Большая игра. Гатчинский конвой. Глава 10

Глава 10. Немецкая роза

Конец февраля 1885 года. Гатчинский дворец. Арсенальное каре. Ночь.

За окнами теневого кабинета Александра III бушевала зимняя метель, швыряя пригоршни колючего снега в толстые стёкла замка. В камине яростно ревело пламя, но в комнате было холодно. Атмосфера была натянута как струна, готовая лопнуть от малейшего звука. Из Асхабада только что пришли тревожные предварительные рапорты о маневрах афганцев на границе, но официальные каналы МИДа замалчивали угрозу.
Император стоял у стола, широко расставив ноги и заложив огромные руки за спину. Его тяжёлый, монолитный подбородок был опущен, а свинцовый взгляд был устремлён на разложенную перед ним карту Закаспийского военного округа. Рядом со столом, бледный и осунувшийся, стоял генерал Черевин.
Воронецкий вошёл в кабинет бесшумно, словно настоящая тень. На нём был всё тот же глухой черный чекмень Собственной Охраны, руки в черных перчатках покоились на набалдашнике стальной трости. Его сорванное горло выдало тихий кашель при входе.
– Пришёл, Призрак... – рокочущим басом произнес Александр III, не поворачивая головы. – Читал сводки с южных рубежей?
– Читал, Ваше Императорское Величество, – тихо ответил Родион. – Афганцы стягивают силы к Кушке. Оружие английское, почерк уайтхолловский.
– Это не просто Уайтхолл, Воронецкий, – царь резко повернулся, его гигантская фигура заслонила свет камина, бросив на капитана чёрную тень. – Это Воронцов. Полчаса назад он сидел в этом самом кресле, размахивал руками и уверял, что на границе всё спокойно, а слухи распускают нигилисты. Сукин сын очень усердно играет роль миротворца.
Воронецкий даже не шелохнулся. Его лицо оставалось каменной, лишённой эмоций маской контрразведчика. Он залез в карман жилета, достал серебряные отцовские часы и нажал на пружину. Крышка щелкнула.
– Я знаю, государь, – ровно произнёс капитан. – Воронцов загнан в угол ультиматумом Лондона. Он пошёл ва-банк. И у нас нет выбора. Если мы не ликвидируем британскую сеть Кортленда на границе прямо сейчас, Кушка станет началом большой войны, к которой империя не готова. Вы сами говорили мне, что нам нужно ещё годы тишины. Анна Корсакова на телеграфе перехватила его последний транш через Мюнхен. Это его золото подняло кочевников.
Александр III подошёл к столу, его огромная мозолистая ладонь тяжело опустилась на плечо Воронецкого, едва не прижав капитана к полу.
– Вы поедете туда, капитан. Официально как гражданский чиновник Министерства торговли Иванов, отправленный для ревизии приграничных складов. Неофициально, как моё доверенное лицо в Азии. Задача не просто выбить афганцев с высот, если вспыхнет бой. Задача – найти Кортленда, уничтожить его узел связи и привезти мне такие доказательства измены Воронцова, которые я смогу выложить перед британским послом как ультиматум. Вы поняли меня, капитан?
– Понял, Ваше Императорское Величество, – Воронецкий захлопнул крышку часов, оборвав тиканье. – Я вернусь с доказательствами. Или не вернусь вовсе.
– Черевин выдаст Вам золото и новые кавказские шифры, – царь отпустил его плечо и отвернулся к окну. – Ступайте, капитан.
Воронецкий поклонился и бесшумно вышел из кабинета. До отправления эшелона на Асхабад у него оставались считанные часы. Но Родион физически не мог покинуть европейскую Россию, не заперев последний, самый важный замок в своем тылу и не развернув кольцо охраны вокруг главного свидетеля – Шарлотты Альтенроз, спрятанной в подмосковном монастыре. По его приказу Анна Корсакова уже выехала туда с опережением, чтобы подготовить жандармские посты наружного наблюдения в Коломне.
Тяжёлая, сырая подмосковная оттепель встретила тарантас Воронецкого у стен Введенской обители. Снег на полях сделался серым, ноздреватым, а просёлочные дороги превратились в сплошные потоки грязной воды и раскисшей глины.
В келье было сыро, душно и сумрачно. Шарлотта Альтенроз, которую монастырские сестры знали теперь только под именем сестры Марии, сидела у окна в чёрном апостольнике послушницы, полностью скрывавшем её некогда роскошные золотые волосы. На противоположной лавке, строго выпрямив спину, сидела Анна Корсакова в тёмном форменном платье телеграфного ведомства. Две женщины сидели друг напротив друга в абсолютном молчании, пока дверь со скрипом не отворилась и на пороге не выросла высокая фигура Воронецкого.
– Капитан... – Шарлотта вздрогнула всем телом. – Вы уезжаете? Из Москвы приехали паломники, они привезли страшные слухи... На юге снова неспокойно? На границе будет война?
– Возможно будет, Шарлотта. И фитиль войны поджёг граф Воронцов, – Воронецкий подошёл ближе, его сорванное Кортлендом горло выдало глухой, лающий кашель. – Я уезжаю в Туркестанский округ сегодня вечером. Экстренным эшелоном. Но я не мог уехать, не обеспечив вашу безопасность. Анна Николаевна, вы доставили инструкции генерала Черевина?
– Да, Номер Первый, – Анна спокойно поднялась со своего места. Её голос звучал ровно. – Гатчинский конвой выделил четырёх надежных филёров из секретного жандармского штата. Они уже прибыли под видом лесных объездчиков. Все подступы к монастырю перекрыты. Любой чужак со стороны Санкт-Петербурга или Москвы будет негласно задержан.
Воронецкий удовлетворенно кивнул и повернулся к Шарлотте.
– С этого дня, Шарлотта, Анна Николаевна ваша единственная связь с Гатчинским замком. Если мои люди перехватят след Кортленда или ищеек Воронцова в уезде, Анна узнает об этом первой по секретному телеграфному проводу. Она ваш единственный щит, пока я буду в Азии. Она будет координировать охрану обители.
Шарлотта медленно перевела взгляд с сурового лица капитана на бледное, строгое лицо телеграфистки. В её душе разворачивался сложнейший, мучительный психологический излом. Ей стало невыносимо стыдно за своё прошлое, за то, что страх за жизнь матери в Швейцарии сделал её когда-то пешкой в руках Кортленда.
– Спасибо вам, Анна... – тихо, с трудом сдерживая рыдания, произнесла баварка. – Я знаю, кто я в ваших глазах... Я заслужила этот чёрный апостольник. Но я молю Бога только об одном, чтобы капитан вернулся живым из Туркестана. Чтобы Кортленд наконец получил свою пулю в песках. Чтобы игра закончилась.
Анна медленно подошла к Шарлотте и положила свою ладонь на её плечо. В этом жесте не было светской жалости. Это был жест сурового родства двух женщин, чьи жизни были безжалостно перемолоты жерновами Большой игры.
– Мы все здесь служим одной правде, сестра Мария, – негромко произнесла Анна Корсакова. – Генерал Скобелев погиб, чтобы жила Россия. А мы остались в живых, чтобы наказать изменников на Дворцовой площади. Берегите себя. Ваша жизнь и ваши показания будут главным, окончательным приговором графу Воронцову.
Воронецкий молча наблюдал за ними из тени. Его сердце, казавшееся ему самому полностью выжженным во время допросов в гатчинских подвалах, вдруг болезненно и остро сжалось. Эти две женщины были его единственным якорем в мире живых.
Смеркалось быстро. Монастырский колокол забил к вечерне. Воронецкий и Анна вышли из кельи, тихо притворив за собой дверь. Они шли к воротам обители по узким, скользким деревянным мосткам под каплями ледяной оттепели.
– Поезд на Асхабад уходит через три часа, Родион Иванович, – не поворачивая головы, тихо произнесла она. Серебряный ключик на её шее тускло поблескивал в сумерках. – Я возвращаюсь в Гатчину ночным курьерским. С завтрашнего дня я перехожу на круглосуточное дежурство у аппарата.
– Помните, что Воронцов зажат в угол, – Воронецкий остановился у самых ворот, его правая рука в чёрной перчатке с силой сжала набалдашник трости. – Ловите каждую литеру Кавказского округа. Мне нужны будут сводки в Туркестане каждые трое суток. От вашей работы на ключе зависит моя жизнь на том конце земли.
– Я всё перехвачу, Родион Иванович, – Анна резко повернулась к нему, её темные глаза казались огромными. Она шагнула к нему вплотную, нарушая все правила строгой дворцовой субординации. Пальцы Анны на долю секунды задержались у его холодной щеки, поправляя воротник чекменя, скрывавший шрамы на шее. – Возвращайтесь, капитан. Не оставляйте меня одну в этом каменном затворе. Без вас Гатчинский замок превратится в склеп.
Воронецкий поймал её руку, сжав ладонь пальцами в чёрной лайковой коже. Он ничего не ответил. Но в этом безмолвном рукопожатии под дождем у ворот было заложено больше, чем во всех манифестах империи.
Родион резко повернулся, толкнул тяжёлую калитку и шагнул к ждавшему его на дороге тарантасу. Через минуту повозка сорвалась с места, унося контрразведчика в темноту подмосковной ночи, к перрону эшелона. Впереди его ждало раскалённое марево азиатских песков, где Большую игру предстояло доигрывать уже не чернилами, а свинцом.