И день прошёл и день грядёт. 3-3

3.


Агнесса вела машину, слушая Сафрона, а он с сияющими глазами, периодически поворачиваясь к ней, увлечённо рассказывал о новостях за прошедшую неделю их затворничества. О визите Захара, новостях из Баку, о том, как подрос маленький Сафрон, о будущем дне рождения Тамары Мурадовны и Голубятникова старшего, о желании Клавдии Дмитриевны видеть её и Захара. Смеясь, говорил о том, что ей с Захаром придётся выдержать суровое испытание на тесты проницательного психолога и душеведа в её лице, а она решит, достойны ли она с Захаром чести находиться рядом с его величеством.
 
  Маневрируя в плотном потоке машин, Агнесса неожиданно поймала себя на мысли о том, что напряжена и слушает его в пол уха. Какая-то тёмная мысль тягостно, беспокойной пчелой зудела в голове, а благостное настроение улетучивалось. Попытка осмыслить этот неожиданный перепад настроения ни к чему не привела. Ответа она не находила, а внутреннее напряжение продолжало нарастать. Тягостное состояние подвешаности, раздвоенности на общение с Сафроном и болезненное ожидание ответа на не оставляющую её ускользающую мысль, не оставило её и в шумном супермаркете.
 
  Сафрон наконец заметил эту перемену в ней, остановился, взял её руки в свои, заглядывая в глаза, спросил встревожено: «Нессочка, любовь моя, что с тобой? Ты побледнела, глаза потемнели, тебе нехорошо?» Вздрогнув, она принуждённо рассмеялась: «Сама не пойму, что на меня накатило. Всё нормально, нормально, это какие-то остатки прежней меня, неизжитой, из чёрной дыры памяти просочились. Такое ещё, наверное, не раз со мной будет происходить. Не обращай внимания, всё хорошо, дорогой мой, я теперь новая, я счастливая, я любимая, и быстро привыкаю к этому статусу». Сафрон покачал головой: «Не пугай меня».

  На время они разошлись. Он пошёл в овощной отдел, она — в бакалейный. Телефонный звонок так её испугал, что заколотилось сердце, задрожали руки и она не сразу ответила. Телефон звонил. Ожидая непременно дурных вестей, она ответила.  Запинаясь, Таня быстро протараторила, что минутой позже их ухода с Софроном из салона, явился Аркадий. Был недолго, поинтересовался её здоровьем, а уходя, просил передать привет с пожеланиями здравия. Тут она замялась, а Агнесса нервно подогнала её: «Ну, не тяни же! Что за манера у тебя откладывать суть на потом? Не затем же ты мне звонишь, чтобы сообщить только это. Что ещё?» — «Агнесса Станиславовна… уходя, он странно рассмеялся, и добавил: «Чуть не забыл, по случаю передай от меня привет и её восточному другу», — пролепетала Таня полушёпотом, будто сообщала секрет и замолчала.

  Агнесса с телефоном у уха на миг онемела, а в голове проявился ответ: «Привет, интуиция! Так вот откуда эта моя оглядка и внезапная тревога! Вот кто прожёг мне спину жгучим лазерным лучом, заставив обернуться! Конечно же, конечно, он не мог такой картины маслом перенести, вскипел при виде нас счастливых, идущих рука об руку. Представляю, что происходило в его гордой и ревнивой голове в этот миг!» Она всё ещё держала телефон у уха, Таня кашлянула, вздрогнув, она пришла в себя: «Ладно, Танюша, до завтра. Спасибо, я тебя поняла».

  Она стояла у полок с кофе, забыв вдруг, зачем сюда пришла. «Ему было больно! Очень! Лживая, подлая, холодная обманщица Агнесса, его Агнесса, весёлая, сияющая от счастья рядом со счастливым Сафроном! Ему было больно, больно, а боль эта ушла в мощный выплеск энергии колючим лазерным лучом в мою спину! — ознобливо думалось ей. — Он благороден, но и горд, очень горд и любит меня тяжёлой, больной любовью.

  Вынести такой страшный и болезненный удар! Могу представить его состояние, обычно сдержанного на людях, корректного в общении, почти не выходящего из себя. Он всё держит в себе, бровью не поведёт в сложных ситуациях. Те, кто его не знают, так как его знаю я, всегда восхищались его манерой общения, и сейчас…сейчас он должен был, распадаясь на атомы, остаться верным себе, собраться в кулак и остаться прежним Аркадием. Но что-то новое было, чужое в его сегодняшнем поведении, что-то такое неприятное, чего я раньше никогда за ним не замечала, что резануло ухо, что?..»

  Механически, сонно, она взяла с полки пачку кофе в зёрнах, стала читать аннотацию. Буквы разбегались в стороны, а поисковик в голове мучительно пытался найти это, как ей думалось, новое качество Аркадия. Прокрутив в голове Танино сообщение, она задала себе вопрос: «Что же не так?» Ответ явился: прежний Аркадий должен был, скрипнув зубами, уйти со своей гордой улыбкой и не входить в салон. Уйти сразу, после того, как нас увидел (тогда бы это был он!) это был бы его стиль, стиль гордого Аркадия, но он зашёл в салон! Боже! Он решил уколоть меня через Таню, зная, что она непременно это мне передаст! Хотел мне сообщить, что видел нас, язвительно передал привет сопернику победителю! Я совершила ошибку, обязана была с ним поговорить, но как, Господи, как! Как говорить с ним, гордым, после всего?»


  Она ненадолго задумалась, а в голову пришёл прозаический вывод: «Да, да, стремление зло уколоть! Вот что было не его, что выглядит совсем по-бабьи, — так любят мстительно язвить женщины нелюбимой подруге, узнав какую-нибудь её тайну. Это совсем не Аркадий, не Аркадий, которого я знала! Я должна была ему всё рассказать сразу, ему первому. Папа… он всегда советовал мне не тянуть с объяснением своих поступков перед друзьями и недругами, никогда не увиливать от правды и не задумываться о последствиях. Честное признание — лучший метод в таких случаях, говорил он. Если твой поступок шёл от сердца, если оно вело тебя, то друг рано или поздно это поймёт, а недруг покажет себя настоящего. Нужно было сразу ему всё объяснить, но ты струсила. Господи, но это всё равно было бы для него ударом! Большинство мужчин эгоисты и собственники, даже тогда, когда они расстаются с женщиной, они ревнуют их к новым избранникам, могут даже вдруг ощутить чувство попранного достоинства, обиду, отчего и к мести могут прийти, в романах европейских писателей столько таких сюжетов. Сможет ли Аркадий забыть всё, простить и искренне пожелать мне счастья? Боже мой, ведь где обида и гордыня, там и самое влажное место для произрастания мести! Гордый, но благородный человек, носящий в себе обиду, может, конечно, пожелать счастья, тому другому, от кого ему нанесена обида, но ведь он и прекрасно понимает (а уж Аркадий-то, Аркадий!), что от его благородства ему никакого прока нет. Такое прощение в большинстве случаев фальшиво, притянуто за уши. Мне страшно… страшно становится! Меня, может быть, он и пожалеет, но Сафрона… не захочет ли новый Аркадий, так сказать, попробовать восстановить справедливость, чтобы сделать нам больно, разрушить наше счастье? Сафрон, Сафрон, боже мой, боже мой, мальчик мой, мой чистый, доверчивый, он же ни о чём таком не думает, он людей любит, никого не может обидеть! Погоди, погоди, Агнесса, погоди, прекрати себя накачивать, ничего такого не будет! Аркадий благороден, ты его хорошо знаешь, он не может сделать человеку больно. Господи, ну, откуда у тебя такие бедовые мысли? Откуда эти мысли? Святая Агнесса, моя заступница, защити нас с Сафроном, не позволь никому разрушить наше счастье!»

   — Миленькая, не плохо ли вам, вы так бледны? — тронула её за плечо старушка. Вздрогнув, она очнулась, растерянно улыбаясь: «Нет, нет, всё хорошо». Ничего не взяв с полок бакалейного отдела, почти бегом, она бросилась в овощной отдел, наскочила на Сафрона деловито выбирающего баклажаны и обняла. От неожиданности он уронил пакет с овощами на пол, а она, сжав его руки, притянула к себе, срывающимся голосом проговорив: «Сафрон, Сафрон, я тебя никому не отдам, родной мой, никому, никогда!» — Нессочка! Любовь моя, что с тобой? — он прижал её к себе, заглядывая в глаза и целуя. — Ты белая, как полотно! Тебе плохо?»
 
  Пожилая женщина за его спиной, прокурено хохотнула: «Оригинально! Рандеву в овощном отделе. Вашей подруге хорошо, молодой человек, надо же, приспичило влюблённым миловаться. Дайте мне баклажан выбрать, молодые люди».
Не размыкая объятий, Сафрон сделал шаг в сторону, шепча: «Успокойся, успокойся, милая, давай выйдем на воздух, я вызову Скорую». Думая: «Не стоит ему говорить о моих мыслях, — Агнесса прижалась к нему, — знаешь, милый, мне вдруг ни с того, ни с сего страшно стало. Я подумала, что не;что или не;кто может нас разлучить, сломать наше счастье». Сафрон побледнел: «О чём ты? Чтобы отнять тебя у меня это не;кто или не;что, должно меня убить, любовь моя, а я…я никому не позволю обидеть тебя».
 

  И столько решимости и твёрдости было в его голосе, что Агнесса успокоилась и сжала его руки: «Прости, прости, я глупая, мне мысли глупые в голову иногда лезут. Я чего-то испугалась, но всё, всё, — я успокоилась. Пойдём к кассе, хочу быстрей оказаться дома. Мы отпразднуем наш юбилей, сегодня девятый день, как мы вместе. Для меня теперь каждый день с тобой юбилей новой жизни».
Они шли к кассе, обнявшись.

  Из толпы покупателей рыбой вынырнул развязно улыбаясь и озираясь, худоватый человечек лет пятидесяти в майке с надписью «СССР». Как-то легко, мягко и непринуждённо он проник в зазор между Сафроном и покупателем за ним, деликатно сказав тому: «Пардон, коллега, я с этой парой», и аккуратно положил в их тележку полную снеди и напитков бутылку дешёвой водки.
 

  Сафрон удивлённо смотрел на улыбающегося с независимым видом человечка, Агнесса повернулась. На мгновенье замешкалась, но увидев непрезентабельную бутылку водки в тележке, и окинув взглядом лучезарно улыбающегося мужчину, весело рассмеялась:
 — Тяжела ноша, сэр?
 — Как вы глубоко проницательны, миледи! — неожиданно поставленным баритоном выдал мужчина, озорно и молодо блеснув глазами, оголяя частокол щербатого чёрного рта: — Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины.
Сафрон с Агнессой переглянулись, не сдержавшись, расхохотались, а Агнесса весело сказала:
 — С попутчиком, читавшим великого флорентинца, любой путь становится правым и лёгким.


  Человечек усердно помогал Сафрону выкладывать товар на ленту. Когда отошли от кассы, Агнесса уложила ему в пакет нарезку колбасы, багет, его бутылку и связку бананов, на что он с достоинством, сделал полупоклон:
 — Да не пройдёт ваша красота и доброта, миледи.


  Они шли к машине, смеялись, обсуждая встречу с комбинатором-оригиналом. Сафрон говорил, что этот человек напоминает ему живого неунывающего острослова Сэма Уэллера из «Посмертных записок Пиквикского клуба». Агнесса спокойно и с иронией восприняла этот инцидент: «Очаровательная развязность — живы кадры питерского городского колорита, я с ним успела близко познакомиться. Сообразительный сэр и позабавил и расстроил. И знаешь что? Он хороший психолог. Конечно, полная тележка товара давала ему гипотетический шанс получить бонусом свою драгоценную бутылку, но не только это вдохновило его на эту акцию: он прекрасно просёк, что мы счастливые люди, а счастливый человек добр, мой мальчик. Согласись, это же так приятно, когда люди замечают счастливых людей?»

  Сафрон рассмеялся.
 — Твой выбор спутника, кажется, не одобрил, на меня он смотрел довольно ревниво, неодобрительно и с завистью, пожалуй.
 — Мужчина всегда остаётся мужчиной, — рассмеялась и Агнесса.
 
  В машине она продолжила:
 — Знаешь, Сафрон, этот мужичок, выживший осколочек отвратительной советской системы образования, один из миллиона ленинградцев, не прошедших испытание под колёсами бездушной рыночной машины. Конечно, он мог начальную фразу из «Божественной комедии» Данте просто зазубрить, чтобы блеснуть эрудицией, рисануться, произвести эффект. Уверена, у него имеется приличный набор классических фраз на все случаи жизни, но в самой читающей стране он вполне мог и прочесть всю книгу, или услышать по обычному проводному радио, отраде слабовидящих. За завтраком советский человек слушал прекрасную музыку, великолепных чтецов. Но я не уверена, нет, точно знаю, что нынешняя школота, да и большинство студентов ВУЗов не смогут столько складных русских слов одним махом сказать, как этот мужичок из прошлого, а уж понять смысл сказанного для многих будет неразрешимой задачей. Недавно я смотрела прикольный опрос студентов на улице. Вопрос был простой и издевательский: в каком городе жили Бременские музыканты? Правильно ответили двое из пятнадцати, кажется. Возможно остальные не смотрели мультик и не читали, но ведь в самом вопросе была отгадка. Аллё, гараж, куда делось ассоциативное мышление? Кроссворды, которые щёлкали, как орехи компании граждан на Питерских скамейках, для большинства продвинутых недорослей теперь равны теореме Пуанкаре. Однажды школьницей я сидела на одной скамейке с тремя такими знатоками и одним ухом слушала их. Вопрос был — автор «Симфонии тысячи». Два голоса заявили раздражённо в унисон: «Ну, Малер, конечно, что за кроссворды детские пошли». Телефон, а не книга и радио, милый друг, молодёжи, нашёл, прочёл и забыл, вот проблема. Слышал о хихикомо;ри в Японии?
 

  — Ушедшие из мира. Добровольные сидельцы у компьютера, — кивнул Сафрон. — На моей родине и в мире похожая ситуация. Бо;льшую часть молодёжи с телефонами, в которых весь мир, не особо волнуют широкие знания, это как и везде участь тех, кто работает над собой и корпит над книгами. Таких людей ещё немало, но это, как говорили в советские времена — культурная прослойка. Но, Нессочка, таких Сэмов Уиллеров, как этот мужичок в супермаркете, невозможно увидеть в современном Баку. Люди-приставалы там большая редкость, пить, конечно, мужчины пьют, но открытое пьянство осуждается. Я совсем мало ещё прожил в Питере, но успел заметить, как выходящие из метро достают из сумок, карманов, бутылки, по всему, со спиртными напитками и прикладываются к ним без стеснения, среди них и женщины, почти все дети курят, ходят по центральным улицам с банками и матерятся громко. У нас непременно нашёлся бы человек, осадивший таких деток, слово старших у нас уважаемо…


  Агнесса ласково глянула на него, рассмеялась.
 — Без обиды, родной, ваши праведные гости с Востока, пожив в либерально-демократической России, волей-неволей начинают воспринимать мир вокруг себя, как норму, данность места, и не мудрствуя лукаво, заключают сепаратный мир с Аллахом на время пребывания вдали от солнечной родины. А винопитие — историческое Петровское наследие, а климат способствуют этому. Большие города ломают людей, помнишь, в фильме «Брат», «немец» говорит Даниле: «Город, город — страшная сила. А чем больше город, тем он сильнее. Он засасывает». В России, дорогой, говорил поэт, нужно жить долго, а другой говорил — умом Россию не понять».

  — Мне казалось, когда я ехал в Петербург, что все здесь будут изысканно вежливы, говорить только на «вы». Встречу какой-то особый тип горожанина, который живёт историей имперского города, увижу людей похожих на героев романов Достоевского, но оказалось, что от того города, который я себе представлял, осталась только архитектура, мосты и памятники, хранящие память тех времён…

  ¬¬Агнесса неожиданно прервала его, ласково сжав колено:
 — Я тоже так думала, когда ехала сюда, дорогой мой. Горела узнать город, волновалась, трусила, что не сойдусь с моим южным говором с тонкими интеллигентными питерцами, боялась, что мне трудно будет социализироваться. Впрочем, меня не особо тролили — у молодёжи общение легче и проще проходит. Педагоги улыбались моему иногда прорывающемуся хеканью, расскажу случай. Уже когда я училась в Репинке, один пожилой педагог на практических занятиях попросил меня принести воды для мытья кистей. Увидев пустую трёхлитровую банку, в которые обычно на Югах закатывают овощи, я у него спросила, мол, в этот баллон можно налить? Вначале по его лицу пробежала судорога, взлетели брови, сменившись на ироничную усмешку: «Можно, и в баллон можно, деточка». Понимаешь? Вычислил ленинградец южную девочку провинциалку, но соблюл либеральное приличие!

  — У нас в Баку тоже говорят баллон.
— И на Кубани, в Ростове, на Ставрополье. Питер всё же город имперский, город Пушкина, Достоевского, Гумилёва, Ахматовой, город трёх революций, город упрямых людей, гордящихся городом, город, претерпевший страшную блокаду и выстоявший. Питерцы вечные протестанты. На голосованиях здесь больше всего любят графу «против», очень много протестных сходок по любому поводу. Совсем недавно драли глотки за Навального. Там даже старушек полно было, в девяностые — дружно голосовали за смену Ленинграда в Санкт-Петербург и даже голосовали за создание «Свободной экономической зоны» своего региона, под названием Ингерландия. Сооружали баррикады во время путча, выходили против сноса Англетера, восстали против доски Маннергейму, протестуют вообще против любых изменений в облике города. А от пышнотелой и златоглавой Москвы, у коренного населения сквозит кислость во взгляде — обидно быть просто культурной столицей или Северной Венецией без столичного статуса, бывшей не одно столетие столицей императорской. Коренные питерцы сдержаны, это правда, говорят на «вы», не любят глупых разговоров, стараются не нарушать правила поведения и продолжают говорить, как пишется — «конечно», «булочная». Подъезды, по старинке называют парадными. Москвичи посмеиваются над их пресловутым «поребрик», но город уже давно другой, — его приступом берут разнородные «понаехавшие» со своим говором. Поначалу они ведут себя восторженно и прилично — статус культурной столицы приземляет, завораживает, но очарование довольно быстро проходит. Я здесь прожила пятнадцать лет, у меня много друзей, но знаешь, говоришь с коренным пожилым петербуржцем, он тебя внимательно слушает, корректен, но всегда возникает ощущение, что внутри себя он тебя давно вычислил, что ты из некой Тмутаракани. При первом знакомстве с Питером, мой дорогой, это у всех и всегда так, — по крайней мере, при общении с пожилыми петербуржцами. Это город-хитроман, он как опытная стареющая женщина умело выставляет свои достоинства, пряча морщины под умелым макияжем. Уже через полгода, год жизни в Северной Венеции, человек без петербургских корней, — а их теперь большинство, — ряды домов на его проспектах станут казаться ему старыми декорациями не снятыми с восемнадцатого столетия, а он сам, задавленный борьбой за хлеб насущный и за место под солнцем, которого здесь на всех не хватает, начнёт чувствовать себя чужаком. Приживаются не все, остаются влюблённые в город. Достоевский, проживший, здесь большую часть жизни, называл Петербург самым умышленным и фантастическим городом, городом полусумасшедших, вспомни странных, болезненно рефлексирующих героев его произведений. Город живёт как бы сам по себе, надменно взирая на горожан, стирающих подошвы своих башмаков на его древних стогнах, мостах и всегда пустынных ночных площадях. Ненадолго он очеловечивается коротким северным летом, но оно, помучив толпы людей бессонницей, колдовством и мистикой белых ночей, спешит поскорее задожжить, показать свой ветреный и сырой норов, а после будет долго издевательски кривляться, мечась от морозов и снегопадов к оттепелям, от них к морозам, снегопадам и дождям, мстительно откладывая и откладывая приход весны. Осенью и зимой новоявленные петербуржцы, прожившие здесь полгода, в полной мере ощутят все прелести здешнего климата, щедро одаривающего горожан простудами, насморками, бронхитами, острыми респираторными заболеваниями. К этому времени новобранец города уже узнает о падающих балконах и смертоносных сосульках, проходных дворах с крысами, глухих дворах-колодцах, познакомится с коммунальными квартирами, которых до сих пор немало. Впрочем, купить квартиру в историческом центре Петербурга, как и в имперские времена, могут позволить себе купить только современные Епанчины и Ставрогины. Пушкин за квартиру в бельэтаже на Галерной платил в год 2500 рублей ассигнациями, снимая жильё. Сумашедшие деньги в то время! Купить для себя дом Александр Сергеевич был не в состоянии. Переселившиеся сюда россияне, милый, селятся в здешние двадцатипятиэтажные высотки, как забором, окружившие город по его периметру — это новые ипотечные петербуржцы, часами добирающиеся до работы в центр города и обратно. Я была в этих Вавилонских человейниках, с общими коридорами на пять-шесть квартир на этажах, как раньше в семейных общежитиях, и ярко видела, прежде всего коррупционную схему строительных жадоб олигархов, а не заботу о человеке. Петербургом принято восторгаться, на негативные мнения о нём как бы наложено табу. На пароль Петербург от любого жителя России, особенно молодого, обычно услышишь: «О, Питер! Классный город!» Что вкладывается в это классный город, не все могут толково и развёрнуто объяснить — просто классный и всё. Знаешь, как в интернетовских комментах: классная девчонка, классная песня, когда ничего нет классного ни в песне, ни в девчонке.
 
  — Ты так говоришь, словно не любишь Петербург, — озадаченно глянул на неё Сафрон.
 — Нет, родной мой, я люблю, Царь-город, но по-своему, профессиональной любовью. Город, заложенный волей упрямого царя, гениальными архитекторами и зодчими, конечно же, прекрасен, их имена славят архитектурные шедевры и памятники города. Я была во многих городах Европы с прекрасной архитектурой, которые гораздо старше Питера, там есть на что посмотреть, но там это всё не за одно столетие сотворено. Питер же рос стремительно, и к счастью, ему было с чего брать пример. Сюда хлынули европейские мастера в надежде претворить свои творческие планы в жизнь, да и поправить финансовые дела. Их привечала и ценила власть, а наши умельцы охотно перенимали их опыт. Место, конечно, было не идеальное для закладки города: воды больше, чем земли, а земля чередовалась с болотами и водой. План Петра строить город практически на воде, был довольно авантюрным, но перед приехавшими мастерами открывались невиданные просторы для творческой мысли из-за наличия естественных и не потревоженных природных материалов этих мест, — здесь было, где и с чем развернуться. Известно, Казанский Собор скопирован с Собора Святого Петра в Риме, колоны которого известняковые. Воронихин мелочиться не стал — сделали богато и красиво — камня у нас! А проблему колоннады Казанского собора по отношению к Невскому проспекту решил фантастически крылато: каменная дуга девяносто шести гранитных колон словно птица раскидывает крылья для объятий Невскому проспекту! А Гром-камень, Александрийский столп, гранитные колоны Исаакия, гранитные кружева Невских набережных. Где в Европе такое есть с такой полноводной рекой и берегами, заключёнными в гранит?! Каждый раз, когда я стою на Троицком мосту и вижу открывающуюся поразительную перспективу с Петропавловкой, Стрелкой Васильевского острова, Зимним дворцом, гениально прочерченными проспектами и набережными, мне всегда приходит в голову одна мысль: как без аэрофотосъёмки эти гениальные люди увидели перспективу и ничего не испортили?! Я заболталась, а мы уже приехали, деревня наша маленькая, — рассмеялась она, целуя Сафрона, — кушать дико хочется. Вот видишь, я опять говорю кушать по-деревенски, а не есть. Говорят, девушка может уехать из деревни, но деревня из девушки никогда.


  Сафрон прижал её к себе.
 — Говори всегда так, моя любимая деревня, единственная на земле.
— Теперь я люблю Питер сильнее, потому что он подарил мне тебя и любовь. Пошли, пошли, кушать хочется и Весточка без меня нервничает, — целуя его в губы, сказала Агнесса.

  К дому они шли обнявшись. Лифт не работал, и они поднимались по старой, истёртой ногами тысяч людей, живших в этом доме с конца девятнадцатого века. Ступеней в лестничном пролёте было двенадцать. На межэтажных площадках Сафрон ставил сумки на пол, они обнимались и целовались. На третьем этаже из одной из квартир вышла женщина с пакетом мусора, заставив Агнессу отпрянуть от Сафрона. Женщина рассмеялась: «Мне бы ваши заботы, да целуйтесь, целуйтесь, пока целуется, время быстротечно, мои милые».


  Кофе пили в гостиной. Агнесса принесла корзинку с клубками шерсти и спицы и устроилась на диване, Сафрон уселся на пол у её ног с ноутбуком. Она показала рисунок пуловера для него. Абстрактная композиция была составлена из геометрических фигур: красных и жёлтых квадратов, белых и синих прямоугольников и чёрных квадратов поменьше размером. Сафрон удивился такой цветовой гамме, но она рассмеялась:
 — Это так называемый неопластицизм, я когда-то зависала в нём, но думаю, что это старый формат совершенно подойдёт ко дню сегодняшнему.
 
  Она включила телевизор на канал «Дискавери», прибрав звук до минимума, поглядывая в экран, вязала, но расхохотавшийся Сафрон заставил её глянуть в ноутбук на голенького ребёнка Гриши и Софы.
 — Господи! О, как же я хочу, хочу, хочу, своего Сафрончика! —  отложив вязание, она присела на пол рядом с ним.
Он хитро улыбнулся.
 — Маловато будет. Нам в ассортименте непременно нужна ещё маленькая Тамарочка, но это только для начала.
 — Сафрон, Сафрон! Ты читаешь мои мысли? Я тебе признаюсь, что сегодня на работе, без всякого на то позыва, автоматически набрала в инете «разнополые близнецы», а после ещё целый ряд статей про это. Что это? Почему? Кто мне шепнул сделать это?
 — Ты женщина, — обнял её Сафрон, — мужчинам это не дано. Внутренняя Агнесса-мать, хранительница инстинкта говорила с тобой, а дети у нас обязательно будут — дети любви, счастливые, красивые, талантливые.
 — Я так хочу детей! Уверена они изменят наши жизни, всё негативное сотрётся, мы с тобой вновь родимся чистыми, новыми, другими, вместе с ними.
 — Так и будет, любимая. Ты просила рассказать о Клавдии Дмитриевне, наверное сейчас самое время, ты же совсем скоро окажешься под лучами её душескопа, а она старушка остроглазая и привередливая. Во-первых, ты должна знать, что сейчас в их семье тяжёлая пора. Дочь Клавдии Дмитриевны Тамара, разводиться с мужем с небезызвестном тебе Иваном Панкратовичем, в семье три девушки, не всё гладко и на этом фронте.  Старшая Верочка разведена, сейчас живёт с мужчиной, который оставил семью с ребёнком, в средней и пылкой Наде, вскипели гормоны. Она влюблена, устраивает в доме коники, как говорила моя бабушка про истерику, любимица Клавдии Дмитриевны — «стрекоза» Любаша — оплот матери. Развод не мирный — Головчин собирается устроить делёжку имущества.


  — С Ивана Панкратовича станется, — усмехнулась Агнесса.
— Моя благодетельница сводная сестра моей бабушки. Давай я буду показывать тебе фотографии моих близких и рассказывать историю моей семьи. Фотографии из семейного альбома я оцифровал, есть даже царского времени снимок семейства моей прабабушки на картонной подложке с клеймом фотографа


  Агнесса придвинулась к нему.
 — Это моя любимая бабушка Тамара, снимок сделал мой отец за месяц до её смерти, я увеличу снимок.
Сидящая в кресле высокая, худая и седовласая женщина с книгой на коленях со спущенными на переносицу очками, смотрела в объектив прищуренными светлыми и умными глазами, в которых разлился коктейль из хитрого блеска и готовых слететь с тонких губ ироничных и острых слов. Волнистые седые волосы рассыпались по её худеньким плечам, достоинство и ум угадывались в этом притягивающем взгляд облике.
 — Боже мой, она будто сошла со страниц романов восемнадцатого столетия, из этих, знаешь, мудрых дворянок старух. Одень её в пышные наряды того времени — готовый персонаж какой-нибудь старой княгини, — восхитилась Агнесса.
 — Я сам часто так думал. Она прекрасно говорила по-французски, хотя изучала его только в школе, — Сафрон вывел на экран фотографию карандашного рисунка. — Здесь бабушке восемнадцать, май сорок первого, до начала войны месяц, она уйдёт на неё добровольцем, со всем классом.
 

  — Какая красавица! — всплеснула руками Агнесса. — Какой мастер рисовал!
 — Да, красавица, — полюбовавшись фотографией, он вывел на экран следующую, — Это мой отец Игорь, рядом с ним его сводные брат Филимон и сестра Дана, они соединились навечно, лежат рядом в Бакинской земле.
 — Ты похож на отца, а его сводный брат на гордого идальго, в сестре нет ничего от бабушки. Боже мой, Сафрон, знаешь, о чем я сейчас неожиданно подумала… такая странная мысль обожгла и мысль пугающе реальная, а ведь у наших детей не будет бабушки и дедушки! Они будут ходить в детский сад, учиться в школе, за детьми будут приходить их бабушки и дедушки, а за нашими детьми будем приходить мы. Наши дети станут расспрашивать нас об этом, не будет ли это травмой для них?
 — У тоже рос без дедушки. Не волнуйся, мы проживём долгую жизнь, у нас будут внуки, милая, а у них будут прекрасные дедушка и бабушка — Сафрон и Агнесса. Мы как перволюди Адам и Ева с нуля будем начинать семейную историю, — хитро прищурился он, открывая новые фотографии.
 — Отчим моего отца.


  Агнесса вгляделась в фотографию статного военного в форме покроя военного времени с орденскими планками на груди.
 — Вот на кого похожа твоя сестра! Красивый, как Шарапов с орденами в фильме «Место встречи изменить нельзя», таких лиц сейчас нет.
 — Да, Холмс, муж моей бабушки усыновил моего отца, дал ему свою фамилию и отчество. Нессочка, мы приближаемся к началу истории моего родства с Клавдией Дмитриевной, — Сафрон продолжил открывать фотографии.
 — Это мой отец Игорь с моей матерью, здесь ему столько же, сколько мне сейчас, — задумчиво сказал он, — матери чуть меньше.
 — В твоей матери ярко выпячивается южнорусская красота, волоокие выразительные глаза, прекрасные вьющиеся антрацитовые волосы, но ты больше похож на отца, и фигурой даже, такой же прямой. — А что же сталось с кровным отцом твоего отца Игоря?  Бабушка развелась с ним?
 
  — Он погиб. Как точно я не знал и сейчас не знаю. На эту тему в семье было наложено строгое табу, бабушка унесла эту тайну с собой, её дети тоже не знали. Какие-то смутные сведения слышала Дана, но со слов злоречивых соседок. Посмотри, Нессочка, это девочка Клава, ей здесь лет четырнадцать. Она сирота, удочерённая прадедушкой Дмитрием и прабабушкой Прасковьей в голодные тридцатые, так что по крови она никому из нашей семьи не родственница. Пока я рос, ничего о ней слышал, разговоры о ней в семье не велись. Но когда уже учился в институте, отец мне рассказывал, что однажды встречался с ней, уже Клавдией Дмитриевной и с её высокопоставленным мужем азербайджанцем, кажется он бы министром. Это, собственно, всё, что я знал об этой женщине, пути которой почему-то разошлись с нашей семьёй. И это так бы и осталось тайной, если бы не неожиданный звонок из Петербурга, заставший меня в Кисловодске…
 

 — Ты был в Кисловодске, отдыхал, лечился? — удивилась Агнесса.
Сафрон замешкался, Агнесса смотрела на него, ожидая ответа. Говорить о своём фантоме, он страшился и жалел о том, что уже начал говорить об этом в прошлую встречу. Боялся испугать, оттягивал, как мог разговор на эту тему, понимая, что рассказать обязан. 
 — Подвернулась оказия, тётя меня погнала, мол, полезно поменять обстановку, нельзя сидеть годами на одном месте.
Агнесса не сводила с него глаз.
 — Наверное там хорошо, Эльбрус, горный воздух…
 — Да, нарзан, горный воздух, белочки ручные в парке…
Агнесса ещё раз посмотрела на него испытующе, а он торопливо проговорил:
 

  — Там меня и настиг звонок Матвея Голубятникова, звонившего по поручению Клавдии Дмитриевны, поручившей ему найти меня. Он разыскал а Баку Дану, она дала мой телефон, а он связался со мной. Я уже собирался ехать домой, но Матвей настоятельно просил меня приехать, дескать, моя родственница очень стара, болеет, и непременно хочет меня увидеть. У безработного Сафрона в Баку никаких дел не было, я поехал. Почему бы не поехать? Я в России, могу увидеть город моей мечты Петербург, о котором грезил. Дальше чудеса: купе с Захаром, твоё фото в его телефоне, а после сердечный навигатор привёл меня к тебе, — прижал он к себе Агнессу.
 — И Клавдия Дмитриевна рассказала тебе эту таинственную историю?
 — Да, но это скорей трагедия, перевернувшая жизненные пути всей нашей семьи.
 — Что же произошло, дорогой мой?
 

  — Моя бабушка встречалась после войны с молодым офицером. Виделись они тайком из-за строгой матери моей бабушки, а Клавдия Дмитриевна, девчонка Клава, была их письмоносицей, через неё влюблённые общались записками и встречались. Через какое-то время девчонка Клава решила, что она сама влюблена в офицера, стала ревновать и в очередной раз встретившись с ним, соврала, сказав, что Тамара больше не хочет его видеть.  Гордый и взрывной офицер на эмоциях психанул и ушёл, не сказав ни слова. Девчонка вернулась домой, испугалась, и не нашла найти ничего глупей, как сказать Тамаре, что её возлюбленного перевели куда-то на Север. Но на следующий день к моей бабушке пришёл товарищ офицера и сказал, что её возлюбленный погиб. Сообщили родителям о его смерти, шло расследование, выяснение, как получилось, что он выстрелил в себя. Конечно Клава разрыдалась и рассказала о своей выходке.


  Хрустнув пальцами, Агнесса вскрикнула.
 — Я предугадываю, предугадываю, — это жестокая классика жанра, твоя бабушка носила под сердцем твоего отца, первенца, зачатого в любви! Ведь так, Сафрон?
 — Так. Мать запретила ей делать аборт, бабушка родила моего отца и назвала мальчика Игорем, как звали её любимого. И это было началом слома судеб многих, произошёл сдвиг в судьбе не только бабушкиной, но и моего отца и моей судьбы. После рассказа Клавдии Дмитриевны я об этом очень много думал. Мой отец прожил жизнь под фамилией отчима, от него фамилия перешла ко мне, она перейдёт к нашим детям. А как аукнулось злая выходка девочки Клаве ей самой? Она прожила почти сто лет! Говорят, Господь иногда даёт долгую жизнь людям не за благую праведную жизнь, а для исправления ошибок — Клавдия Дмитриевна испила чашу страданий. Не думаю, что Господь наградил её страданиями за тот безрассудный глупый проступок, Он — не буквоед, не счетовод, подсчитывающий грехи живущих людей, милостив и любит людей. Одно то, что они с мужем удочерили девочку, оставленную в роддоме, воспитали её, она стала прекрасной матерью трёх прекрасных девушек, это уже достойно прощения. Если бы ты видела, как её дочь Тамара нежно любит свою мать! Но вместе с тем, она потеряла любимого сыночка и способность рожать. О, она страдала и страдает, связывая свою личную трагедию с тем своим детским проступком, страдает, осознавая, что сломала жизнь своей сестры Тамары. И вот она решила, найти меня, осколок семьи, которая спасла её сироту в голодные годы, всё рассказать, скинуть тяжкий груз с души. Ну, а деньги…отказать ей было нельзя. Я отказывался, она, рыдая, просила меня принять, не обижать её, не считать это откупом. Это человек с очень крепким стержнем, мудрая, может быть жёсткой, но всегда по делу и она удивительно молода душой и может радоваться и смеяться. Ты её полюбишь, Нессочка, она замечательная.
 

  — Я уже её полюбила, я люблю людей, которых любишь ты и хочу их видеть. Родной, признайся, не из-за горного же воздуха ты оказался в Кисловодске?
 — Почему тебя это волнует?
 — Потому что мне показалось, что ты пытался уйти от этого вопроса, хотел выскочить из него. Ты болел? — Агнесса ласково взъерошила ему волосы.
Сафрон закрыл ноутбук, лёг на спину, подложив руки под голову, задумался. Выждав, она ласково сказала:
 — Скажи мне всё, я должна знать. Я чувствую, что-то неладное, между нами не должно быть тайн. Я хорошо помню, как ты недавно начал говорить о болезни, но резко оборвал рассказ и стушевался.
Сафрон жалко и растерянно улыбнулся, нервно сцепив пальцы.


   — Давай присядем на диван. Я расскажу, расскажу, ты рядом и мне не страшно. О мо;роке родом из детства, из девяностых, из тех страшных дней, когда из-под земли вылезли злобные и страшные монстры-нелюди, призванные безвластием и анархией. Этот мо;рок, таясь живёт во мне не проявляясь, но он гадлив и злопамятен, знает, когда нужно сделать мне больно.  Как всё подземное он любит ночь, приходит и атакует, а ты просыпаешься в холодном поту, вскакиваешь, включаешь всё освещение, в панике мечешься по квартире, боишься закрыть глаза. Закрыть их — значит встретиться с ним, это одна и та же картина в цвете, повторяющаяся раз за разом, абсолютно не меняясь много лет, сейчас бы сказали в HD качестве. День будет вычеркнут из жизни, я буду в плену мо;рока, с ужасом ожидая повторения его ночью,
 

   Он резко прервался. Россыпь мелкого холодного пота засеребрились на лбу, руки нервно потрясывались.
 — Милый, милый, мальчик мой, ты так сильно побледнел! Не говори больше, я возьму твою боль себе, тебе станет легче, — Агнесса прижала его голову к груди, ласково поглаживая волосы.
— Несса, пойдём на кухню, дико чая хочется, — нервно сказал он.
Агнесса внимательно глянула на него, остро чувствуя, что он оттягивает рассказ о своём мо;роке, боится приступить к сути.


  Сафрон сам заварил чай, налил себе и Агнессе, заговорил, глядя в стол:
 — Мне тогда только два годика стукнуло. Это были годы кровавого распада СССР. Нам некуда было уезжать из Баку и мы ещё наивно надеялись, что Москва не бросит нас. Люди писали отчаянные письма Горбачёву, он прислал войска, но бардак не кончался. Подземные силы сполна напились людской крови, настоящая вакханалия жестокости охватила некогда многонациональный и мирный город. Вот тогда-то в моей памяти и закрепилось видение, ставшее моим мо;роком. Мы никуда не выходили из дома в те дни, днём отец отводил меня в соседний подъезд в квартиру к многодетной азербайджанской семье его друзей, вечером забирал меня. Позже я понял, что моя семья старалась обезопасить меня, так как в азербайджанской семье меня бы не;люди не тронули. Тогда нельзя было не вызвать Скорую, не сходить к врачам, на улице были слышны выстрелы,  введён комендантский час, люди полушёпотом говорили о зверствах в городе, всё более-менее успокоилось не скоро. В тот злополучный день отец шёл со мной домой от соседей. Отец быстро, почти бегом, нёс меня на руках, чтобы быстрее войти в подъезд, мы жили на первом этаже, но он остановился. Прямо перед нами сверху упала на асфальт девочка в голубом платьице. У неё были две косички с красными бантами, голубое платьице быстро окрашивалось в цвет этих бантов, а под головой медленно разливалась кровь, похожая на густой гранатовый сок…


  Агнесса вскрикнула и быстро закрыла рот рукой, прекрасные глаза потемнели, превратились в две влажные оливы. Через стол она накрыла его подрагивающие руки, сжала их.
 — Не нужно, хватит, не нужно сейчас рассказывать…
 Сафрон благодарно улыбнулся.
 — Нужно, я хочу освободиться, раз уж заговорил.  Мы с отцом подняли головы. На балконе стояли бородатые и страшные гогочущие монстры, только что скинувшие эту девочку вниз. Всё это длилось секунды, один из монстров сделал жест, который даже я понял: он яростно провёл ребром ладони по горлу и захохотал. Отец закрыл мне глаза ладонью, крепко прижал к себе и вбежал со мной в наш подъезд…
Агнесса не сводила с него ещё сильнее разлившихся глаз, не убрала рук с его рук, нежно поглаживая их.
…когда отец вбежал со мной в квартиру, я расплакался, бабушка и Дана пытались меня успокоить, какие-то капли мне давали, но я плакал и не мог заснуть, мне чудилась эта девочка и лица монстров…
— Боже мой, — сжимая его руки, Агнесса говорила осипшим голосом, — страшно представить состояние твоих близких!

  Сафрон с горькой улыбкой кивнул.
  — О, да, намаялись они со мной, набегались по врачам, надрожались надо мной, наплакались. Врачи? Пичкали меня лекарствами, когда жизнь немного устаканилась, со мной работали психологи, говорили, что это непременно пройдёт, но улучшение наметилось только к годам четырнадцати. Мо;рок перестал меня посещать, но ничто не проходит бесследно, он оставил во мне семена, они прорастали во мне во всех стрессовых ситуациях, а их было много. В школе было нормально, меня любили одноклассники, не тролили отличника, но я знал, что считали белой вороной. Друзей было много, но на нестерильные посиделки они не брали меня с собой, словно берегли меня. Оставаясь один, я становился другим, меня мучили разные мысли, я корил себя, считая себя ущербным, не способным добиться значительных успехов, совсем не мужественным, не привлекательным, краснел, когда друзья рассказывали о своих сексуальных подвигах, краснел на танцах. А после пришли чёрные дни с чередой смертей: умерла прабабушка, а вскоре костлявая забрала любимую бабушку. Отсутствовала Смерть по своим делам недолго, пришла, как всегда неожиданно и забрала мою мать, а позже и отца. Неугомонной понравилось захаживать в наши гостеприимные пенаты, она забрала красавца Фила, а совсем недавно и тётю Дану. Ты же хочешь знать всё обо мне? Да, родная?


  — Хочу.
— И о женщинах моих хочешь знать, я знаю, хочешь, — посмотрел на неё пытливо Сафрон.
Покраснев, Агнесса протестующе взмахнула руками.
— Это совсем не обязательно!
— История моя не богата событиями, — улыбнулся он, — была любовь у студента Сафрона, в девятнадцать лет, как в песне поётся. Полгода года мы прожили с Мариной в нашей двушке, комнаты в ней были совмещённые с дверью между ними. В одной комнате   жили мы с Мариной с отгороженной ширмой кроватью, в другой — Дана с Филимоном. Не каждая девушка такое выдержит, Марина не выдержала. Ушла на работу и не вернулась.   Без разбора полётов, просто не вернулась после работы. Позже прислала письмо из Сургута, несколько строк — прости, это был шанс вырвать из нищеты, не осуждай.


  У Агнессы чуть не вырвалось: «Она труслива и не любила тебя!», в голове роились вопросы, но она сдержалась, сжала его руки.
—  Захар, наверное, назвал бы Марину лего девушкой, но такого термина тогда не было. Время не то было, ещё не так жили, как сейчас, не так думали. А я и впрямь был совершенно бесперспективен для семейной жизни в материальном плане. Я чувствовал себя пустым сосудом, и в него вполз мой мо;рок. Я замкнулся, ушёл в себя, тогда ещё скончался Филя, и в квартире со мной и Даной ожили фантомы наших близких. И тогда в моей жизни появилась Инна, наша соседка, я учился с ней в одной школе, она была на три года старше меня. Она дружила с моей бабушкой, а той страшно хотелось, чтобы я женился, она часто намекала мне, мол, такая невеста рядом живёт. Мне было худо после всех последовавших смертей близких, я тогда думал о самоубийстве… Инна оставалась со мной нежной и заботливой женой целый год. Она была из могикан, таких же, как наша семья, перетерпевших время беспредела, успев переправить родителей в Россию. И она уехала однажды к престарелым родителям, чтобы ухаживать за ними. Уехала, сказав, что желает мне счастья, взъерошила мне волосы, долго всматривалась в моё лицо, будто пыталась запомнить, поцеловала в губы и исчезла. Подарила мне любовь, заботу, разделила со мной мой душевный груз и исчезла! Когда уехала, меня захватил новый, ещё более ужасный мо;рок, что она была со мной из жалости, чем-то вроде альтруистической сиделки и из-за меня потеряла целый год жизни! Я ощущал себя жалким, никчёмным, несостоятельным… ко мне вернулись навязчивые мысли о самоубийстве…
 

  — Сафрон! — схватилась руками за голову Агнесса, но быстро откинув руки, стремительно кинулась к нему, целуя в глаза, губы, горячо говоря:
— Она не потеряла ни дня жизни, приобрела бесценное чувство любви, как же я люблю эту женщину! Это не самопожертвование, это большое скорбящее и милующее сердце. Жалость?! Жалость и любовь — сёстры, родной. Я всегда чувствовала в тебе какой-то надлом, что ты не такой, как все, другой, много накопивший в себе страдания и мыслей, я чувствовала твою хорошесть, чистоту, какую-то непреходящую муку, уходы в себя и растерянную улыбку, когда ты возвращался оттуда.
 
  — Да, Нессочка. Бабушка говорила мне, что у Инны сердце милующее, и она, как всегда, была права. Я думал об этом годе с ней, и во мне росла щемящая благодарность к провидению за то, что она была в моей жизни. Сердце милующее … оно возгорается обо всём творении, о человеке, птицах, животных, всякой твари. При воспоминании о них или воззрении на них, очи человека источают слёзы от великой жалости, объемлющей сердце, и от великого терпения сердце умиляется и не может оно вынести его, слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали претерпеваемых тварью. Как гимн звучит! Да? Это в шестом веке было сказано Преподобным Исаком Сириным!


  — Здорово! А морок посещал тебя в Питере?  В этом городе у людей все мо;роки оживают осенью и долгой зимой, — тихо спросила Агнесса:
 — Было. Один раз, в первый приезд. Ночью я убежал от него на ваши пустынные набережные. Бродил по кругу, а в тёмных арках мне чудились те небритые люди на бакинском балконе. То же со мной произошло, когда я неожиданно оказался вечером на рынке у станции Удельная, когда я покупал кроссовки у таких же небритых моих земляков. Мне в голову пришла мысль: нет ли среди них детей тех моих земляков с балкона? Заснуть я уже не смог, боялся возвращения видения.
 Глянув в его побелевшее лицо с широко разлившимися зрачками, она сжала его руку. — Сердце, сердце моё родное, успокойся, успокойся, может, ляжем спать, нам же завтра ехать в Вырицу.
  — Вряд ли я засну, — потёр виски Сафрон, руки его подрагивали.
 — Я тебя убаюкаю, сердце моё милующее, пошли, пошли, — потянула она его за руку. Довела до кровати, уложила, укрыла одеялом, его потрясывало. Скинув халат, бесшумно скользнула под одеяло легла рядом, обняла, стала горячо целовать, он отвечал ей и остановился.
— Ты плакала?
 — От счастья, — она закрыла ему рот влажным поцелуем.