Глава 24

Глава 24
Отрадное.

Шестнадцатое января выдалось пасмурным. И хотя с утра подморозило, но к полудню заметно отпустило — циклон, пришедший с запада, принёс потепление, а снег, ещё вчера сухой и колючий, теперь сыпался мелкой крупой, оседая на дороге серой крошкой. Я вышел на смену позже обычного, поэтому работал почти без перерыва: отвозил людей на вокзал, мотался по адресам, ждал пассажиров у учреждений. В тот день мне впервые за долгое время было не важно сколько я заработаю за смену. Разумеется поездка в Отрадное требовала денег, но я рассчитывал получить их в комиссионке за кольцо и часы выкупленные Вельским.
В три часа дня заехал в комиссионный магазин. Сначала забрал деньги за часы, затем прошёл в ювелирный отдел. Продавщица — та же полная женщина в вязаном свитере — узнав меня, кивнула без улыбки.
— За расчётом? Кольцо продано.
— Сколько? — спросил я спокойно.
Она быстро щёлкнула на счётах, вычла комиссию и протянула мне мятые купюры. Деньги пересчитал уже в такси и удовлетворенный убрал их во внутренний карман куртки. Теперь там лежала сумма, с которой можно было смело отправляться в дорогу туда и обратно. Правда, оставался ещё один вопрос — на чём ехать.
Семнадцатого я снова сел за руль. Усталость накапливалась, но я по привычке брал один заказ за другим.
 После смены заходил предупредить завгара, что с восемнадцатого января меня не будет четыре-пять дней. Он стоял в дверях своего закутка и отчитывал молодого водителя — тот допустил перерасход бензина и сорвал план. Анатолий Фёдорович держал в руке путевой лист и тыкал им в воздух, как указкой. Водитель оправдывался, глядя в пол. Я стоял в стороне, ждал.
Наконец водитель ушёл, и завгар повернулся ко мне.
— Егоров? Ты чего не на линии, смену раньше закончил?
— Анатолий Фёдорович, я по поводу отгулов. Виталий звонил, предупреждал. С восемнадцатого мне нужно отлучиться. Дня на четыре, может, на пять.
— Помню, помню, — он кивнул. — Только смотри, Егоров, чтобы к двадцать третьему был как штык. План никто не отменял. И это… — он понизил голос, — выручку с левых смен не забудь оставить. Долг — платежом красен.
Я протянул заранее приготовленные деньги.  Анатолий Фёдорович, забирая, одобрительно кивнул:
— Вот и хорошо. Иди.
 Проблема с транспортом решилась сама собой. Я собирался ехать автобусом или нанимать частника, но когда вечером, вернувшись домой, ещё раз осмотрел «шестёрку» Вельского, понял: на ней удобнее. «Жигули» были на ходу, документы в порядке, талон техосмотра на месте. И главное — своя машина решала проблему с обратной дорогой: не нужно подстраиваться под расписание автобусов, можно было выехать в любое время. Решение ехать на этой машине окончательно укрепилось. Но риск тоже был. Багажник. Я слишком хорошо помнил, при каких обстоятельствах она оказалась у меня, к тому  же не исключал, что Вельский будет следить за нами во время поездки в Отрадное. Проверил салон, сел. Провёл рукой по панели, заглянул под сиденья — чисто, пусто. Когда уже собирался выходить, открыл бардачок. Там лежал конверт.  Я достал его и развернул. Внутри — триста рублей и короткая записка, написанная от руки, аккуратным, почти каллиграфическим почерком:
«На дорожные расходы.  И.В.»
Вельский позаботился и об этом. Я перечитал записку и долго смотрел на деньги. Триста рублей — зарплата таксиста за месяц с лишним. Главарь не скупился. И это пугало больше, чем угрозы. Человек, который платит вперёд и не жалеет, ждёт отдачи. И отдача будет не деньгами...
Я сунул конверт обратно в бардачок. Пусть лежит. Пока.

 Ночь прошла беспокойно. Я несколько раз просыпался, смотрел на часы и снова ложился. Перед глазами возникали то Дашино лицо, то дверь, за которой начиналось прошлое, то бардачок с конвертом. Всё это никак не складывалось в одну понятную картину. Я лишь знал, что утром предстоит неблизкий путь.

Восемнадцатого января, ещё затемно, я выехал со двора Анны Михайловны. Небо было затянуто низкими облаками. Ветер гнал снег по дороге, завивая позёмкой.
 Даша уже ждала у подъезда. Стояла серьёзная, с небольшой спортивной сумкой через плечо. Увидев меня в машине, облегчённо вздохнула и улыбнулась.
— Это чья? — спросила она, усаживаясь на переднее сиденье.
— Знакомого. На время одолжил.
— Удобно.
— Да. И обратно можно в любой момент, не надо под автобус подстраиваться.
Она кивнула и больше не спрашивала. Я тронулся с места, и мы выехали из города.
Даша держалась прямо, положив руки на колени, и время от времени поворачивалась к окну. Смотрела на поля, на перелески, на деревни, проплывающие мимо. Я не спрашивал, о чём она думает. Мне казалось, любой вопрос сейчас будет лишним.
Я же первые часы следил не столько за дорогой, сколько за тем, что происходило позади нас. В зеркало заднего вида попадали фары редких машин: грузовики, легковые, попутные автобусы. Стоило какой-нибудь машине задержаться за нами, как я начинал гадать — не следит ли она?  На поворотах проверял, не свернул ли тот же автомобиль следом. Иногда нарочно сбрасывал скорость, пропуская вперёд очередную легковушку, и смотрел, что она будет делать дальше.
Ничего не происходило. Машины появлялись и исчезали, каждая ехала по своим делам. Постепенно я понял, что уже несколько десятков километров не замечаю ничего, кроме собственных подозрений. Плечи затекли, пальцы устали сжимать руль. Я заставил себя ослабить хватку.
— Ты нервный какой-то. Всё в порядке? — спросила Даша.
— Я за рулём. Мне положено контролировать дорогу.
Она едва заметно улыбнулась, но ничего не ответила.
К полудню мы свернули на просёлок, и тут пошла колея, накатанная грузовиками, с наледью по краям. Колёса несколько раз соскальзывали к обочине, и приходилось тормозить, чтобы машину не занесло. Потом впереди показались первые дома.
Отрадное спускалось к Волге. Над крышами поднимался дым, у дороги темнели изгороди дворин, а за ними лежало широкое белое пространство реки. На пригорке стояла церковь, да такая белоснежная, что  снег вокруг казался серым. Голубые купола чётко выделялись на фоне затянутого облаками неба, и от этого храм казался ещё ярче. Он словно собирал вокруг себя всё село.
Даша долго смотрела на него. Потом глубоко вдохнула и отвела глаза. По её лицу нельзя было понять наверняка, стало ли ей легче или, напротив, она испугалась ещё сильнее.
Отец Серафим вышел к нам из боковой двери храма. Невысокий, седой, с лёгкой, почти детской улыбкой, в стареньком подряснике. Он вытирал руки полотенцем, вероятно, мы застали его за обычной хозяйственной работой. На вид ему можно было дать много лет, но движения оставались быстрыми.
— От Фомы? — спросил он, не дожидаясь, когда мы подойдём ближе.
— Да, — сказал я. — От него самого. Здравствуйте.
Он поздоровался, затем повернулся к Даше и посмотрел на неё внимательно, чуть склонив голову набок.
— Стало быть, ты — Дарья? Та, что креститься хочет?  Ждал, ждал.
Даша вздрогнула — от неожиданности, что её знают, — и кивнула. Она сделала шаг вперёд. Несколько секунд просто стояла, глядя на священника, а потом заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы побежали по щекам, и она не пыталась их вытирать. Батюшка Серафим по отечески похлопал её по плечу.
 — Ну что ты, что ты, доченька. Всё же хорошо. Прекращай сырость разводить.

Я отвернулся, давая Даше возможность остаться наедине со своим волнением. В последние месяцы я видел её разной — задумчивой, упрямой, усталой, иногда неожиданно весёлой. Но такой растерянной не видел ни разу.
— Завтра, с Божьей помощью, покрестим. А сегодня вечером приходите, поговорим. Что ж, теперь надо устроить вас на ночлег.
Он проводил нас к дому прихожанки, Галины Ивановны, жившей неподалёку от церкви. Дом оказался небольшим, чистым, с низкими потолками и старой мебелью. В комнате пахло печным теплом, сушёными травами и чем-то мучным — видимо, хозяйка недавно что-то пекла.
Галина Ивановна, окинула нас пристальным взглядом. Я видел, как она переводит глаза с моего лица на Дашино и обратно. Дольше, чем требовалось для обычного знакомства.
— Комната у меня одна, — сказала она наконец. — Диван и кровать. Вам как постелить-то — вместе или раздельно?
Я понял, что она имеет в виду, и почувствовал себя неловко. Меня бросило в жар. Даша, стоявшая рядом, резко опустила голову, и её щёки тоже залились краской.
— Раздельно, — ответил я быстро, стараясь прояснить возникшее замешательство. — Конечно, раздельно.
Что-то в лице Галины Ивановны смягчилось. Она посмотрела на меня уже иначе — с одобрением, почти с материнским расположением.
— Ну вот и славно. А ты, дочка, иди-ка помоги мне бельё принести, заодно покажу, где полотенца. И чайником займёмся. С дороги замёрзли, поди.
Даша последовала за ней. Я остался в комнате, снял куртку и сел на край дивана. Только теперь стало ясно, как сильно я устал за последние дни. Но стоило закрыть глаза, как снова возникал вопрос: что будет дальше? Что будет, когда Даша узнает всю правду?
Мы пообедали у Галины Ивановны. На столе стояли картошка, солёные огурцы, свежеиспечённый хлеб и пузатый самовар. После обеда пили душистый чай с малиновым вареньем. Галина Ивановна, окончательно нас принявшая, расспрашивала о дороге, описывала здешние места. Вспоминала, как прошлой зимой Волга долго не замерзала у берега, рассказывала о людях из соседних домов. Ледяной комок тревоги, сжимавший мне сердце с самого утра, начал понемногу таять. И Даша уже не выглядела такой напряжённой, её плечи расправились, в глазах вместо прежнего испуга появилась лёгкая, умиротворённая усталость. Она отвечала коротко, иногда даже улыбалась словам Галины Ивановны, а один раз сама спросила, давно ли та живёт в Отрадном...
 Вечером мы вернулись в храм. Отец Серафим повёл Дашу к скамейке у стены с иконами — в дальнем углу. Они сели. Я остался в передней части храма, на скамейке у выхода. Отсюда я видел их, но не слышал ни слова. Батюшка говорил тихо, наклонившись к Даше. Она слушала, кивала, иногда вытирала глаза, потом улыбнулась…

Я сидел, глядя на мерцающие лампады перед иконами, и ждал. Свечи таяли. Пахло медяным воском и ладаном, время словно остановилось. Я не молился. Просто сидел. Мне не хотелось куда-то бежать, что-то исправлять, кого-то спасать. Просто сидеть. Просто быть.
В церковь зашла Галина Ивановна. Батюшка Серафим, заметив,  поманил её к себе. Она послушно подошла и села рядом с ними. Разговор продолжился втроём.
Я смотрел на них и думал о том, как странно всё устроено. Я привёз Дашу сюда, потому что боялся потерять её, хотя она ещё не принадлежала мне и никогда не обещала принадлежать. Я хотел, чтобы она получила возможность жить, но одновременно надеялся, что после этого у меня появится право остаться рядом. В этих желаниях было слишком много меня самого.
Беседа длилась ещё долго. Наконец священник поднялся и направился в мою сторону.

Даша с Галиной Ивановной пошли домой. Когда Даша проходила мимо меня, её лицо не выглядело ни счастливым, ни внезапно просветлённым. Скорее такое, словно с неё сняли необходимость держать себя в руках хотя бы на несколько минут. Она посмотрела на меня и тихо сказала:
— Завтра рано утром.
Я кивнул.
 Мы с отцом Серафимом остались в храме одни. Батюшка предложил мне исповедаться. Я согласился. Он провёл меня в боковой придел, к аналою с крестом и Евангелием. Свечи горели тускло, и в их свете лицо батюшки казалось совсем старым — глубокие морщины, седая борода, серьёзные глаза. Но смотрели они не с укором, а с пониманием что ли.
Я встал рядом с ним. Знал, что должен это сделать, но, когда пришло время говорить, обнаружил, что не могу. В голове было много слов, готовых объяснений, целых историй, которые я привык рассказывать самому себе. Однако ни одно из них не подходило для исповеди.
— Я… — начал я, и голос сорвался. — Я не знаю, с чего начать.
— Не торопись, — сказал отец Серафим. — Начни с того, что не даёт тебе покоя.
Я молчал и смотрел на пол. Наверное, минуту, а может, больше.
 Наконец заговорил. Сначала медленно, спотыкаясь, подбирая слова. Потом — легче, быстрее. Я говорил и говорил, и слова потекли сами собой, будто плотину прорвало.
Отец Серафим не перебивал. Слушал. Порой кивал — едва заметно.  Иногда задавал короткие вопросы, и после каждого мне приходилось возвращаться к тому, что я предпочёл бы обойти. Когда я выдохся и замолчал, он сказал:
— Тяжело тебе.
Это был не вопрос, а утверждение. И в этом коротком «тяжело тебе» было столько сочувствия, что я почувствовал спазм в груди.
— Я не знаю, что делать, — выдавил я. — Я запутался. Хотел спасти её. А теперь…
— А теперь ты спасаешь себя, — сказал батюшка. — Это — начало.
Он поднял епитрахиль — длинную ленту с крестами — и накрыл мою голову. Я закрыл глаза, но не услышал внутри ни ответа, ни обещания, что всё сложится благополучно. Однако напряжение, которое я так долго носил в себе исчезло. Мне больше не требовалось в эту минуту защищаться от правды собственных поступков. Батюшка прочитал разрешительную молитву. Я поцеловал крест и евангелие.
Вышел из храма поздно. На улице, кажется,  потеплело ещё сильнее, и снег у крыльца казался влажным, потемневшим от следов. Я шёл к дому Галины Ивановны, представляя, что же произойдёт завтра. А впрочем, завтра всё равно наступит что бы я о нём не думал...
На следующий день проснулся рано, сел на диван. За окном полная темнота. Галина Ивановна уже хлопотала на кухне, а Даша молча одевалась. Она была бледной, и я заметил, что ей трудно справляться с мелкими пуговицами сзади на платье. Когда она поймала мой взгляд, то сначала смутилась, но потом сразу улыбнулась — привычно, будто хотела показать, что всё в порядке.
— Ты не обязана делать вид, что не волнуешься, — сказал я отворачиваясь.
— А ты не обязан каждый раз замечать, что я волнуюсь, — ответила она.
В её голосе прозвучало лёгкое раздражение, и я не стал спорить.
 Мы пришли в храм до начала службы. Внутри всё уже было приготовлено к крещению. Посреди церкви стояла купель с водой. Рядом лежали полотенца и белая одежда, которую Даше предстояло надеть после обряда. Галина Ивановна пришла раньше нас и помогала Даше: поправляла одежду, следила, чтобы та не замёрзла, что-то негромко подсказывала. Батюшка благословил её быть Дашиной крёстной.
Почему-то при свете ламп стены казались темнее, чем накануне. Воздух был прохладным. Отец Серафим проверял всё необходимое и время от времени обращался к помощникам. Он не выглядел торжественным в привычном смысле слова. Скорее, был сосредоточен на предстоящем таинстве, в котором не должно случиться путаницы.
Постепенно стали подходить прихожане. Большинство составляли старенькие женщины в платках. Они снимали варежки, крестились, здоровались, устраивались на лавочках. Пришли и двое или трое пожилых мужчин. Чуть позже появились люди помоложе: женщина с маленьким ребёнком на руках, семейная пара, ещё одна прихожанка, державшая за руку мальчика лет пяти. Они, конечно, смотрели на нас с особым любопытством, но в этом было и что-то торжественное, словно мы оказались в центре предстоящего праздника.
Когда началось крещение, я старался следить за происходящим, но всё время возвращался взглядом к Даше. Отец Серафим произносил молитвы, совершал положенные действия, обращался к ней. Даша отвечала негромко, временами не сразу, будто ей требовалось собраться, чтобы произнести слова. Галина Ивановна стояла рядом, готовая помочь, но не вмешивалась без необходимости.
Настал момент, когда Даша погрузилась в купель. Вода дрогнула, на поверхности заколыхались отражения свечей. Отец Серафим трижды погрузил её в воду, Галина Ивановна помогла обтереться, а потом переодеться во всё белое. Надела заранее приготовленный алюминиевый крестик. Всё происходило без спешки, обыденно.
Когда её одели, Даша несколько раз пригладила ткань на груди, словно проверяла, на месте ли крестик. Потом подняла глаза на батюшку. Он сказал ей что-то тихо, и она кивнула. Она наконец-то прошла через то, к чему готовилась, и не отступила.

Служба продолжилась. Я стоял среди прихожан, слушал молитвы и старался не подменять происходящее собственными ожиданиями. Мне хотелось увидеть на лице Даши уверенность, знак, что теперь всё будет хорошо. Но она оставалась собой: сосредоточенной, серьёзной, временами растерянной. И, пожалуй, это было правдивее всякого чудесного преображения, которое я мог бы вообразить.
После крещения началась праздничная литургия. Во время литургии мы с Дашей причастились. Подойдя к Чаше, я старался не думать о том, как должен выглядеть человек, который пришёл к вере после долгих лет сомнений. Я не знал, что изменится во мне после этого утра. Не мог обещать, что больше не стану ошибаться, что сумею всегда отличать любовь от желания удержать, что перестану бояться потери. Я мог лишь не прятаться от того, что уже понял о себе.
Причастилась и Даша. Когда она вернулась на своё место, её лицо выглядело уставшим, а движения — осторожными. Она присела на скамейку, на мгновение закрыла глаза, затем посмотрела в мою сторону. В её взгляде были благодарность и доверие. Мне показалось важным не предавать его.
После службы люди разошлись не сразу. Несколько бабушек задержались у икон, женщина с ребёнком поправляла ему шапку, старичок у выхода долго застёгивал пальто. Обычные, знакомые движения возвращали храму повседневность. Таинство не отделило нас от мира, а оставило среди тех же людей, с их заботами и болезнями.
Галина Ивановна подарила Даше иконку ангела-хранителя. Отец Серафим поговорил с ней еще раз, напомнил, что крещение — начало пути, а не его завершение. Я тоже слушал и не пытался превращать его слова в обещание, что беда теперь обойдёт нас стороной.
Мы вышли на улицу. Небо оставалось серым, а у дороги снег ощутимо просел. Я ожидал, что почувствую радость, облегчение или хотя бы уверенность, что поступил правильно. Но внутри было тихо и немного пусто, как бывает после долгого напряжения, когда сил на новые мысли уже не осталось.
Даша остановилась у калитки и посмотрела на церковь.
— Спасибо, что привёз меня, — сказала она.
— Я тоже рад, что всё получилось.
Она помолчала и затем добавила с лёгкой грустью:
— Но, к сожалению, всё не станет проще.
— Понимаю.
Я ответил слишком быстро и сам это заметил. На самом деле я ещё многого не понимал. Не знал, что ждёт меня в предстоящей поездке в другую область, не знал, что ждет её через полгода, не знал, удастся ли мне изменить хоть что-нибудь, и не мог сказать, каким человеком окажусь, когда придётся снова выбирать между тем, чего хочется мне, и тем, что нужно ей...
Мы вернулись в дом Галины Ивановны, собрали вещи и попрощались с хозяйкой. Перед отъездом подъехали к церкви и я ещё раз поблагодарил отца Серафима. Он благословил нас в дорогу и задержал на мне взгляд.
— Не воображай, что теперь всё зависит от тебя, — сказал он. — Делай, что можешь, а остальное предоставь Богу. Не присваивай себе успех, а неудачи не списывай на других.
Я запомнил эти слова, хотя тогда ещё не был уверен, что сумею им следовать.
Даша уснула вскоре после того, как мы выехали из Отрадного. Я вёл машину медленно и время от времени смотрел на неё. Во сне она выглядела спокойной, внутренняя забота полностью исчезла с её лица.
В зеркале заднего вида тянулась пустая дорога. На этот раз я смотрел в него лишь по необходимости. Конверт с деньгами Вельского лежал в бардачке. И багажник с его таинственным содержимым был на прежнем месте.
Отрадное осталось позади. Я вёз Дашу обратно, и впереди меня ждали всё те же неизвестность и необходимость принимать решения. Крещение не отменяло её болезни. Исповедь не делала меня безошибочным, но я перестал считать, что могу исправить случившееся одним решительным поступком.
Мне предстояло научиться быть рядом, не превращая заботу в право распоряжаться чужой судьбой.