А давай бояться вместе?

Привет. Я Элли. И сразу к делу: если вам когда-нибудь скажут, что дружба начинается с одинаковых взглядов на музыку, книги и жизненные ценности — плюньте на того человека. Ну или хотя бы скептически приподнимите бровь. Потому что настоящая дружба начинается с куда более приземлённых вещей. Например, с помойки.

Ночь. Просыпаюсь как обычно — не от будильника, а от сирены и уведомлений на телефоне. Мы привыкли жить в мире, где оповещение о ракетной опасности и атаках БПЛА приходит по шестьдесят раз в день. Иногда вижу сообщение об отмене и сама себе удивляюсь: «Да? Оказывается, уже час как нужно было сидеть в укрытии?» И делаешь дальше свои дела — не потому что бесстрашная, а потому что иначе с ума сойдёшь. Но сегодня всё не так. Сирену стали включать реже, зато точно, когда нужно. От этой «точности» почему-то страшнее.

Дома я одна. На автомате просыпаешься: идёшь, открываешь все форточки, отпираешь входную дверь. Заученные действия человека, привыкшего к стрессу. В прошлый раз взрывной волной выдавило балконную дверь — пронеслось в голове. Ухожу в коридор без окон, на стационарно установленную раскладушку. И жду. Чего — не знаю. Спать уже невозможно. Обычно в это время остаётся только сидеть в телефоне, отвлекая себя от происходящего. Открываю — а тут сообщение от Ани: «Элли, ты как? Я прилетела к родителям с детьми. Просто в ужасе. С тобой всё в порядке?»

Я улыбнулась, глядя на сообщение. И вдруг захотелось вспомнить что-то простое, из тех времён, когда самым страшным было не найти дорогу домой. Наша с Анькой дружба началась… с помойки. Причём не в переносном смысле, а с самой настоящей кучи мусора, над которой голуби чувствовали себя хозяевами района.

Мы дружим двадцать восемь лет. Когда-то давно, в пятом классе, к нам на урок русского языка вошла завуч. Вид у неё был такой, будто она несёт не новость, а хрупкую вазу, которую до неё уже кто-то ронял — и не раз.

— К нам переводится девочка из гимназии другого города. Прошу отнестись по-человечески.

Мы кивнули. А про себя решили: сейчас явится принцесса с дневником в кожаной обложке, правильной речью и аллергией на нас.

На следующий день явилась она. Аня. Светлые волнистые волосы, молчание и взгляд человека, который мысленно уже где-то далеко. Мы с Юлей, моей соседкой по парте и по лестничной клетке, переглянулись. Ну, ясно. Странная. В нашем классе такие обычно либо становились отличницами, либо объектами для шуток. Аня, кажется, выбрала третий вариант: просто не участвовать.

После уроков мы с Юлькой пошли домой пешком. Аня стояла у школы — потерянная, как зонт в июле.

— Чего стоим? Кого ждём? — Юлька была всегда любопытная и даже не скрывала этого.

— Я не знаю, где я живу. Меня папа не забрал.

Юлька закатила глаза. Мы вздохнули и позвали её с собой.

— Пойдём искать твой дом. Ты хотя бы остановку помнишь?

— Нет.

Аня шла с нами и не особо любила разговаривать, но Юля не останавливалась: медленно, но верно добывала из неё информацию. Из чего мы сделали вывод, что движемся в верном направлении. По дороге Аня нашла котёнка и решительно потащила его с собой.

— Зачем тебе сейчас кошак? — ржала я. — Если не найдём твой дом, я тебя к себе с ним не впущу.

Шли долго. Город наш красивый — у моря, берег скалистый, дома в основном частные, лепились друг над другом, как пельмени в кастрюле. И вот доходим до края. Точнее, до края одного из наших «бугров» — необорудованного места, куда местные жители выносили мусор, откуда его потом вывозил мусоровоз. Девяностые, что тут скажешь. Люди это место посещали по необходимости и обходили длинной дорогой. Мы же стояли и смотрели на свалку.

И тут Аня как заорёт:

— Вот он! Вон мой дом!

И, не попрощавшись с нами, рванула вниз к соседнему бугру. Прямо по куче мусора. Мы с Юлькой стояли с открытыми ртами. У соседки даже жвачка выпала. Котёнок в руках отдаляющейся Ани имел морду существа, которое уже пожалело о переезде. А Аня просто продолжала бежать напролом по куче свалки к строительному вагончику-бытовке — к тому месту, где мы меньше всего ожидали найти дом.

Я улыбнулась: «Вот дурная. Скорее всего, мы подружимся».

Где-то наверху снова завыло. Взорвалось. Я посмотрела на часы: 4:50. Раскладушка подо мной была холодной.

И мы подружились. Прощали друг другу дурацкие вещи. Позже её отец, инженер, построил один из самых красивых домов. Свалка исчезла. А мы любили ночью сидеть у неё дома на крыше и смотреть в телескоп, а днём киснуть в бассейне. Аня была одной из самых ярких и красивых девчонок. Но только я знала про её два дальних золотых зуба, потому что хохотали мы, открыв рот, так, что их невозможно было не увидеть. Они вспыхивали где-то в углу, как фары дальнобойщика. Анька злилась на родителей, что они поддались моде того времени, одарив её такой ослепляющей улыбкой. И только я помнила, как она летела по помойке сломя голову.

Зубы ей в конце концов сделали белыми. И волосы тоже. Однажды я красила их ей её же зубной щёткой — хватило краски ровно на полголовы. Её мама долго над нами смеялась, когда мы пришли просить деньги на второй тюбик.

Но был год, когда мы не общались. Никто уже не помнил почему. Я до сих пор подозреваю, что мы просто обе ждали, кто первая скажет: «Ты чего?» А у нас обеих был талант ждать до пенсии. Просто однажды я собралась в магазин и поняла, что не хочу идти одна. Звоню.

— Привет.
— Привет.
— Пошли в магазин?
— А пойдём.

И мы пошли. Шли и хохотали, как две чайки над той самой помойкой, потому что никто из нас не мог вспомнить, из-за чего вообще перестали разговаривать.

У магазина стояли Лёха и Илья. Микрорайон у нас был небольшой: все друг друга знали в лицо и даже, кого как зовут. Даже, если не общались.

— Девчонки, вы в боулинг играть умеете? — спросил Лёха.

Аня, не моргнув глазом:

— Да, умеем.

Нихрена мы не умели, если честно. Я неуверенно посмотрела на Аньку и молча кивнула. С лицом человека, который умеет не только в боулинг, но и в дипломатию.

— А поехали с нами.

И мы поехали.

При первом же броске Анька полетела по дорожке вместе с шаром — прямо к кеглям. Не рядом, а именно вместе. Пацаны смотрели с открытыми ртами, как мы когда-то с Юлькой. Один рванул ловить её за ноги, как спасатель в бассейне. Кегли, кстати, она снесла. И не только их — кажется, чью-то веру в человечество тоже.

А я стояла и улыбалась. Не зря я позвала ее сегодня в магазин.

Стало тихо. Так тихо, что я услышала, как гудит холодильник на кухне. В таких паузах всегда кажется, что вот сейчас и прилетит. И прилетело, но где-то рядом.

Каникулы. Я, как обычно, переныряла с носа военного корабля недалеко от дома. Молодые срочники всегда пропускали нас понырять. Помню, у мамы чуть инфаркт не случился, когда она увидела, как я провожу лето.

И вот лежим мы с Анькой как-то на пляже. Подходят два взрослых бородатых мужика. Грозные, как налоговые инспекторы, но нерешительные, как я на уроке труда.

— Можно с вами рядом лечь?

Аня, не поднимая головы:

— Пляж общий. Можно.

Мужики разложились. Молчали. Общение им явно давалось с трудом, как дверь в поликлинике.

— Девчонки, а вы с…ы?

Я не расслышала. Солёная вода никак не хотела покидать мои уши после очередных нырков.

— Что?

Один из них повторил громче:

— Вы соски?

Аня:

— Нет. А что, похоже?

Я смотрю на них. Потом на Аню. Потом опять на них. И тут меня понесло. Я выдала всё, что думаю о них, и о том, какие вопросы они задают приличным девушкам. Что именно я говорила — не помню. Помню только, как их глаза медленно округляются.

Аня схватила меня за руку:

— Пойдём отсюда.

Идём. Я злая. Она спрашивает:

— Ты чего взбесилась?

— А что они такие вопросы задают? Ты тоже красавица — нет бы послать их.

— А что они такого спросили? Ну, сёстры мы или нет. Я и сказала: нет.

Я где стояла, там и упала. Прямо на чей-то забытый шлёпанец и рассказала Аньке, что «услышала».

— Надо же, как всё «удачно» вышло! — смеялась она.

А я, прыгая то на одной, то на другой ноге, пытаясь вытолкать из ушей забившуюся воду, смеялась и говорю:

— Пошли ко мне поедим, что ли. Мама борщ приготовила.

— Пойдём. А вечером ко мне на картошку, папа говорил, будет в духовке жарить.

Тот год вообще запомнился чередой подростковых глупостей. В какой-то день она мне звонит: на Новый год идём к ребятам, там будет наша одноклассница Юлька и Машка. Будем у Саши отмечать. Ну и пошли — только не рассчитали силы, похоже. Я как человек с пожизненной гиперответственностью и бутылкой шампанского иду, Аньку подгоняю.

— Ну как ты не помнишь, куда идти?
— Сейчас, подожди. Где-то тут дом.

Всё было как когда-то, шесть лет назад, при нашем знакомстве.

— Ань, уже куранты.
— Да подожди, сейчас найдём.

И куранты пробили. Пушки выстрелили, салют вспыхнул, осветив всё вокруг. И я обнаружила, что ничего не меняется: неподалёку уже была обустроенная мусорка.

— Ань? — улыбнулась я. — Почему я не удивлена, что с тобой именно так я встречаю Новый год?

И открыла шампанское.

— С Новым годом, — прошептала Анька.

Стояли. Пили и смеялись. Всё как всегда.

— Девчонки, вы что там стоите? — Сашка высунулся в окно. — Мы вас ждём.

Всё это время мы находились в десяти метрах от нужных нам ворот.

Я полюбила Аньку за эти моменты ещё больше. Просто за то, что мы умели смеяться над самым нелепым.

На часах 7:10. Ещё иногда стреляют. «В этот раз долго», — подумала я. Решилась подойти к окну. А там ничего хорошего: спасатели, снимающие мужчину, сидящего на кондиционере; люди, уставшие от такой жизни.

Телефон в руке опять загорелся.

Я сфотографировала вид из окна — разбитый соседний дом, успешно потушенный пожарными, — и отправила подруге.
Пишу: «Спасибо, что была со мной. Было уже не так страшно».

Аня: «Мы как та парочка из „Котёнка Гав“ — а давай бояться вместе?»

Я улыбнулась. Поставила чайник. Окно за спиной ещё светилось оранжевым, но кухня уже была обычной кухней: кружка, ложка, банка кофе. Надо собираться на работу.