Морской бриз

Наверное потому, что она казалась мне такой слабой и зависимой, я был уверен в необходимости внимательно за ней следить и постоянно её поддерживать. Я старался помогать ей, но вся моя помощь смотрелась незначительным эпизодом по сравнению с её желанием вовлечь меня во все обстоятельства своей приватной повседневной жизни. Несмотря на биологическое родство, мы с ней значительно различались, и это мешало не только нашему взаимопониманию, но и совместному сосуществованию – проживанию на одной территории в должном согласии и комфортном благорасположении. Всё, что я предпринимал и считал правильным, не находило у неё позитивного отклика, а чаще всего и вовсе решительно отвергалось как нечто нелепое и не имеющее никакого практического приложения.
Она напрочь не разделяла моих увлечений, любая моя безусловная ценность для неё ровным счётом ничего не означала и воспринималась как нечто безосновательное и совсем лишённое веса. Впрочем, и я в свою очередь, считал её занятия и побудительные мотивы совершеннейшей чепухой.
Но с её внезапным уходом всё, к чему я стремился, чем гордился и что стремился постичь, буквально перестало существовать. Мир вокруг меня словно перевернулся: теперь я равнодушно взирал на свою прежнюю жизнь и лишь горько сожалел о том, что так мало уделял ей времени, поглощённый непосредственными делами, которые относил к своему истинному предназначению.
Какое же это всё-таки заблуждение – соотносить жизнь человека со скалярными величинами! Никаким достатком или удобной иерархической ступенькой невозможно умерить человеческих стремлений к не вполне осознанному, не до конца понятому и тому, чего просто не бывает в природе. Человека можно представить исключительно в векторных полях смыслов, ожиданий и неустанных поисков новизны.
С её потерей я вопреки всей этой логике существования обратился в потерянную скалярную единицу, правда, без какой-либо привязки к житейской системе координат. Я бесцельно слонялся по городу, повторяя свои нахоженные маршруты, но не узнавал ни улиц, ни набережных, ни домов. Моя эмоциональная память будто закрылась, точно я никогда не видел, как освещённые солнцем шпили и купола сияют в голубом небе, как мерцают в волнистой ряби рек и каналов цветные отражения монументальных стен, или как белая ночь нисходит на засыпающие дома, превращая город в прозрачную лёгкую акварель.
Я хорошо помнил её с тех пор, когда ещё не вполне мог ясно осознавать себя, наверное, лишь недавно научившись отзываться на своё имя. Ко мне она была чрезвычайно сдержанна и не позволяла себе лишних чувств. Но такое отношение к себе я чрезвычайно ценил, поскольку эта эмоциональная дистанция приучала меня к самостоятельности и давала мне ощущение определённой внутренней свободы. Возможно, «холодок» отчуждения был её сознательным выбором. Во всяком случае, он помог мне сформировать независимый характер и устойчивую привычку рассчитывать исключительно на себя, что очень пригодилось затем в моей дальнейшей жизни.
Не знаю, по какой причине – из-за осторожности или нежелания отягощать себя болезненными предчувствиями, я не люблю заглядывать в будущее. Меня немало удивляет желание людей выведывать у Провидения контуры своей судьбы и зачем-то узнавать неизбежное, способное не только лишить тебя воли к жизни и усилий преодолевать трудности, но и всей той полифонии непосредственных ощущений, которые раскрываются исключительно при контакте с обстоятельствами незнаемого и непостижимого грядущего. Следует заметить, что провидцем оказаться вовсе несложно: человек рождается с плачем и так же печально уходит, а всё-всё, что случается с ним в жизни – подробнейшим образом описано и переписано в книгах, в которых уже давно исчерпано число реальных и оригинальных сюжетов. Более того, я отчего-то уверен, что этого представимого грядущего не желает знать и само Провидение, хотя ему, по определению, обязано принадлежать будущее. Ведь сокровенное знание неизбежно влечёт за собой безразличие ко всему происходящему и ощущение собственного бессилия, которого невозможно предположить в такой могущественной сущности, обладающей сверхчувственной и неизъяснимой природой.
Я, конечно, осознавал, что когда-нибудь случится то, что невозможно будет поправить. Но старался об этом не думать, замещая невесёлые мысли наивными надеждами, что это произойдёт в каких-нибудь отдалённых числах неведомого трагического календаря. Однако, как известно, человеку свойственно ошибаться, да он и сам идёт навстречу очевидным ошибкам.
Я бродил по городу, ничего не замечая, не озираясь по сторонам и упираясь скорбным взглядом в серый асфальт тротуаров. На душе у меня было и пусто и бесприютно, как в бесплодной пустыне, где гулко и с многократным эхом звучали слова Экклезиаста: «С мудростью приходит потерянность, и кто увеличивает знание, тот увеличивает скорбь. Идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои».
«Ветер, ветер – На всем Божьем свете!» – вторил ему своим вещим и глухим голосом Александр Блок, и я, действительно, вдруг почувствовал ветер. Но не тот, «хлёсткий» и завывающий из его «Двенадцати», а влажный и обнимающий береговой бриз, несущий в себе не только дыхание южных морей, но и пряный запах ночных тубероз.
«Какие здесь могут быть дальние моря? – подумалось мне, – и отчего этот терпкий медовый аромат я принимаю за запах диковинных цветов, которых никогда не видел?»
Но пространство вокруг меня искрилось вечерним маревом тёплых огней, нависших над морем, а в остывающем воздухе, наполненном благоуханием южных трав и цветов, раздавался мелодичный перебор струн мандолины – загадочного инструмента, о котором я тоже имел весьма смутное представление.
Остановившись у гранитного парапета, я словно попал в иной мир, где не бывает печали и скорби, где нет места унынию и разочарованиям, где пребывает дух вечной юности и торжествует жизнь.
Я вдыхал нежный ароматный бриз и даже пытался потрогать его руками, точно была там невидимая глазу точка опоры, необходимая даже тем, кто с детства привык надеяться только на себя.
Наперекор здравому смыслу, мне совсем не хотелось думать, чему или кому я обязан такому спасительному подарку. Вместо этого я доверчиво внимал нахлынувшим на меня грёзам, словно именно в них была необходимая мне сокровенная правда. В моей душе расцветали неведомые туберозы и звучали струны загадочной мандолины, и я не мог оторваться от ускользающих красочных фантомов, будто бы именно с ними почему-то пребывала та безусловная истина, что никогда не бывает вполне осознанной, до конца понятой, а может просто, которой не бывает в природе.
Конечно, боль утраты никуда не ушла из моей памяти, но при этом я услышал призыв жить, призыв пребывать в уверенности и силе, невзирая на нахлынувшую беду и скорбные обстоятельства. Всем своим существом я почувствовал посыл не думать и не гадать о будущем, поскольку его не желает знать даже само Провидение. Провидение, способное, подчас, окрасить жизнь тем, чего в ней не бывает.