Суд Соломона

Над городом солнце всходило, как острый клинок,
И зной растекался по улицам медленным ядом.
А в царских покоях прохладный темнел потолок,
И сумрак был полон шафраном, смолою и ладаном.

Там пряная тишь разгоралась невидимым огнём,
Там мускус с корицей сплетались в густые узоры.
И воздух казался таким неподвижным и плотным,
Что нож рассекал бы его, словно тяжкие шторы.

Соломон восседал, и корона сжимала виски —
Не золотом: бременем тысяч незримых судеб.
Он слышал не плач, не угрозы, не шёпот тоски,
А гул городов, приходивших к нему на рассуд.

Ввели двух женщин. В глазах их застыла беда,
На выцветших тканях — дорожная пыль и усталость.
Одна повторяла, как буря: «Он мой! Навсегда!»
Другая молчала — и в этом молчанье терялась.

«Несите мне меч», — произнёс он без гнева и зла,
Негромко, как камень, упавший на дно водоёма.
И тишина по колоннам внезапно стекла,
И каждый почувствовал: прежнего больше не будет.

Та, что кричала, сказала: «Исполни свой суд.
Пусть каждой достанется доля — и спор наш угаснет».
Другая упала к ногам: «Я его отдаю!
Пусть только живёт. Пусть смеётся. Пусть будет он счастлив.

Нет, не губите! Пускай его матерью станет она.
Я вынесу всё — только б сердце его не остыло.
Не нужно победы, оплаченной жизнью сполна.
Мне нужно одно: чтобы солнце над ним ещё было».

И царь разглядел, где таилась живая любовь:
В отказе от права, в готовности счастьем расстаться,
В решимости молча принять и разлуку, и боль,
Но жизнь уберечь — и за мнимую правду не драться.

«Отдайте ей сына», — сказал Соломон. И тогда
По мрамору тень проскользнула, как вздох облегченья.
Не сила рождает из смертного правый судья,
А дар различать за словами любовь и спасенье.

Мудрость не в том, чтобы властью карать и разить,
Не в блеске короны, не в грозно поднятом мече,
А в том, чтобы правду сквозь яростный крик различить
И сердце живое увидеть в безмолвной мольбе.

Корона всё так же тяжёлой была на висках,
И пряности плыли, сплетаясь в таинственный дым.
Но бремя державы вдруг стало чуть легче в руках:
Он жизнь сохранил — и остался пред нею живым.

Снаружи шумел пёстрый рынок, звенели гроши,
Пылали плоды, и горячие спорили чаши.
А в зале, где правда коснулась людской души,
Остались лишь ладан, молчание — и плач настоящий.