Глава 1. Переезд

          Январь был мой самый нелюбимый месяц, но я его доблестно претерпевала из года в год. От него было не отвертеться.
          Снежный декабрь приносил хрустящий и сияющий Новый год, кроме того в середине декабря был мой день рожденья, чреватый для меня приятными сюрпризами. Этим и объяснялось мое теплое отношение к декабрю.
          Метельный февраль укрывал всё пушистым снегом и обещал скорое наступление весны.
          А вот январь… скованный морозом и прочным льдом на реках и озерах, обещал только холод, озноб и терпение.

          Я кутаюсь в каракулевый воротничок и шапку – но я в пальто, не в шубке с капюшоном, которые потом вошли в моду и грели надежно и нежно – пыталась спрятаться от всюду проникающих колючих ветров. Они появились в городе в связи с «большой» Волгой – река разлилась на четыре километра в ширину, затопив пойменные луга. А причиной стало строительство Куйбышевской гидроэлектростанции. Вот ветра и разгуливались на необъятной речной глади.

           В этот самый жестокий и богатый холодами месяц традиционно происходило заселение жильцов в новые дома. Собственно, это объяснялось опасением, чтобы в квартиры – не дай бог! – не проникли посторонние, подобрав ключи, расположившись с комфортом. И поди ж ты их высели, если они уже заехали! В некоторых случаях в домах присутствовала вооруженная охрана. Подъезды-то не запирались!
           Но кто же без спроса въедет в дом без отопления, без горячей воды, без газа, без электричества! В самое морозное время года. На это решались только счастливые или несчастные обладатели ордера на вселение.

            Мне было 17 лет, я училась в 10-м классе – и в январе 1965 года мне пришлось пережить это потрясение.
             Прощай, мой старый уютный дом, прощай Кольцо и первомайские демонстрации, прощай закатный луч в окне колокольни на Баумана – здравствуй новая, пахнущая сырой побелкой промёрзшая трехкомнатная панельная хрущёвка с изрытым мерзлым грунтом во дворе – буераки и косогоры вместо асфальта – и окнами, отгороженными напротив стоящей пятиэтажкой от волжских просторных закатов.
            Теперь мы будем жить не совсем в центре – зато недалеко от любимого мной речного порта, где всё напоминает мне незабытую картину – белые пароходы, дымные облака, смутные гудки, еле долетающая музыка «Прощания славянки» - одним словом, жизнь сердца, которая у меня всегда почему-то связана с пароходом.

             Предстояло волнующее и нелегкое событие – переезд. Увидев низенькую и миниатюрную квартирку с 5-метровой кухонькой, я поняла, что наша старинная мебель в нее никак не втиснется. Нужно было срочно избавляться от всего того, что казалось неотделимо от нашей жизни. Переезд совпал с новой мебельной эпохой на паучьих ножках – не только легкой, с изобилием металлических деталей, но и упрощенной до примитивности. Увы, это было модно! А модно – значит, красиво!
             Всю нашу предыдущую старинную мебель мы выставили во двор, тут же перестав интересоваться ее судьбой.
             Туда попал маленький светло-коричневый с подпалинами точеный буфетик и черное высокое в деревянном кружевном обрамлении зеркало с подзеркальником на резных вырезанных ножках, павловский овальный столик, на котором горел разноцветными огоньками приемник с изображением карты мира. По столицам бегал неугомонный огонек – путешественник по городам и странам – а следом за ним менялись, перемежаемые хрипом и свистом заманчивые непонятные наречия и незнакомые мелодии… И, наконец, вслед за папиным письменным столом, обитым зеленым сукном, последовал мамин любимый рояль – Шрёдер. Конечно, это любимое мамино чудо – рояль, за которым мама проводила незабываемые часы встречи с музыкой, не был выброшен, а перешёл в чьи-то счастливые руки. На черной полированной крышке рояля жил притягательный для меня-ребенка зверинец из немецкого фарфора – пестрые свинки, беленькие собачки, зашедшиеся в лае, серая немецкая овчарка, невозмутимо лежащая на вышитой салфетке, присевшая в изящной позе балерина в розовых балетках и с розовой ленточкой на темных волосах, японская гейша с заколками, гребнями, шпильками в пышной прическе, укоризненно качающая головой, и плоский белый индийский слон с золотыми бивнями.
           Мама решительно сгребла все это фарфоровое изобилие в белую скатерть с кистями, туго завязала и без колебаний отдала Антонине Петровне – бабушкиной подруге, живущей по соседству и нередко помогающей водиться с моей младшей сестренкой Мариной.
           Венские изогнутые стулья попали к нам на дачу, а оттуда через несколько лет перекочевали на дачу к Эдику.

           Переезжать в новую квартиру помогали мои друзья – три мушкетера и Эдик. Они помогали тащить новое советское пианино «Казань» на 2-ой этаж и еще кое-что из новой современной мебели – немецкий спальный полированный гарнитур, аккуратный  письменный столик мореного дуба, черно-белый телевизор «Заря» с тумбой, круглый стол для гостиной, обитые вязаной тканью песочного цвета крупные тяжелые стулья.

          По дому можно было ходить только в зимнем и в валенках. В противном случае всем грозила простуда. Слава богу, дали электричество – стало можно включать змеевидный рефлектор, который был абсолютно непригоден для утепления помещения, только грел направленным светом тех, кто рисковал переодеться.
            
           Мама, поблагодарив помощников, отправила нас всех в любимое кафе «Елочка». Эдик почему-то отказался, довольно сухо сославшись на занятость. Видно, помнил наше ноябрьское объяснение, которое закончилось ничем. Но ведь это всего лишь «ничем»… А что означало это «ничто»? Когда в ответ на его признание и страдание в ожидании приговора, я бормотала непредсказуемое: «Я не знаю… я пока ничего не знаю…», словно играла в забытую детскую считалку: «Да и нет не говорите, чёрный с белым не берите… Вы поедете на бал?..». И ещё Новый год, который мы встретили в разных компаниях, тоже добавил холодок в наши отношения. Похоже, Эдик догадывался, с кем я его встречала. Но всё же, хоть я и ощущала себя виноватой перед ним, однако объяснить себе, в чем моя вина – не могла. Ведь я же не сказала ему «нет», потому что это и не было «нет». А «да» я ещё не осознавала…  не признавалась не только ему, но и самой себе.
           Итак, он отказался идти вместе с нами в «Елочку». Мне было жаль, но не понравился его тон – и я не стала настаивать. уговаривать
           В «Елочке», как всегда, подавали сосиски с горошком и легкое вино. Звучали пластинки с хитами последних лет – в том числе все песни Аркадия Островского про дворы, про девчонку, в которую влюблён мальчишка, про их разлуку, потому что парень ушёл служить в армию, про её ожидание… С Рустамом и Вадиком мы танцевали по очереди под эти знакомые мотивы...
            И вдруг женский ансамбль запел душещипательную песенку Френкеля в народном стиле про калину красную. В последнее время я часто слышала её в исполнении Элки Шейн, у которой она, видимо, пробуждала память о каких-то любовных переживаниях с таинственным героем.

Калина красная,
Калина вызрела...
Я у залеточки
Характер вызнала.
Характер вызнала,
Характер ой, какой!
Я не уважила,
А он пошел с другой…
……………………..
             Моё сердце почему-то дрогнуло, и я поняла, что и обо мне, наверно, эта песня… щемящая, навевающая какие-то смутные воспоминания… Так кто же он, чей характер я не уважила?.. А ведь есть он, и напрасно скрывать от себя, кто это. Каким томительно неопределённым было наше неожиданное объяснение в ноябрьском, продутом ветрами сквере… Только понял ли он, что моё «не знаю, я пока ничего не знаю» не означает бесповоротного «нет»?

                *    *    *               

           На следующее утро, которое оказалось для нас ранним – штор на окнах не было, белое небо и снежные дворы непривычно слепили – дел по новому дому было бесконечно много. Приходилось разбирать бесчисленные коробки и раскладывать всё, что только возможно было разложить, ведь мебели пока еще катастрофически не хватало.
            Я выскочила на лестничную площадку, чтобы выглянуть в другой двор, в который выходили подъезды. Мне хотелось выяснить, где можно выбросить мусор.
             Неожиданно две соседние двери на нашем этаже открылись, и словно – сезам откройся! – передо мной предстали два моих знакомца. Один был Павел Алин – старшеклассник 131 школы, другой Саша Авилов – одногруппник Эдика из университета. Саша когда-то был одноклассником Эдика, а теперь вот опять учился вместе, так что я его еще со школы знала – Раиса Муслимова недаром водила меня на вечеринки в свой класс. С Павлом я была знакома по Дворцу пионеров, где мы оба ходили в фотографический кружок. Только я понемногу осваивала фотоаппарат «Юность», подаренный мне отцом, а Павел – бери выше! – всерьез решил стать кинооператором.
            Мы дружно расхохотались, увидев друг друга – вот это соседство! Нас позабавила эта невероятная случайность.
           «Во всяком случае, скучно мне уж точно не будет в этом необжитом пока панельном раю», - подумала я.