встрепенулся и побежал выяснять отношения с женой.
    Придётся уж автору признаться вам, дорогой читатель, что какое-то время тому назад нынешний бескомпромиссный демократ Егор Егорович числился в Совьет-кантри и пламенным комсомольцем, и высокоидейным коммунистом, и с «хлебной ксивой» у горячего сердца много чего разумного, доброго и вечного посеял на идеологическом Поле Чудес агитации и пропаганды. Работал он, как вол на колхозной пашне, рьяно и совершенно безвозмездно, и частенько повышал уровень своих знаний, подремывая с книжкой и тетрадкой в колдовском сиянии белой приполярной ночи.
   И невеста его тогдашняя, Леночка, тоже не сидела сложа руки. За это и решил многомудрый и дальнозоркий партийный орган сделать им на свадьбу грандиознейший подарок. Почему же и не сделать, если оказались достойны?
   И премировали наших молодожёнов не чем иным, представьте, как заграничным свадебным путешествием! Не верите? Егора Егоровича, соответственно – в Мексику, ну а Леночку – в Румынию (она ведь всего лишь рядовой комсомолкой была без году неделя). Вот такое, друзья мои, джазовое отклонение.
   И отправилась счастливая Леночка в дружественную страну социалистического лагеря в свой медовый месяц наслаждаться страстными цыганскими песнями и плясками. А голубая мечта коммуниста Пушкова рухнула в бездны морские вместе с дымящимися обломками южнокорейского «Боинга», перехваченного советским МИГом у тихоокеанских форпостов отчизны.
   Но позвольте автору отвлечься. Гляжу я на ваше умное и ироничное лицо, милый читатель, и чудится мне там вежливо скрываемая усмешка. Не мне адресована она, а безыдейному и беспринципному Егору Егоровичу, который в течение коротенькой своей жизни меняет убеждения, как змея старую кожу. И обидно мне до слез. Потому что, подозреваю (более того, даю на отсечение свою правую, рабочую руку), что и вы, уважаемый читатель, а не вы, так почтенные ваши родители, деды ваши и прадеды, в торжественной обстановке вступали-таки в октябрята и даже пионеры. Нет-нет-нет! Только, пожалуйста, не отпирайтесь, голубчик! По глазам вашим сейчас вижу – даже и в комсомол заявление писали. А в таком случае –  об чём спич! – как говорят англичане. Инцидент исчерпан, а мы продолжаем наше увлекательное повествование.
   Незаметно пройдёт день, другой, пролетит одна неделя, другая, – и многочисленные друзья Егора Егоровича, вместе с его чадами и домочадцами соберутся, чтобы достойно проводить старшего товарища, верного мужа и любимого отца в далёкое путешествие. Дружно сдвинут они над щедрой скатертью-самобранкой громокипящие фужеры со слабогазированным импортным ферментом, а следом – подёрнутые ледяною росой и туманом чарки с поддельной импортной рвоткой. И, наконец, тяжелые гранёные стаканы с благородным отечественным ускорителем.
   – Семь футов под килем, дорогой товарищ! Бархатного пути!
   Медленно и плавно, как поётся в песне, отойдёт от перрона видавший виды плацкартный вагон, и, уверенно набирая скорость, рванёт во весь дух в направлении бывшей деревеньки Кучково (владений боярина Федора Кучкова – прим. автора), а ныне – столицы нашей родины города-героя Москвы. И навернутся в распахнутых по-детски глазах слезы, каждая размером с мичуринскую сливу. И защемит – ох, как защемит! – огромное и нежное, как у телёнка, доброе сердце Егора Егоровича. И сами собой родятся в нём сентиментальные стихотворные строки о разлуке:


                Когда от платформы состав отойдёт,
                и ты улыбнёшься сквозь слезы, дружок,
                от поручня руку сентябрь оторвёт
                и медленно жёлтый опустит флажок.

                Когда, изумляясь данайским дарам,
                я щедрую память не выдворю прочь,
                тогда засияют огни диорам,
                и прошлое вспыхнет, как южная ночь.

                И вырвется время из клетки пустой,
                и выйдет на берег из омута слез
                не узник свободный, а Бог холостой...
                И медленно дни полетят под откос...


   Столица встретила Егора Егоровича стаями сизарей в синем безоблачном небе, непривычной чистотой и европейской опрятностью улиц и зданий, обилием дорогих иномарок на широченных проспектах и магистралях, а главное – полным отсутствием очередей в коммерческих магазинах и у Мавзолея Ленина. Выставка Достижений Народного Хозяйства и реконструированный стадион «Лужники» превратились в огромные вещевые рынки. Памятник «железному Феликсу» с Лубянской площади был отправлен в бессрочную ссылку. Даже знаменитая скульптура В. Мухиной «Рабочий и колхозница», которую в народе любовно нарекли «Свинарка и пастух», была тем же самым перековавшимся народом переименована в «Сладкую парочку».
   На душе у Егора Егоровича было светло и радостно. Хотелось петь, смеяться и делать подарки детям. Егор теперь совершенно убедился в том, что в судьбе его принимают участие неведомые силы, которые сами собой  организуют любое дело наилучшим образом.
   После фантастического случая с путёвкой в Мексику, «полный дерзости и киченья» Егор свято уверовал, что наводнения, пожары и автомобильные катастрофы ему отныне не страшны, а пьяные хулиганы на тёмных ночных улицах обязаны вежливо обходить его важную персону за два квартала. С радостным нетерпением ждал он от настоящего и будущего новых приятных сюрпризов.
   Именно по этой причине, во время посадки на рейс Москва – Шеннон – Гавана – Мехико в славном аэропорту «Шереметьево-2» Егор Егорович не шибко торопился. Беззаботно посвистывая, он усиленно «изображал шум морского прибоя» и держался в стороне от наэлектризованной толпы штатников, швендюков, фиников и всяких там кимирсенов. Вследствие чего попал в свой салон туристического класса одним из последних. И место ему досталось в последнем ряду у самой стенки, где спинки у кресел не откидываются.
   – Полный непрохил, – поскрёб идеально выбритый подбородок озадаченный Егор Егорович и принялся уже прикидывать, как ему выжить в несгибаемой позе в течение ближайших двенадцати часов, – но тут внимание его привлекла экстравагантная особа лет двадцати из состава какой-то молодёжной группы. Особа металась по проходу между креслами в хвостовой части салона, всхлипывая и размазывая по лицу остатки туши с ресниц, и твердила как заводная кукла:
   – Ой, а мне места не хватило... Ой, а мне места не хватило...
   Её наивное и прелестное отчаянье не знало границ.
   Без промедления в голове нашего путешественника созрел коварный план. Растянув смайл до ушей, он подхватился с неуютного кресла и бросился на помощь паникёрше:
   – Не переживайте так, милая девушка! Если только желаете, садитесь на моё! Ну, пожалуйста!..
   Девушка, не заставляя себя просить дважды, юркнула на освободившееся сиденье и в том же темпе затараторила:
   – Ой, спасибо вам, молодой человек! Огромное вам спасибо! Только как же вы сами-то полетите?
   – Полечу уж как-нибудь...
   И верно. Минут через пять подошла красавица-стюардесса, строго и укоризненно взглянула на Егора Егоровича:
   – Молодой человек, поскорее занимайте любое свободное место. Стоять не положено. Что вы тут делаете?
   – Ищу ветра в поле… – недружелюбно отвечал ей Егор.
   Стюардесса нахмурилась и отправилась на поиски места, но вскоре вернулась.
– Стоя не полетите, молодой человек, а мест и в самом деле нет.
– Стоя – ни за какие коврижки! – согласился Егор.
– Что же мне с вами делать?
– Это уж вы, пожалуйста, поскорее решайте, что вам со мною делать.
Озабоченная стюардесса удалилась на переговоры с начальством. Облагодетельствованная юная особа таращилась на Егора, как на суперзвезду Диснеевской мультяшки.
   Стюардесса ещё дважды возвращалась и снова надолго уходила. Вернувшись в очередной раз, крепко ухватила незадачливого туриста за рукав и повлекла за собой через весь салон туристического класса в следующий отсек, по направлению к носовой части авиалайнера. Шли долго, в пути несколько раз останавливались, рапортовали, объясняли и выговаривали кому-то. Наконец, распахнулась тёмная глухая портьера, и перед оторопевшим Егором предстал залитый ярким искусственным светом неподражаемый интерьер салона бизнес-класса.
   – Вот здесь и полетите, молодой человек… Вы понимаете, накладочка у нас вышла. Своего рода квипрокво. Один важный господин вернул свой билет, а его возьми да и продай по коллективной заявке в туристический. В общем, желаю вам приятно провести время! Это место у окна – ваше…
   Ё-перный театр!!!..
   Егор Егорович блаженно раскинулся в широчайшем кресле, возложил гудящие ноги в пятнистых носках на специальную подушечку, принял из рук обворожительной хозяйки салона рюмочку фирменного «Наполеона», остаканился, хрюкнул от удовольствия, и с наслаждением зашкворчал сигареткой.
   А в маленьком иллюминаторе справа от него уже вовсю кувыркалась топографическая карта города Москвы, и масштаб её становился всё мельче и мельче.