Моё Сырнево. Глава 5. Смена эпох люди и быт 1970-х

Начало цикла:http://proza.ru/2026/04/20/2006

Предыдущий очерк:http://proza.ru/2026/08/22/1362


Семидесятые годы стали для Сырнева временем перелома. В 1974 году ткацкая фабрика, кормившая посёлок полвека, закрылась. Для одних это было концом света. Для других — началом новой жизни. На базе старых цехов разместился 46-й цех Загорского оптико-механического завода (ЗОМЗа). Посёлок сменил профиль: вместо хлопка и ровницы здесь начали точить детали для парашютных строп и военных прицелов.

Но главное изменилось не в цехах. Изменились люди. Одни уехали — другие остались и научились жить в новых условиях. Бывшие ткачихи становились станочницами. Осваивали чертежи, учились читать размеры, привыкали к металлу вместо мягкого хлопка.

Эта глава — о них. О тех, кто встретил семидесятые в Сырневе и остался здесь. О том, как старый посёлок учился быть новым. О быте, праздниках, горестях и радостях. О людях, которых я помню и люблю.

Начну я с воспоминаний моей мамы.


«Это разве посёлок?»



Моя мама, Анна Сидорова, оказалась в Сырневе в 1974 году. Её глазами мы увидим посёлок того периода.

— Моя мать работала в магазине в Сырневе, — рассказывает мама. — Она договорилась с начальником цеха, Алексеем Генриховичем Стуловым, что он мне даст комнату и я пойду работать в цех. Вот так я и попала в Сырнево.

До этого я жила в хорошем посёлке городского типа, где были в основном четырёхэтажки. Почти город, густонаселённый посёлок. А сюда приехала — трущобы одни. Это меня поразило.

Зашли в ВИКовский дом, где мне дали комнатку. Окна выходили на южную сторону. Комната большая. Но, естественно, никаких удобств. Печку топить надо, воду носить с колонки, туалет на улице.

Прошла неделя-другая, я уже привыкла и вышла на работу.

Я слушаю маму и представляю её — молодую женщину, которая приехала в незнакомое место, в старый барак с печкой, без удобств и привычных городских развлечений. Но она не сдалась. Пошла работать на станок. И осталась здесь на двадцать лет.


Афанасьич и девчонки из Башкирии


— Пришла ученицей, — продолжает мама. — Учитель — Виталий Афанасьевич Лазарев. Мы его Афанасьичем звали. Он же был наладчиком на нашем участке. В цехе было несколько участков: фрезерный, револьверный, токарный, слесарка, промывка, ОТК, кладовки инструментальные. Наставник у меня был спокойный, не ругался. Сломаю резец, иду к нему, а он посмотрит и говорит: «Фиговому танцору всё время что-то мешается…"

Ну, ничего, я стала работать. Нужно было уметь читать чертежи, разбираться в формах деталей. Я-то молодая была, а женщины, которые до этого ткачихами работали на фабрике, — мучились. Их посылали на курсы в ЗОМЗ. Там им лекции читали, объясняли. Всё бы ничего, но большинство бывших ткачих были безграмотными. Вот у моей свекрови только полтора класса образования, у тёти Вали Попковой, наверное, и того меньше.

Мария Васильевна Лазарева рассказывала, как они пишут в тетрадях на этих лекциях, а некоторые не успевают. Спрашивают друг у друга, заглядывают в записи. Мария Васильевна говорит: «Я то Мане Сидоровой попишу, то Вале Попковой. И сама себе уже не успеваю записывать. Маня написала что-то, не расслышала, не успела, потом вместо слова "резьба" "резня" написала. Трудно было очень им».

Я слушаю это и думаю: вот она, цена прогресса. Женщины, которые всю жизнь пряли нитки, вдруг должны были освоить токарный станок. Читать чертежи. Разбираться в допусках и резьбах. И они осваивали. Плакали, но осваивали.

Я вспоминаю, как однажды бабушка мне рассказывала: когда их только поставили к токарным станкам, она плакала — сильно переживала. Вдруг сделает что-то не так, а у солдата парашют не раскроется в армии? Просила мастера дать ей детали, от которых бы не зависела жизнь человека.

Я думаю об этом часто. О том, как простая женщина, напуганная новой техникой, думала не о себе, а о каком-то незнакомом солдате, который будет прыгать с парашютом. Это ли не настоящая ответственность? Это ли не тот самый «человеческий фактор», о котором любят говорить инженеры?

Но жизнь продолжалась. Люди учились, осваивали новые профессии. Происходил активный обмен опытом. Мама вспоминает, как к ним в цех приехали девчонки из Башкирии. Из города Салавата — там тоже оптико-механический завод был. Резеда, Фарида, Роза, Гуля.

- Я с ними сдружилась. Весёлые, добродушные, очень гостеприимные. Как пели, как плясали! Жаль, что недолго у нас были в Сырневе. У Розы любовь вспыхнула. Её любил парень один из Пальчина. И она его очень полюбила. А родители Розы сказали: не пустят на порог. Они мусульмане, вера не позволяет. Так и не сложилась у них пара. Уехала она домой и долго потом мне писала. Присылала пряжу, а однажды даже белый платок-паутинку. Я его носила, наверное, сто лет.

Хорошие девчонки были! Столько лет прошло, а я помню их.

Интересно, где она теперь, эта Роза? Помнит ли Сырнево? Помнит ли того парня из Пальчина? Или время стёрло всё, оставив только белую паутинку платка?


Люди цеха и «Каляевка»


- В Сырневе тогда работало очень много людей. Цех гудел. Молодёжь приходила, весело было. Сейчас такого уже нет.

В то время в столовую цеховую возил обеды на большой такой машине — «Колуне» — Мордвенков Толя. И он всё время называл наше место «ущельем ведьм» или «Каляевкой». Потому что одни, говорит, увечные живут. Тётя Надя Евлентьева — хромая. Тётя Шура Жирихина на складе — нога не гнулась. Солнцев Василий Иванович с протезом был, на войне ногу потерял. Кроме них была и местная пьянь — один другого краше. Вот и звал — Каляевкой.

На самом деле Каляевка — реальное место в Сергиево-Посадском районе, где с 1927 года был Дом инвалидов труда. Но Мордвенков имел в виду не это. Он просто видел в Сырневе увечных, хромых, пьяниц — и всех, кого можно было бы «исправлять». Вот и звал.

Но были и другие. Те, кого я помню с теплотой.

Хочу сказать про Шеренкову Нину Михайловну. Очень отзывчивая женщина, всегда поможет. Заболеешь — придёшь к ним. И девочки - её дочери — и давление измерят, и помощь окажут. Когда у тёти Нины появилась машинка стиральная, а у нас ещё не было - она давала стирать на своей.

Мария Васильевна Лазарева — всем помогала, всех больных навещала. Можно было прийти в тяжёлую минуту - всегда выслушает, всегда поможет советом или делом.

Была у нас ещё тётя Шура Игнатьева, по прозвищу Семнатка. Она добрая была очень, улыбчивая такая, никогда не ругалась ни с кем. Лечила от хвори — своими заговорами, отговаривала сглазы. Бросит уголёк в стакан - прочитает какие-то молитвы. Смотришь - полегчало человеку.

Тётя Тоня Гожева — тоже очень хорошая женщина. Оптимистичная, работящая, никого никогда не осуждала.

Тётя Маруся Школина — очень добродушная бабушка была. Я иду к свекрови своей, а она с балкончика мне: «Ань, иди, я клубнички нарвала. Сейчас чайку попьём. У меня и бутылочка красненького винца есть. Иди!"

А ещё была забавная история про Штирлица. После фильма «Семнадцать мгновений весны» некоторые бабушки нашего посёлка и окрестных деревень влюбились в Вячеслава Тихонова. «Нам только Штирлица!» — говорили они. А в это время к ним, судя по всему, неровно дышали некоторые одинокие мужчины. Но бабули и слышать не хотели о «простых». А у нас из Загорска ездил наладчик — Юрий Живоракин. Однажды он услышал их слова о Штирлице, стоит и говорит: «Пятки очистите сначала!» Они же босиком ходили летом по огороду, по двору. Пятки растрескивались, темнели. Вот он и спустил размечтавшихся пенсионерок на землю.

Я смеюсь, когда мама это рассказывает. Но потом думаю: а ведь эти бабушки, влюблённые в Штирлица, — это те же женщины, которые плакали над чертежами. Которые боялись сделать деталь для парашюта. Они умели мечтать. Умели любить. И это прекрасно.


Вечера на ВИКовском


Молодёжи в ту пору было много. Излюбленным местом посиделок, помимо полянки в осиннике, за домом (тогда трёхэтажка ещё только-только строилась), было, конечно же, крыльцо ВИКовского дома. Там собирались, чтобы посмеяться, обсудить предстоящие события, попеть песни под гитару, потравить анекдоты. Иногда именно здесь зрели самые невероятные в своей хулиганской нелепости идеи.

О таком случае вспоминает мама:

— Я тогда жила в ВИКовском. И зимой на крыльце не посидишь особо. Поэтому иногда ко мне в комнату приходила молодёжь местная, с которой я общалась — Натаха Войнова, Тамара Гожева, Вовка Войнов, ещё кто-то. И как-то раз Вовка Войнов украл курицу у Веры Цепковой. Просто так — из желания похулиганить. А где её варить? Не дома же. Пришли ко мне. Я тогда одна жила. Щипали по очереди эту курицу. Потом долго варили на плитке. Время уже спать — второй час ночи. «Давайте жрать!» — Вовка говорит. А курица старая, наверное, ровесница Веры Цепковой. Ни мяса, ни навару — жилы одни да кости. Ну, куснули по разу, жевали-жевали, так и выкинули. А хозяйка курицы, Вера Цепкова, ругалась всё время с Маманей (Верой Мартьяновой). Цепкова подумала, что это она курицу украла. С утра как давай с ней ругаться! На Маманечку подумала. Вот грех-то какой! Маманечку бедную без вины обвинили.

Вечерами на крыльце собиралась не только молодёжь, но и семейные пары. Там прятались от своих жён подвыпившие и подгулявшие мужики. Сидят, самогоночку купят у кого-нибудь, выпивают, поговаривают.


В то время мужики сильно пили. И парни, и мужики, и старики. Да что и говорить, бабы тоже поддавали. Почти в каждой семье гнали самогонку. Старухи особенно этим промышляли. Кто-то самогоном подторговывал, кто-то спиртом. Спаивали молодёжь. Были у нас такие в Сырневе люди.

А когда пьяницам негде было достать выпивку, они приходили в медпункт, к медичке нашей. Скупят у неё все настойки на спирту - боярышник, пустырник, валерьянка - и пьют. Зато спокойные все ходили потом. А Рыбак или Папаня (Николай Иванович Мартьянов) пошёл дальше всех в изобретательности. Он скупал клей БФ, встряхивал его долго. Спирт отсекался. Он его выпивал, а клейкая масса служила ему для разнообразных розыгрышей (скатает из неё нечто вроде экскремента, положит рядом с собой в переполненном автобусе на сиденье - никто не садится с ним).

Бывало, Серёга Капралов из Сырнева верхнего придёт и принесёт свежайших анекдотов. Рассказывает-рассказывает — рот не закрывается. И смеётся сам над ними.

Комиссар Сашка выйдет на крыльцо. Пошлый такой мужик был. Начинает шутками своими и похабствами народ смешить: то к пьяной старухе, спящей в липках в гамаке, приставать прилюдно начинает, то с кем-нибудь вступает в словесную перебранку.

Юра Леонов придёт на крыльцо с гитарой или брат его, Лёнюшка. У Лёшки голос очень красивый был. Пел он хорошо. Иногда и мать их, Дунюшка, выйдет на крыльцо, повяжет ленточку на голову и сидит молча, слушает.

Я представляю эти вечера. Летний закат, липы гудят пчёлами, на крыльце — молодые и не очень, гитара, смех, анекдоты. Простая жизнь. Но какая-то настоящая. Не по телефону, не в мессенджере — глаза в глаза, плечо к плечу.


Праздники


Новый год чаще всего справляли по домам. Готовили шубу, оливье, картошку с тушёнкой, рыбку красную, курицу жарили. Доставали из погребов соления разные. Во время застолья смотрели «Голубой огонёк». Заснём — проснёмся, а он всё идёт.

— Но как-то раз я застала празднование Нового года в клубе, — вспоминает мама. — Сказали приходить со своей посудой. Деньги собирали тогда только на застолье. Долго протапливали помещение клуба. Столы ставили буквой П. Танцевали посередине. Хорошо, весело было.

Местком или профком цеха каждый месяц выделял автобус для поездки в Москву — на культурную программу. Ездили в театр имени Гоголя на «Много шума из ничего». Театрик маленький совсем. Спектакль посмотрим — и по магазинам. Голодное время было — часовые очереди выстаивали за колбасой, за мясом. Накупим всего, мужички винца возьмут — два часа домой в автобусе навеселе едут.

В «Ромэн» ездили, цыганский театр. Очень всем понравилось. А однажды нам неожиданно выдали билеты в Лужники — на рок-концерт. Группа какая-то в те времена очень знаменитая была, но очень шумная, громкая. А нам с отцом достались места около усилителей. Мы с ним посидели немного, не выдержали, вышли. Уже сил не было. А Настя Герасимова (старая бабушка) весь концерт прослушала. Правда, уши у неё сильно заложило потом. Но не ушла.

Летом мы плавали на теплоходе в Серебряный Бор. Там такое красивое песчаное место, островок. Кругом сосенки. Музыка — духовой оркестр играл. Мы с тётей Марусей Лазаревой вальс танцевали. Отдыхали хорошо.

А ещё был случай, который мама вспоминает со смехом. Однажды к нам в сельский клуб приехала филармония из Струнино. Раньше часто приезжали они. Рабочие после пяти уже уставшие, закупившиеся на выходные продуктами — с сумками. А начальник заставил их всех идти в клуб — слушать концерт. Бабульки усталые. Сели они на последний ряд. Сумки рядом поставили — здоровенные. Ну и решили выпить. Купили "Портвейна" перед культурной программой. Выпили. А на сцене всё поют — романсы разные, один заунывнее другого. Наши бабульки слушали-слушали, им так это надоело. А уйти нельзя. И тут они запели популярную в то время песню - «Один раз в год сады цветут»... И сорвали концерт.

Я смеюсь. Но потом думаю: это же тоже история. Уставшие женщины, которые весь день работали, тащили сумки, хотели просто посидеть. А их заставили слушать романсы. Они и спели своё. Может, не по правилам. Но по-человечески.


Быт и выживание


Посередине деревни стоял старый деревянный магазин. Хлеб возили через день: понедельник, среда, пятница. Начальник цеха давал машину, ездили за товаром. Ассортимент в сельском магазине небольшой. Холодильник стоял, но он не работал, никто его не ремонтировал. Заявки пишешь — без толку. Приходили из Сырнева пенсионеры и рабочие — за хлебом, за продуктами.

Был среди них Сергей Васильевич Герасимов. Он ещё в царской армии, наверное, служил. Приходил он в магазин. Очень много мог рассказать, очень много интересного. Он умел лечить людей - водой и молитвой.

Моя мама рассказывает две истории:

- Я видела однажды, как он лечил. У матери моей был большой синяк под глазом — папа "постарался" по пьяни. А ей неудобно на людях. Сергей Васильевич отвёл её на угол магазина. Взял бутылку воды простой. Что-то пошептал, отпил, пошептал, помазал. На следующий день она встала — никакого синяка. Как будто и не было.

- У тебя был ужасный диатез. Корка чёрная на щеках. Он принёс воду — из обычного колодца. Мочим тебе ватой — и прямо на глазах болячка трескается, корка отваливается. А под ней - кожица розовая. Добрый, хороший старик был. Царство ему Небесное.

Его брат, Михаил Васильевич Герасимов, — "подпольщик". Очень набожный был. От войны прятался в подполе. За это его осудили. Сидел в Архангельской области. Хоть и осудили его, долго сидел в тюрьме, но не озлобился. Придёт в магазин — смиренный, молчаливый старичок.

Я думаю об этих людях. Сергей Васильевич, лечивший молитвой. Его брат, прошедший лагеря, но не озлобившийся. Это тоже Сырнево. Не только «Каляевка». Но и настоящие праведники.


Тяжёлые времена


Сельский магазин не мог обеспечить всеми необходимыми продуктами в конце 70-х - начале 80-х. Поэтому за продуктами ездили и в Москву, и в Дмитров, и в Загорск, и в Реммаш. Работникам завода привозили иногда колбасу, мясо. Но какие очереди надо было выстоять! И давали только по килограмму.

Мама продолжает свой рассказ:

- Мужики из Сырнева ездили после работы в Реммаш обычно. Пока едут обратно, бутылочку купят, выпьют. Отец твой с рюкзаком всегда ездил. В целости привозил. Помято, но в целости. Серёга Гожев тоже. Правда, как-то ботинок потерял в горе Каменской. Тамара на следующий день искать ходила.

Ещё отец ездил с Толей Борисовым сдавать стеклотару. Наберут майонезных банок, поллитровых, бутылок, намоют, погрузят в мотоцикл и везут куда-то под Дмитров. Далеко, но это было дополнительным заработком - на маленькие мужские радости, - посмеивается мама.

Слушая эти истории, я понимаю, что в те времена люди всё-таки не выживали, а жили, несмотря на сложности. Не унывали.


Детский взгляд на 70-е в Сырневе


Пока взрослые переживали закрытие фабрики и осваивали новые профессии, дети жили своей жизнью. Моя подруга, Татьяна Борисова, родилась в Сырневе в 1976 году. Для неё конец семидесятых — это мир, в котором у каждого был свой домик, своя сказка, свой хлеб. Поэтому мне хочется, чтобы рассказ о моём любимом посёлке не заканчивался бытовыми зарисовками, а плавно переводил к моему детству.

— Мы жили в бараке, который потом телятником стал, — рассказывает Таня. — Наша комната была самой крайней — к лесу, к карьеру ближе всего. Это была всего одна комната — как у всех. Кухня, печка, какой-то предбанник небольшой. Помню, у меня там стоял деревянный столик, под хохлому расписанный. Он у меня и до сих пор есть, на балконе стоит. Ему уже практически пятьдесят лет, и он в очень неплохом состоянии.

Жили хорошо по тем временам. Детство — оно всегда хорошее.

Отец построил мне домик деревянный. Девчонкам же интересно — в домики играть, кукол посадить. Качели повесил. Там я проводила много времени.

Огород у нас был — сажали всякую зеленушку, мелочь, картошку на нижнем огороде у реки. Отец кроликов держал — сарай был рядом.

Когда мне было года четыре, отец устроился работать в Реммаш. Стал туда ездить. И мы с мамкой иногда вечером встречали его по Каменской дороге.

Я очень любила хлеб. У нас такой не продавался — белый, рассыпчатый, вкусный, сладковатый. Он чем-то по вкусу куличи напоминает, но только не такой плотный, а более воздушный. И ещё помню: он в такую белую бумагу был обёрнут — с каким-то розовым то ли рисунком, то ли надписью. Обожала этот хлеб.

Мы шли домой, мамка клубнику толкла с сахаром и молоком. А я ела плохо раньше , но с этим хлебом сразу как замну целую тарелку родителям на радость.

Зимой сугробы наметало. У меня была цигейковая шубка, шапочка, лопатки всякие — я сугробы разметала. Делать было нечего — копала сугробы.

Раньше родители работали, а садика не было у нас ещё. Поэтому со мной сначала сидела дальняя родственница, потом бабушка Поля. А когда я постарше стала - дед Петя и баба Аня.

Я почему-то всегда любила, когда дедушка приходил. Родители уходили рано — цех, по-моему, с семи или с восьми работал. Я ещё сплю. А часам к восьми-девяти приходили либо дед, либо бабуля. С бабулей как-то не очень — она характерная. А когда дед приходил — я очень радовалась: «О, дедуля, пойдём туда, пойдём сюда!»

Меня потом спрашивали: «Танюха, а ты кого больше любишь — маму или папу?» Я говорю: «Дедушку». Причём на полном серьёзе. Думаю: ну какой странный вопрос — дедушку, конечно, люблю больше!

Дед у меня мировой был. По тем временам очень грамотный — семилетку закончил. Он очень любил читать. Когда я подросла и уже жила в Реммаше, то приезжала на каникулы. И вот он всегда говорил: «Танюшка — не Танюша, а именно Танюшка, — привези мне какую-нибудь книжку, журнал, я хоть почитаю».

Дедушка Петя был знатным сказочником. Даже когда мне уже было лет десять-двенадцать, я всё равно просила: «Дед, расскажи сказку». А он: «Да уже большая. Какие сказки?» — «Ну расскажи». Он много читал и мог одну и ту же сказку каждый раз рассказывать по-разному. Или две сказки совместить, или сказку с реальной историей — и получалось совершенно другое произведение. Мне всегда было очень интересно. Уже взрослая деваха — там лет двенадцать, уже женихи должны быть скоро, — а я всё: «Дед, расскажи сказку».

У него проблемы с ногами были — с сосудами, скорее всего. К старости с палочкой всё время ходил. Но тем не менее, когда помню, он и на речку со мной шёл — на карьер, покупаться, одну не отпустишь. И на рыбалку я с ним ходила — он меня к рыбалке пристрастил. Он умер за неделю до моего тринадцатилетия. Инсульт.

Я слушаю Таню и думаю: вот оно, детство. Домик, качели, хлеб из Реммаша, дедушка со сказками. Это тоже Сырнево. Не только цех и станки. Но и эти тихие радости. Эти простые вещи. Которые мы, дети восьмидесятых, тоже помним. Только у нас уже был трёхэтажный дом. А у Тани — барак. Но детство — оно одинаковое. Счастливое.


Заключение


Так заканчивались семидесятые. Посёлок пережил закрытие фабрики, но не умер. Он научился жить по-новому: точить детали вместо прядения ниток, ходить в театр вместо фабричных смен, радоваться редким праздникам и держаться друг за друга.

Бывшие ткачихи стали токарями. Плакали над чертежами, но осваивали. Их дочери влюблялись в Штирлица и мечтали о лучшей жизни. Их сыновья пели под гитару на крыльце ВИКовского и воровали кур у соседок. Кто-то уехал. Кто-то остался. Но все они — и уехавшие, и оставшиеся — были частью одного мира. Мира, который назывался Сырнево.

Я слушаю рассказы мамы и Тани, и понимаю: это было время, которое уже не вернуть. Но оно осталось в нас. В наших генах, в нашей памяти, в наших привычках. Мы — дети Сырнева. Даже те, кто родился позже. Даже те, кто уехал.

Но главное было впереди. В 1982 году наконец-то достроили наш трёхэтажный дом. В него въехали новые семьи. В том числе, и моя. С этого дома начинается следующая глава — глава о моём детстве. О времени, когда Сырнево было для меня целым миром. О восьмидесятых.

Продолжение следует