Уровень 2040

Пролог. 2040

Здравствуй, добрая сторона.
Влево брошу взгляд, гляну на
Правый сосен и елей ряд:
Паутиной от лба до пят
Занавешенный лес, луна,
Безразмерная тишина.

Лёгкой божьей коровкой в грусть,
В золотую лесную Русь,
В ненаглядный осенний свет,
В строгий, неотвратимый след
По накатанной колее
Не в диковинку, не внове

Падать, в трепетный, тонкий сон
С лесом — истово, в унисон.

(Марина Апфельбаум)

Маревьяна Николаевна стояла у стеклянной стены, отделявшей её личный периметр от внешнего мира, и смотрела на реку. Вода внизу текла неспешно, тяжело, унося отражения осенних облаков туда, где на противоположном берегу глухой стеной высился густой хвойный лес — многовековая, непроницаемая заволжская тайга. В свои годы Маревьяна сохраняла ту самую редкую, благородную осанку, которая досталась ей от бабки Клавдии и прабабки Елизаветы: прямая, строгая, в длинном, узком чёрном платье без единого украшения, она сама казалась безупречным вместилищем духа среди этого суперсовременного умного дома.

Пространство комнаты дышало тонким, высокотехнологичным контрастом. На соседней стене, во всю её ширь, мерцало огромное живое полотно. Это не была привычная живопись — плоскость представляла собой сложнейший адаптивный экран нового поколения. Картина на нём постоянно менялась, подчиняясь движению времени: едва заметно колыхались кроны нарисованных деревьев, плыли цифровые тучи, а малейшие атмосферные детали прописывались нейросетью на лету, создавая иллюзию абсолютного холодного присутствия.

Но на противоположной стене Системе было отказано в правах. Там высился колоссальный, настоящий холст — безупречная, дышащая краской копия суриковской «Боярыни Морозовой». Двуперстное знамение, брошенное в лицо кривляющейся московской толпе, и суровый пронзительный взгляд раскольничьей княгини кричали о той самой непокорной старобытной вере, которая когда-то укрылась в этих заволжских лесах.

Третья стена, от пола до потолка, была отдана Книгам. Настоящим, бумажным, забранным в тяжёлые стеклянные витрины. От потемневших за своё долгое существование старообрядческих фолиантов с медными застёжками, до самых современных красивых и дорогих изданий — этот грандиозный массив стойко держал оборону против безликой цифровой пустоты.

Хозяйка была глубоко задумчива. Ни к кому конкретно не обращаясь, она произнесла негромко мелодичным и хорошо поставленным голосом:
— А не выпить ли нам кофейку?
Хотя Маревьяна и шла в ногу с новейшими технологиями, в бытовых мелочах она предпочитала придерживаться классических традиций.

В комнату мгновенно и беззвучно въехал аккуратно сервированный столик красного дерева. На серебряном подносе поблёскивал изящный кофейник, белели две мизерные, почти невесомые чашечки старинного мейсенского фарфора, а рядом покоилась хрустальная вазочка с настоящим, кусковым мелко колотым сахаром. Следом за столиком вошёл молодой мужчина. Он был одет строго, по-деловому — в безупречно сидящий костюм, словно каждую секунду был готов к выходу на связь с высшим руководством корпораций.

Именно он, её внук Андроник Дмитриевич Нефедов, талантливый архитектор нового века, спроектировал и построил этот технологичный стеклянный терем. Дом не просто стоял на крутом берегу — он врастал в него невидимыми геотермальными сваями, качая тепло из глубоких недр заволжской земли. Сверхпрочные панели фасада, созданные по принципу «умного хамелеона», полностью мимикрировали под окружающий ландшафт: снаружи замок казался лишь призрачным отражением заката или набегающей тучи, растворяясь в хвойной стене, но изнутри открывал абсолютный, кристальный обзор на сто верст окрест. Автономные контуры жизнеобеспечения работали бесшумно, генерируя чистый воздух и идеальный климат, словно защитный купол космической станции, опустившийся на дикий речной берег.

Дом вырос здесь, на этой сакральной речной круче, на месте старой, давно сгоревшей усадьбы старинного рода Нефедовых. Родовое гнездо горело неоднократно на всём протяжении многовековой истории их семьи — его жгли в девятнадцатом веке, оно полыхало в огне революции, его пепел уносили заволжские ветры в конце двадцатого, но род всегда возвращался к своим истокам. И теперь этот умный дом, охраняемый не только живой стеной русского леса, но и неприступными цифровыми рубежами, стоял как финальный памятник их непокорённой крови на том же самом месте, где несколько веков назад была вырыта землянка для беглой раскольницы.

Продолжение следует...