Владимир Свидзинский

В его облике было что-то от старинного переплета — флегматичного, очень молчаливого человека с глазами, в которых застыла печаль целого поколения. Литературовед Иеремия Айзеншток, знавший его близко, вспоминал: «Флегматичный с виду и очень молчаливый человек, тонкий поэт-лирик, талантливый переводчик с французского и латыни». Владимир Свидзинский не умел и не хотел приспосабливаться к эпохе, которая требовала громких маршей. Он жил в арендованной харьковской квартире один, часто голодал, потому что денег не хватало, и при любой возможности уезжал на Подолье — к родителям, к природе, к тишине.

В редакции журнала «Красный путь» (позже — «Литературный журнал») его кабинет делил с Павлом Тычиной. Место это за глаза называли «моргом» — столько рукописей получало здесь смертный приговор от требовательных редакторов. Но к самому Свидзинскому это не имело отношения. Однажды Майк Йогансен, зайдя в редакцию, увидел на столе тетрадь его стихов, просмотрел и восторженно воскликнул: «Да вы же пишете лучше меня!» Арон Копштейн отозвался еще точнее: «Все мы ничего не стоим сравнительно со Свидзинским. Это настоящий поэт и замечательный человек. А знает он вдвое больше, чем мы все вместе взятые». В этих словах была не только щедрость коллег, но и признание той планки, которую он держал — в поэзии, в переводе, в самом способе жить.

Его творчество называли «вне эпохи». Сборник «Вересень», вышедший в 1927 году, был тому подтверждением. В стихотворении «Одна Марійка, друга Стефця звалась» звучала такая щемящая нота прощания с родным селом, что становилось ясно: этот поэт говорит о вечном, а не о сиюминутном. И он словно предчувствовал собственную судьбу. В одном из стихотворений написал: «В полум’ї був спервовіку, / І в полум’я вернуся знову…». Эти строки оказались не метафорой, а пророчеством.

В письмах к харьковской знакомой Елене Чилингаровой он был предельно откровенен. «Сегодня получил от матери грустное письмо, что моему отцу очень плохо после пережитого голодания, руки и ноги попухли, — писал он в июле 1932 года. — Ужас охватил меня, когда я прочитал это письмо». Через месяц — снова: «Отрадного мало дали мне мои путешествия. Везде одно — горе, бедность и безнадежность. Только природа чрезвычайно красива, особенно грабовые леса». Он переводил Аристофана «вяло и неохотно», признаваясь, что вместо двухсот пятидесяти строк сделал едва ли сто. Но именно эта работа — переводы «Хмар», «Ос» и «Жаб» — стала первой в Украине полной переводческой удачей. А его перевод «Слова о полку Ігоревім», опубликованный в 1938 году, был первым полным поэтическим переводом этой памятки на украинский язык.

Семья распалась. Жена с дочерью Мирославой перебралась в Винницу, там пыталась покончить с собой — неудачно. В 1933 году жена умерла от тифа, и Владимир забрал дочь к себе. Он продолжал творить — для нее, для жены, для той тишины, которую носил в себе. В 1936 году стал членом Союза писателей СССР. Казалось бы, жизнь входила в какое-то русло.

Но в сентябре 1941 года, когда немецкая армия приближалась к Харькову, НКВД получил задание арестовать тех, кто не эвакуировался. Особое внимание — интеллигенции. Свидзинский скрывался у друзей, но его нашли. Обвинили в антисоветской агитации и «петлюровщине». Арестованных должны были переправить на восток, но у города начались жестокие бои. Конвоиры, спасаясь, не отпустили «предателей». Более трехсот человек согнали в заброшенный сарай в селе Непокрытое, облили бензином и подожгли.

Сохранилось свидетельство выжившего, записанное исследователем Борисом Викторовым: «Прибыли в село Непокрытое и увидели страшную картину: сгоревший огромный коровник и горы изуродованных огнем трупов догоравших. Крестьяне рассказывали, что коровник подожгли с четырех сторон, он был закрыт, и никому не дали выйти, а тех, кому удавалось выбраться, пристреливали». Вместе со Свидзинским сгорели и его рукописи. Настоящей могилы у него нет. Только кенотаф в Каменце-Подольском — пустая могила, символическое место упокоения.

Он говорил о себе: «Я виноград відновлення у ніч несу…». И это оказалось правдой. Первое полное издание его наследия появилось только в 2004 году. Реабилитировали его посмертно 30 марта 1964 года — за отсутствием состава преступления. Но настоящее возвращение Свидзинского началось позже, когда украинские литературоведы в диаспоре и на родине стали открывать его заново. Элеонора Соловей, автор монографии о нем, заметила: если бы его произведения были общедоступны, украинская литература ХХ века «была бы совсем иной».

Он ушел в огонь, как и предсказывал. Но остались строки — тихие, как «тихо на озері плавають гуси, тихше зерно росте, найтихше час минає». И в этой тишине его голос звучит отчетливее любых громких слов.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал