Боль, сон и смерть моей души. Ч2

                Часть 2



                Глава 1

— Эй, брехло! Выходи!

— Вруха, где ты?

— Где твой богатенький папочка? Заедет за тобой на машине?

— Тащи приставку, трепло!

— Вон она, гони!

— Обходи, загоним ее в гараж!

— Давай, быстрее!

— Куда пошла!  Лови!

— Попалась!

— Запирай! Нет, доски давай, вот сюда! И камень — отлично!

Темно, свет пробивается сквозь грязное окно наверху. Пахнет какой-то едкой гадостью. Ободрала колени, когда упала на асфальте, тёплое течет по ноге, носок потемнел. Только бы ушли, только бы ушли! Надо подпереть дверь — если они войдут, убежать не получится. Ничего подходящего, нечем запереть, задвижка есть — но высоко, не дотянуться. Залезу на бочку, ох, ну и запах — из бочки пахнет. Задвижка тяжелая, приходится двумя руками навалиться и даже упереться ногой в стену — Ай! Палец прищемила! Но получилось, теперь не войдут. Когда прыгала с бочки — свалила ее и вонючая жидкость вытекла на пол. Уф, ужасно пахнет.

Я закрыла нос и рот руками и села в дальний угол — тут доска сломана, можно отодвинуть и дышать свежим воздухом, главное, чтобы мальчишки не заметили.

— Эй, вруха, выходи! Гони мобилу, тогда не будем тебя бить!

— Она точно там? Вдруг убежала?

— Да не могла, нет там выхода, слышал, упало что-то, там она!

— Эй, чё замолчала? Эй, трепло, звони домработнице! Пусть хавчика из рестика захватит, жрать охота!

— Давайте ее вытащим — в луже искупаем, что так стоять, скучно.

— Давай! Открывай!

— Эй, ты что, заперлась, дура?!

— Открывай, хуже будет!

— Сейчас ты сама выскочишь! Дайте мне тряпку, вон там — видишь на заборе?

— Поджигай! Нет, сюда, давай под дверь!

Я сижу в углу, мои преследователи что-то затевают там, снаружи, я плохо различаю их голоса: слишком громко стучит мое сердце. Я знаю, это сон, он снится мне с детства, постоянно повторяющийся кошмар, я успеваю заставить себя проснуться до того, как тонкий ручеек пламени доберется до лужи, вытекшей из бочки, но уже вскочив на кровати и открыв глаза, я вижу завораживающую своей мощью огненную волну, опалившую мои руки, бесполезно пытающиеся защититься от невыносимого жара.

Я дышу тяжело, мне все еще страшно, не знаю, что должно быть дальше, в моем сне. Что будет, если я не смогу проснуться? Мои руки целы, на них нет следов огня, но лицо еще горит, мне жарко. Распахну окно — пол приятно прохладный, босыми ступнями ощущаю каждую дощечку паркета. Новое лекарство не помогает, этот шарлатан опять подсунул дорогую неэффективную гадость. Мне кажется, он считает, я все придумываю, он один из безликих преследователей из моего сна, разговаривает со мной как с капризным ребенком и не собирается помогать мне.

Мои кошмары меня убивают, от них никуда не деться. Чем крепче я засыпаю, тем прочнее кошмар, тем сложнее из него выйти. Снотворное для меня смерти подобно, когда я приняла его, по совету предыдущего специалиста — меня заперли в шкафу. Я задыхалась в темноте от затхлого хлама и допотопного средства от моли — завернутой в марлю таблетки, подвешенной к штанге. Но выйти не могла — снаружи еще больший ужас: крики, удары, звон стекла, грохот падающих предметов. Каркас шкафа содрогался, он хрупок, он не мог меня защитить, я намотала на себя всю одежду, которую смогла сорвать с вешалок, пыталась заткнуть уши, у меня болело горло от саднящих его рыданий и ныла уже чернеющая на запястье рука.

Отчаянный нечеловеческий крик. Я просыпаюсь от собственного визга, в реальности это беззвучный хрип, разрывающий голосовые связки. Меня трясет еще полночи, я боюсь закрыть глаза и когда проваливаюсь в сон, то вижу сквозь медленно открывающуюся скрипучую дверцу черную густую лужу, расползающуюся по доскам пола и пробирающуюся под опрокинутый табурет. Дверца захлопывается, вместе с щелчком замка наступает обморочная тьма, я уже никогда не выйду из шкафа.

Недавно мне снилась мама. Лица я не видела — но знала, это она. Я чувствовала ее аромат даже через перегородку, которая нас разделяла. Мама вся в сером, серая кожа и серое платье. Ее потухшие волосы закрывает косынка — треугольник грубой ткани, подвязанный под собранные в хвост волосы.

Больше всего на свете я хочу увидеть мамино лицо — но в моих снах его все время закрывают, специально или вроде как ненароком — то человек в черной униформе стоит между нами, то тень падает на ее лицо так, что не разглядеть ни черточки.

Дверь из подъезда имеет одну очень неприятную особенность — ее невозможно открыть плавно или приоткрыть небольшую щель чтобы оглядеться. Она настолько тугая и тяжелая, что распахивается разом, оглушительно хлопает по стене, и, если вдруг за дверью тебя кто-то поджидает, ты не успеешь захлопнуть ее и сбежать назад, в квартиру. Поэтому я жду, когда кто-то из взрослых начнет выходить из подъезда. Я спрячусь за его спиной, хорошо бы в руках была объемная сумка, и тихо прошмыгну в спасительную зелень сиреневого куста, еще не облетевшего, еще моего надежного друга. Сирень густая, кусты разрослись настолько, что уже невозможно отделить один от другого, но у меня есть секретный лаз, никем не замеченной я могу пробраться до второго подъезда. Потом, перебежав площадку, ныряю в следующий палисадник, колючий шиповник злорадно отдирает несколько лоскутов моей кожи каждый раз. Потом перелезть через трубу, прошмыгнуть за будкой с коммуникациями, за припаркованными в ряд машинами, через дырку в заборе — уже школьный двор, и когда я почти в безопасности, мои преследователи вдруг появляются на пути, мне некуда бежать и перед тем, как получить удар камнем в скулу, по касательной — я до сих пор чувствую боль, — я просыпаюсь.

Кошмары меня преследуют, захватывают врасплох, когда совершенно не ждешь подвоха: сонную, безвольную. Они отравляют сознание, разъедают душу, разрушают меня изнури. Они изматывают. Я боюсь засыпать, я никогда не знаю, что меня ждет дальше. Но и не спать долго я тоже не могу — после приходит такой изощренный бред, что меня потом трясет еще полдня. Лучше уж маленькими порциями, чем сразу получить двойной ужас.

Я знаю, когда это началось, но иногда мне кажется, что кошмары всегда были со мной. Сперва снилось что-то несюжетное, что я быстро забывала, может только была чуть сильнее возбужденная и наверняка более капризная, в детстве я была не подарок. А вы бы как чувствовали себя, если бы вместо ночного отдыха, как это требуется природой, вы бы получали насыщенный событиями триллер, от которого трясет еще какое-то время, и точно не прибавляет ни жизнелюбия, ни лояльности к окружающему миру?

Досталось мне и от врачей. Папа упорно таскал меня по специалистам, кажется, мы не раз совершили кругосветку, путешествуя от одного целителя к другому, в какой-то момент я перестала подпускать к себе людей в медицинской униформе, да и без нее тоже, безошибочно угадывая в чересчур приветливом папином «коллеге» очередного сомнолога или психотерапевта. Я срывала датчики и шлемы, сдавливающие и без того многострадальный мой мозг, вырывалась от попыток затолкать меня в МРТ, кусала добрых тетенек, которые хотели «только что-то посмотреть» и очень ловко выбивала из рук шприцы с успокоительным.

 В конце концов меня оставили в покое, наедине с моими кошмарами. Но они никуда не делись. Я их не переросла, как обещали, не забыла. Просто стала держать их при себе и нашла способы компенсировать мои ночные мучения небольшими удовольствиями. Вроде как мы договорились. Какое-то время я была вполне удовлетворена таким положением, но потом поняла: маловато. Сны меняются, становятся все изощреннее, а компенсация все банальнее и бесцветнее. Нужно что-то большее.

Сны повторяются, есть несколько сюжетов, которые регулярно посещают меня. Они могут начинаться по-разному, чаще совершенно безобидно. Обычно это какой-то маленький знак, хвостик какого-то фатального события или предмет, например мешочек с таблеткой от моли из удушающего меня шкафа, который вдруг начинает маячить перед глазами в самом безопасном месте. И мгновенно, обернувшись, я, только что отдыхающая в шезлонге под старой липой во дворе папиного дома, оказываюсь в платяном плену, среди затхлого потрепанного барахла, которое не может спрятать меня от трагедии, бушующей снаружи.

Во сне меня защищают только тонкие стенки из необработанной фанеры, мой очень маленький островок безопасности, всего сто на шестьдесят. Наяву, в нашем доме, я отсиживалась в подвале, в кладовой, под кроватью и даже под столом, не важно где, главное, чтобы темно и с крышей.

В своих снах я застряла в детстве, ощущаю себя маленькой, всеми брошенной девочкой. Я очень одинока, до невозможности, до слез — горячих, наполненных обидой до краев, но уютных и родных, как мамины объятия, я ведь прекрасно помню это ощущение. Отец так не обнимает. Поцелуй в лоб и похлопывание между лопаток: «Ну-ну, иди, играй». Как будто с игрой что-то изменится... Мне уже не пять лет, какое «играй»?  Мне нужно к маме, чтобы меня убаюкивали, слегка покачивая на коленях, а я бы пропускала через растопыренную пятерню ее длинные прохладные волосы, никогда это не надоедало. Волосы цвета закатного солнца. На фото мама блондинка, но я же знаю, как это делается.

 Уже много-много лет я хочу только одного: увидеть, хотя бы во сне, маму. Ведь я не помню, какая она. Не помню, как выглядит мама, на всех фотографиях — совершенно незнакомое лицо. Это не она, она не такая. В какой-то момент папа убрал все мамины фотографии, но потом вернул, я заставила. Только теперь я не уверена, что это те самые фотографии, мне кажется, он их подменил. Он сделал это специально, чтобы я не плакала и не звала ее. Я не помню, какая мама внешне на самом деле, но я ее чувствую — ее запах, не знаю, что это за аромат, мне кажется это сразу, все, что у меня связано с мамой: ее парфюм, запах кожи и волос, чая с мятой, который она так любила,  кураги, изюма и растопленного масла — пирожков «дружба», которые я никогда больше не пробовала. Я помню, как нежна мамина рука, и волосы, яркие и шелковистые, теплым потоком проскальзывающие между растопыренных пальцев, щекочущие ладонь, я ощущающую их вес. Помню все мамины любимые блузки, теплый кардиган с накладными карманами, в которых можно отыскать маленький леденец, она приносила мне их с работы. Возможно, я даже помню тембр ее голоса, у нее была родинка на шее, проснувшись утром она всегда распахивала окно и подставляла лицо утреннему ветру. Она знала множество поговорок и читала мне стихи по памяти, мы вместе пели, когда готовили, она любила готовить, я мечтаю, чтобы мне это приснилось.

В снах и наяву я скучаю по маме, начинаю плакать каждый раз, когда вспоминаю о ней, мне до сих пор ее не хватает. Моей мамы нет уже много лет, вернее, я верю, что где-то она есть, но со мной ее нет и сны, это единственное место, где я все еще могу встретиться с ней.
Засыпая, я молю, чтобы из всех моих кошмаров мне приснился именно тот, где мама. Боже, как холодно там, как неуютно, где они взяли такой цвет для стен, как ужасно покрасили — руки оторвать этим рабочим, я бы их выгнала сразу же. Убожество какое-то. Я не могу дотронуться до мамы даже во сне, она далеко от меня, и никогда не вижу ее лицо. Только однажды мама обернулась, когда я бежала за ней по коридору, звала срывающимся голосом, почти догнала, хотела ее схватить за серую одежду и упала, растянулась в холодной пыли. И мама обернулась, я это поняла и подняла взгляд.

Как я кричала… Так я еще никогда не кричала — лица не было. У моей мамы не было лица, лишь серая пустота, смазанные, грубо стертые черты. Но это я потом (проснувшись, проревевшись, затем смыв с себя все сопли и последние, неуловимые, воспоминания) чуть позже поняла. А во сне все застилал холод и отчаяние — от невозможности прикоснуться к маме, от желания сорвать застрявший в глазу серый треугольник, от боли в руках, стучащих по исцарапанному, заляпанному оргстеклу...
Обидно то, что мгновения с мамой, неосязаемой, безликой, но я знаю, что это она, эти мгновения в моем сне очень краткие, затем всегда — серые стены, решетки, мятая ткань на ее волосах, слёзы и отчаяние, я стучу по исцарапанной некогда прозрачной перегородке и деформированный пластик послушно прогибается под моими разбитыми ладонями.


                Глава 2


Я знаю, мои сны — это последствие травмы: моя мама меня бросила. Она просто уехала, оставив короткую записку: «Не ищи меня» и с тех пор я жду, когда она вернется. Я послушная девочка, я не ищу, только жду.

Именно я нашла тот клочок бумаги, наспех отодранный от конверта, что остался лежать на консоли в прихожей. Записка, мятый треугольник, слетела от порыва ветра, ворвавшегося в дом, когда мама оттуда вырвалась. Я спряталась внизу, там, где сырые тени наводят ужас даже при свете ярких ламп, клочок бумаги обжигал мне руки, но я не могла его выпустить. Мне было пять, я не умела прочитать три навечно отпечатавшихся во мне слова, но все поняла по развороченному шкафу, по выброшенным на кровать ключам и документам от машины, по тому, как мама нервничала, целуя спешно, куда-то в волосы, и отрывала от себя, вырывая себя из меня. Из собственной дочери, испуганной девочки, догнавшей её перед распахнутой дверью. Я тогда не поняла, что она уходит навсегда, но точно знала: случилось что-то страшное.

Меня долго и громко искали, а я не могла позвать, не могла даже заплакать. Раньше никогда проблем с этим не было, я могла разреветься в любой ситуации, когда это необходимо. Очень удобное умение, кстати, всегда меня выручало. Бывало, правда, я перебарщивала и ревела (орала, визжала) до головной боли, до спазма в легких, до тошноты. Но зато после все происходило точно по моей воле, по моему требованию, иногда даже больше, чем было загадано.

Никакого секрета: сначала думаешь о себе, как о самом несчастном человеке на свете, можно припомнить прошлые обиды, самые яркие, можно представить, что они все — враги, все против тебя и от того, справишься ли с ними сейчас, зависит все твое будущее благополучие. А потом надо начать дышать, часто-часто, боль начинается обычно в районе носа, потом лба, потом охватывает всю голову. Потом ты кричишь уже от боли и получается более чем естественно. Можно даже грохнуться в обморок — пару раз такое произошло, совершенно неожиданно для меня, но очень эффектно, так что в особенно ответственные моменты можно и потерпеть. Главное упасть мягко, а то первый раз шарахнулась в прихожей, хорошо отец в последний момент подставил ладонь под мою уже очень опасно приблизившуюся к мрамору голову.
Эффект от истерики всегда впечатляющий: можно запросить всё, успевай только придумывать, а учитывая последующее медицинское обследование, которое я ни в коей мере не считаю себя обязанной терпеть бесплатно (да и не собираюсь я терпеть всё, на некоторые манипуляции ни за что не соглашаюсь, тут я неподкупна)—ещё и длительный. Потом какое-то время работает просто тяжелое дыхание или даже слишком разгневанный вид и сжатые кулаки: все понимают, что я настроена решительно и, особенно если отца нет рядом, предпочитают не связываться и уладить вопрос мирно.
И я не считаю, что мне должно быть стыдно за мои выходки. Вы вот чувствуете симпатию к окружающему миру после бессонной ночи, переполненной кошмарами? А если такие ночи у вас постоянно? У кого-то еще найдется наглость обвинять меня в скверном характере?

Это, конечно, все в прошлом: сейчас я обхожусь без головной боли и обмороков, а покричать, это даже полезно, это выход негативных эмоций, тем более, никому сильно не повредит. Потерпят. Я же терплю, хоть и чувствую себя заложником обстоятельств: я должна делать то, что отец велит. В некоторых случаях он непримирим, криком его не проймешь, слезами тоже не всегда получается, лестью можно, наверное, но не вижу смысла так унижаться.

У отца собственные представления о том, как мне жить, несмотря на то что мне уже не десять, и даже не двадцать. Никакие доводы его не убеждают. Он не берет в расчёт мой постоянный недосып и, кажется, решил, что кошмары я выдумала. По крайней мере больше не приглашает специалистов, нарабатывающих себе материал к диссертации на моих проблемах. Так что теперь я справляюсь сама, как могу. Как уже говорила, эксперименты с препаратами я считаю завершенным этапом, не помогают они, только хуже. Чем сильнее препарат, тем глубже, изощреннее кошмар.

Алкоголь, принося сладкую эйфорию и притупляя преследующее меня раздражение, постоянное и назойливое, превращает сны из хоррора сюжетного и почти логичного, в бесформенный бред, отягощенный головной болью и прочими прелестями похмелья. Но я приноровилась: коктейль в начале вечера, потом танцы — как можно больше, до полного обессиливания, если можно так выразиться.

Круто изобразить из себя пьяную, податливую, сговорчивую, размякнуть в чьих-нибудь дрожащих от вожделения руках, позволить обхаживать себя, поддразнивая потихоньку, распаляя маленькими шалостями, извинительными в моем состоянии.
Особенно у престарелых крышу сносит, они вообще себя не контролируют, слюни текут и мозг тупеет. Тут можно намекнуть на что-то, если есть необходимость, если папа в чём-то отказал: он вот помнит, когда в последний раз покупал мне новый мобильник? Поэтому я не гнушаюсь принимать подарки, девушке это позволительно, но лучше попросить, что нужно, а то потом целое кладбище гигантских плюшевых медведей в подвале соберется, не понимаю, кто распустил такой слух, что девушкам это нравится?

На самом пике эмоций, вблизи точки невозврата, можно изобразить приступ тошноты, клокочущей уже на подходе или плеснуть «Кровавую Мэри» ему на грудь, (все равно его старомодное «поло» с моложаво поднятым воротником просится на помойку) вроде невзначай, я же пьяненькая, упс, прости, котик... А лучше даже банановый смузи, отвратительно выглядит на белой рубашке. В образовавшуюся гигиеническую паузу остается тихо свалить в поджидающее такси.

К вечеру следующего дня принимаешь долгожданную новую модель телефона в золотом корпусе и умопомрачительного размера букет кровавых роз (Почему именно розы? Именно темно-красные, с толстыми жирными лепестками, мохнатыми, как брюшко мухи и длиннющими, лишенными хищных шипов стеблями, безобразно-ободранными? Не дай бог такое ночью увидеть!) Букет в помойку, а гаджет пригодится, свой я поцарапала вчера. После придется отбить несколько атак, возможно он даже приедет с новым букетом (у меня мигрень, Тамара, передай, что я не спущусь), а чуть позже отправлю ему фото обнаженной красотки из Тиндера или голосовое сообщение «Котик, ты где, я замерзла!» громко-громко, хорошо бы во время важной встречи или семейного ужина, но и в полночь тоже удачно срабатывает, супруга обязательно поинтересуется, что там. Больше он не позвонит.

Мне нравятся именно возрастные, ими манипулировать проще, они с мозгами вообще не дружат, когда просыпается увядающий тестостерон. А комплименты у них! Мои ровесники так не умеют, были бы уши побольше, сложились бы в трубочку: и про восточную красоту, и про мраморную кожу, и про элегантный разрез глаз. Да, с этим мне повезло, спасибо родителям, внешностью своей я довольна. Можно было бы чуть повыше рост — в модельном агентстве так сказали, тогда каблуки пониже были бы. А так слишком тяжело. Да и не собиралась я становиться моделью — это пахота для бедных, пот и проколотые насквозь бедра от постоянных подгонок на живую нитку, долгое ожидание дефиле, садиться нельзя, есть и пить нельзя, стой как истукан и жди выхода. Как бы не грохнуться на ходулях этих, тот кто такие каблуки изготовил, сам пытался на них ходить? Жирная косметика и все время лезут в лицо общей кистью, фу.

Фотосъемка приятная, я как королева — одна в центре внимания, но утомительно. Папа узнал, бесился по-настоящему, я даже испугалась, врасплох захватил, пришлось дать обещание, что завяжу с этим. Хоть я и не была голой, как он кричал. Вообще-то на мне было белье, очень дорогое, от него такого не дождешься.
МАРХИ я осилила, не без папы, конечно. От магистратуры еле отбрехалась, я не готова полжизни угробить на перечерчивание многоэтажек и проектирование мест сбора ТКО для малых городов.

В архбюро работать прикольно, офис стильный, папа дом снял мне рядом, не буду же я из Королёва ездить на Рублевку. Свежий сок, вкусные завтраки готовят (кофе не люблю), шезлонги под навесом, несколько тренажеров и йога по утрам. Босс красивый как бог, иногда спускается с небес, чтобы с нами пообщаться. Носит Hugo Boss и Stefano Ricci позапрошлогодней коллекции, с распродажи. На Omega еще не заработал.

Раз в месяц устраиваем вечеринки с клиентами, действующими и потенциальными, хотя глаза мои бы их не видели. Не люблю унижаться, я тут в позиции, вроде как обслуживающего персонала, как папа не понимает. И, если еще кто-то, как на прошлой неделе, позволит себе некорректный тон, то меня здесь не увидят больше.
Главный архитектор — стерва невиданная, вся в массмаркет наряжена, смотреть не на что. Сумку от Michael Kors носит как украшение, прямо с мятым костюмом из Zara. Сразу «очертила красные линии», видите ли, наслышана обо мне. Да наплевать.  А общаться тут не с кем, большая часть рабочих лошадок — архитекторы, дизайнеры, комплектаторы там, инженеры и прочий неинтересный персонал — работают на удалёнке и по договору временному. В штате нас единицы, за что и отдуваемся. Впрочем, это не мой уровень.

Меня вот сынуля главной интересует, маменька привлекает к проектам, хотя метит дитятко на госслужбу, там теплее и спокойнее. И пахоты никакой, рисков никаких — если что рухнет, другие люди ответят, он ни при чем.

Папа не хочет меня ни в московский, ни в федеральный комитет пристраивать, уже два раза поругались, ничего не выходит. Ладно, обойдёмся, справимся. Но таких клиентов как Милана, я больше не потерплю.

У Миланы особняк 800 метров, за вычетом этажа для прислуги 600 квадратов с копейками интерьера получается. Я подключилась к проекту уже на стадии реализации, это был вроде как испытательный срок для меня. Ну и попала в оборот. Милана дама занятая, свой бизнес — какое-то там скучное производство. Одевается в Милане (смешно, да?), по ней можно все тренды сезона отслеживать, некоторые новые бренды даже я не знаю. Еще бы, меня отец в черном теле держит, не отпускает часто, нужно унизиться, чтобы отпроситься, и чтобы денежку на карту перекинул.
Муж Миланы — подкаблучник, писатель или сценарист, не поняла, тихий старикан такой. Ну не совсем старикан, но за полтинник. Милана помоложе. По паспорту, к слову, она Марина.

Так вот в моих обязанностях согласовывать с Миланой всё, что комплектатор подберёт — мебель, светильники, декор, текстиль. Если заказчице некогда, она просто выбирает самый дешевый вариант, но требует, чтобы все выглядело статусно! Дёшево, но статусно, это как? Вот за этот сиреневый топ ее не кольнуло три сотни отвалить, а столько же за столик в комнату дочери — удавится. А уж если Милане необходим эмоциональный выброс, проще говоря хочется на ком-то отыграться (хотя что ей, подчиненных мало? У нее же целая фабрика рабов!), начинает докапываться: найдет по картинке в интернете похожий предмет и устраивает крик, что мы на ней наживаемся и втридорога ценник задрали. Объяснять, что у нас в предложении был проверенный бренд и поставка треть стоимости займет, а тут подделка, причем самая ширпотребовская, возможно даже пластик вместо латуни, — объяснять бесполезно. Милана пока не наорётся, не станет слушать. Потом, возможно, и согласится, но сначала поистерит.

В общем, мы с Миланой поругались, потом помирились, потом, конечно, чуть ли не подругами стали: встретились в одном ресторане, она даже обниматься спьяну полезла. Но мне тяжело эта дружба далась, я бы не хотела повторять такое, хоть Палка (архитекторша, Полина она, Полька значит, но худая, как палка) и воспылала ко мне симпатией и отправляет теперь дружбы заводить со всеми подряд. Такой вот компромисс.



                Глава 3


Сегодня прекрасное утро: тихая, уютная весна, полная нежных красок и робкой зелени. Еще прохладно, от неразобранного чемодана пахнет морем, на пол высыпался белый, как снег, песок — сунула босоножки, не отряхнув. Выбросить их хотела, но пожалела: мы с папой вместе покупали в аэропорту в Дубае, когда сорвались внезапно отдохнуть на выходные. Не часто такое бывает, поэтому сохраню их, пусть остаются. Вот и сейчас взяла босоножки в поездку, как талисман, они меня не подвели, помогли избавиться от лживого подхалима. Кожа еще помнит ласки индийского океана, нежность пляжа перед бунгало, песок утром весь исчерчен маленькими протекторами: крабов тут, как у нас комаров. Хорошо там было, и снов не снилось, а это тоже прекрасно. Я спала, как младенец, потому что не видела своих кошмаров.

А сегодня сон был, но странный, я хочу его запомнить, но он ускользает от меня. Как всегда, была суета, мой излюбленный сюжет, не кошмар, и на том спасибо. Я куда-то бежала, тащила что-то тяжелое, железку какую-то, она выскальзывала, я надрывалась, очень боялась уронить, кричала и звала на помощь, ревела немного, потому что никто не помогал. Грязный снег вокруг. Куда тащила и почему — не помню. Помню лицо, оно меня потрясло. Худое, вытянутое лицо. Огромные внимательные глаза, серые. И очень тонкая, даже просвечивают на висках мельчайшие сосудики, бледная кожа.

Я не могу забыть взгляда этих серьёзных глаз. Я чувствую себя виноватой перед ними, но кто это? Мне настолько не по себе от этого взгляда, что он все время у меня перед глазами, уже давно проснулась, а все вижу. Впечатляет, надо сказать, почище кошмара, я все еще трясусь от напряжения, не от страха, конечно, и все еще пытаюсь понять, в чем же я так виновата, за что на меня так смотреть?
Забыли, проехали! Мы сегодня с боссом (Да! Вдвоем, между прочим!) едем обхаживать потенциального клиента. Мой типаж: престарелый бывший красавчик, мой крест. Но пока не буду о нём думать, подумаю об Антоне, надо отыскать мое белое шерстяное платье от Cherutti, белый мне идет. И новое колье из Малайзии, подарок Давида, конечно же я не стала ему возвращать, разве мне не положена компенсация? А старикану-клиенту потом побольше зеркал поставим — чтобы разглядел себя и успокоился насчет молодых девушек, здорово придумала?

Пока Тамара готовила платье (вообще-то она Нина, но мне приятнее ее называть Тамарой, я так привыкла), я успела поплавать в бассейне, утром там никого, эхо отражается от стеклянных сводов купола, можно разглядывать разъезжающихся по делам соседей, шлагбаум так и скачет. Фитнес-клуб в двух шагах от моего дома, вернулась просто накинув поверх халата пальто, удачный дом папа нашел, спасибо ему. До офиса тоже пешком, в принципе из поселка можно вообще не выезжать, тут всё есть. Что папа так уцепился за старый дом, переезжал бы сюда, тут, я присмотрела, особнячок продается. Не вернется она.

Я не очень люблю, когда есть свободное, ничем не занятое время, вот, например сейчас, пока сушу волосы. Не то чтобы я очень активная и трудолюбивая, мне хватает ума понять, что это не так. Но как только я отвлекаюсь, забываю занять сознание чем-то, меня топят мысли. Разные: противоречивые, абсурдные, ничтожные, банальные и очень важные, требующие анализа и ответа, волнующие. О чем я думаю? Я иногда даже не могу точно сформулировать. Мой мозг настолько переполнен, что вычленить что-то отдельное не получается. Это слишком утомительно, вызывает очередной приступ головной боли и непреодолимое желание избавиться от застопорившего мое беспечное существование кома.

Хороший отрыв — лучшее средство. Вдоволь натанцеваться, насмеяться, позлословить, потешить себя сплетнями или пикантными подробностями, озадачиться захватывающей проблемой, например, куда мотнуться с девчонками на шоппинг. Это же надо организовать быстро, мы никогда не планируем ничего заранее, срываемся и летим, завтра, все равно куда, куда схватим билеты, главное следить, чтобы виза не заканчивалась и странички в паспорте.

А там не до мыслей, надо успеть, кто кого опередит, кто лучше look соберет, настоящая охота. Потом устроить показ, можно переодеваться по три раза за день, фоток куча крутых получается, забьем соцсети и вечером отец напишет: «Ева, я не понял, ты где? Ты почему не на работе?»

Эх, боже, дура… Палке сказала, что приболела, забыла, когда фотки выкладывала, спалилась по-детски. Напишу ей: внезапно случилась оказия в Рим, привезу тебе потрясный кардиган, угадай, где была распродажа? Палка не выдержит, ради приличной шмотки душу продаст, прикроет. Кардиган придется отдать, ну ладно, просто вещь. Антону напишу, что папа срочно попросил отвезти важный документ партнерам (вообще-то папа работает с Казахстаном, но Антон же этого не знает, а отца, как своего инвестора, боготворит). Антону тоже что-то купить, придумаю завтра. Галстук ему привезу какой-нибудь потрясный, желтый. А папе напишу... прикинусь дурочкой: «Прости, папусь! Девчонки уговорили, мы на один денек, уже в аэропорту!» — и бегом, девчонки клуб классный нашли, уже ждут в такси.

Не доезжая до площади, там, где мемориал  Витториано, машина встала, проезда нет, все перекрыла полиция, вернее, карабинеры, красавчики в черном. Таксист покружил по улицам и остановился, баста, говорит. Не проехать. Говорит, проще пешком вам пройти до площади Венеции. А как пройти — мы на шпильках, а там брусчатка! Проталкиваясь сквозь толпу, больно ударилась ногой обо что-то твердое, железка какая-то. Сначала я пролетела чуть дальше, потом обернулась посмотреть, от неожиданности аж отскочила, не могу теперь это забыть.

Там была коляска, сначала показалась просто коляска, детская, сидячая такая. Но потом смотрю, странная она. Не инвалидная, знаете, с такими колесами большими, их толкаешь и едешь. Мы развлекались так в школе, нам девочка из класса давала покататься свою коляску, у нее там что-то с ногами было. Но эта другая была, похожа на электрический стул, серьезно, как в кино.  Там приговоренного пристегивают: и ноги, и тело, и голову.  А в стуле, коляске то есть... ужас, конечно... человечек пристегнут ремнями — невысокий, маленький я бы сказала, худой такой, ножки-палочки, коленки острые торчат, ступни неестественно как-то расположены. Руки еще хуже — вывернуты неловко, кистями внутрь. Голова зажата с двух сторон, словно не держится, немного запрокинута назад. Лицо перекошенное, тонкое и словно прозрачное, как у призрака. Но меня поразил взгляд —  серьезный такой, словно осуждающий взгляд огромных черных глаз, знакомый мне почему-то, где я могла его встретить? Я чуть не упала, никак не могла оторваться от этого маленького скособоченного тельца, словно распятого, привязанного ремнями к сидению, от покачивающейся безвольно головы и от этого взгляда, немного жуткого, но знакомого. А ресницы у него — как из рекламы косметического салона, шикарные темные ресницы.

Наверное, вид у меня был ошарашенный, мамаша этого... ну инвалида, зашипела на меня, а он сам криво улыбнулся, но глаз не отвёл, замычал что-то. Я испугалась, подумала, он меня схватит или мало ли, стошнит его, что он так мычит? Я бежала так, словно на ногах не босоножки на шпильках, а кеды, я потеряла девчонок в толпе. По лестнице скакала — через две ступеньки практически. Вру, конечно, там ступени высокие, но мне так показалось. В клуб расхотелось, посидела в тени деревьев и в гостиницу поехала, девчонкам написала, что голова разболелась.
Уже в номере, ломая ногти, отдирала туго заправленное под матрас одеяло, спешила накрыться с головой, защититься со всех сторон, спрятаться в мой спасительный тесный мирок, в успокаивающую темноту. Наверное, впервые в жизни мне хотелось быстрее заснуть, только чтобы не видеть больше этих огромных темных глаз на обезображенном недетском лице. Почему-то навязчивее всего маячил белый треугольник салфетки, заправленной под подбородком, как белый флаг капитуляции.
Такой маленький инопланетянин, у меня не получалось назвать его ребенком, но и как-то неловко было сказать про него: калека... что-то страшное, какая-то неизвестная болезнь так обезобразила его худое тельце. Сколько ему? Кажется, это мальчик. Сколько времени он такой? Он как кукла… Сломанная только. Интересно, он это понимает? Наверное нет. У него был вид такой, как будто он совсем не управляет ситуацией, телом своим, как безвольная марионетка, как тряпочка обмяк, ничего не может сам. Но потом он так посмотрел… ну когда я испугалась и, кажется, не контролировала свое лицо. Он смотрел внимательно, как будто все-таки понимает, может даже больше, чем все думают. Нет, скорее всего это я придумала, я впечатлительная очень, не может быть этого.

Не то чтобы я впервые видела такого… больного, но в таком состоянии точно не встречала. Его мамашу это не волнует? Что все глазеют на него, видят, насколько он… ну изуродован? Да и есть ли в этом смысл, ему вряд ли нужны прогулки, он же ничего не соображает. Зачем тогда демонстрировать всем, что у тебя такое… такой… ну, сын, это же стыдно как-то. Вытирать ему лицо салфеткой, у него стекала слюна — при всех? Поправлять голову, закидывающуюся беспомощно назад, ноги, сваливающиеся с подножки, укладывать на колени бессильные руки с этими безобразными, вывернутыми кистями? Зачем шокировать людей? Специально что ли? Мне что, моих ужасов недостаточно?

Я не знаю, как так повернулись мысли, очень странно повернулись, но я потом почему-то подумала: а если бы с моим ребенком случилось такое? Смогла бы я вот так, вывезти его в коляске на всеобщее обозрение? Но, какая глупость — у меня не может быть такого... Во-первых, я вообще не уверена, что когда-нибудь захочу детей. Пока я не думаю об этом, хотя не исключаю такой возможности, люди меняются, могу измениться и я. Я вот тоже считала, что никогда не вернусь к естественному цвету волос, опротивел он мне, а потом подумала и перекрасилась в свой, и ничего, в брюнетках тоже неплохо, а ведь с пятнадцати лет практически все цвета перепробовала: в светлой гамме была блонд, платиновый блонд, пепельно-серой, рыжей была, ну розовый, зеленый и голубой тоже пробовала. А вот теперь, внезапно, перекрасилась: просто захотелось. Так что и с семьей и детьми, возможно. Но только когда буду уверена, что смогу им обеспечить все самое-самое лучшее. Мои дети будут иметь лучший дом, лучшую няню, распашонки из Lapin house, китайский язык с рождения, ломоносовскую гимназию, Гнесинку или ансамбль «Непоседы», лето на Капри, все, что было у меня в детстве, но с одним условием: у них будет и папа, и мама.  Мои дети не будут болеть, не станут калеками, это у алкашей и прочих отбросов общества такие дети рождаются, мои не могут быть такими, они будут пухлыми и румяными, как я в детстве, и думать тут нечего.
 
Кошмар подобрался незаметно, просто трансформировались мысли, я снова тащила железку, теперь понимала, что это та самая коляска, с тем... ну то, что видела сегодня. Он болтался в коляске как кукла, ударяясь головой о разболтанные подголовники. Я пыталась его поправить, тяжелого, а он ускользал из моих рук, рыдал, широко открывая рот с неровными крупными зубами, я пыталась вытереть его лицо салфеткой, а он смотрел на меня огромными пронзительными глазами, прожигающими душу.

А потом я увидела: теперь это девочка, она уже снилась мне как-то, помню, просто за хаосом моих кошмаров я не сообразила, но я видела ее уже не раз. Девочка, с серьезными серыми глазами, с острым личиком и плотно сжатыми тонкими губами. Ее волосы, выбившиеся из слабой косички, были нежного золотистого цвета, как усталое осеннее солнце. Она смотрела на меня серьезно, и в её взгляде я угадывала не осуждение, как только что у того, другого, ну, ребенка — в её глазах был вопрос, она спрашивала меня, наивно приподнимая светлые брови: я что, тоже не человек? Я тоже кукла? И я — калека?

«Нет, что ты, — успокаивала я её, — ты совсем не такая!»

«Но мои руки, мои ноги, мама! Посмотри на мои руки!» — плакала она и я заметила, как скрючены её пальцы, как беспомощны длинные худые ножки, с несуразными острыми коленями, плотно прижатыми друг к другу. Ее голова упала с подголовника и запрокинулась, она застыла в неловкой позе, выгнув тонкую шею с бьющейся яркой веной, которая, казалось, сейчас разорвется. Но девочка не сводила с меня взгляда.

Я проснулась от собственного крика, пижама на мне промокла, я не могу отдышаться, все еще не могу забыть. Затоптанный город затих под окнами, от обмелевшего Тибра тянуло неароматной сыростью, рокот далекого мопеда и голоса загулявших туристов отражались эхом в терракотовом переулке.

Что это? Новый кошмар? Она назвала меня «мама»? Это мой будущий ребенок снится мне? Я что, своими дурацкими разглагольствованиями накликала беду на свою будущую дочь? Теперь у меня родится калека? Мой ребенок будет вот так сидеть в несуразном кресле, скрюченная, и смотреть непонимающе на враждебный мир широко открытыми невинными глазами ангела? Да нет, вряд ли, у меня не может быть такого ребенка: восточная генетика доминантна, мои дети, если когда-нибудь такое со мной случится, лет через десять, раньше я не буду готова точно, но мои дети, наверное, будут темноглазыми брюнетами.

Вообще мне пока не до детей, не знаю, какими они бывают, не могу сказать. Мне бы не хотелось вспоминать себя в детстве, к чему это, тем более с одним из специалистов была договоренность принять взрослую модель поведения, так что я вроде как человек без детства. Правда, не помогло, видимо не из-за моего инфантилизма снятся кошмары. Я знаю из-за чего, но поправить это задним числом уже невозможно, надо как-то отвлечься. Вот я и стараюсь, отвлекаюсь, как могу. Иногда помогает, иногда нет.

Но девочка несколько раз сказала мне: «мама», а, вдруг, это значит, что мне светит такой ребенок? Даже если и во сне, но там же я не понимаю, что это сон, мучаться буду по-настоящему: таскать несуразную уродливую железяку, ловить шокированные взгляды и поправлять запрокинутую голову моего беспомощного, безвольного и ничего не соображающего ребенка?
Ну тогда лучше, пусть и в реальности у меня не будет детей, мало ли что. Впрочем, мне от этого осознания сейчас ни холодно, ни жарко, отдышаться и успокоиться нужно. И забыть.
 
В моих снах есть некая странность, поначалу ужас затмевал все иные ощущения, и я не обращала на это внимание. Но потом заметила: я почти всегда просыпаюсь два раза. С одной стороны, это не так уж и странно, сомнолог объяснил: это ложное пробуждение, вот даже термин есть. Он еще говорил, что такими снами можно управлять, тогда будет вполне осознанное сновидение, но у меня не получается.
Когда я просыпаюсь в первый раз, не по-настоящему то есть, я часто вижу одну и ту же картину, одну и ту же черноту, расползающуюся пятнами, с неровными бурыми краями, и россыпь серых клякс, безобразных, каких-то удручающих. Почему-то эта часть сновидения, с чернотой, она даже более реальный и страшный кошмар, чем все виденные мною. Это особенно тяжело: только выпутавшись из преследующего меня абсурдного триллера, вроде отдышавшись, вытерев слезы, я тянусь рукой к пульту, чтобы открыть занавески, а вместо этого натыкаюсь на что-то сырое и склизкое, утопаю там сначала пальцами, ладонью, оно пытается затянуть меня всю. Или я думаю, что это темнота моей комнаты, уютная, спокойная как южная ночь, а она надвигается мерзкими пятнами, давит, давит.

Засыпая, когда уже не могу пошевелиться, не управляю своим телом, но еще соображаю, что я, это я, что я засыпаю в моей комнате, еще в безопасности, — я панически боюсь наступления этого пятна, этой глухой бездны, почти такой же, как во сне про взрыв. Ведь проснувшись, я не могу знать, на самом деле я проснулась или еще нет и жуткое черное пятно навалится на меня своими безобразными разводами, чтобы вновь утащить во мрак моего кошмара.

Этот сон, про взрыв, я побоялась рассказывать даже психотерапевту, сообразила вовремя. Он доставляет мне физическую боль, настоящие, не проходящие после пробуждения страдания, бывает так? Я не могу о нем говорить, вот и сейчас, вспомнив, уже почти реву. Я не понимаю, что это за взрыв, но он происходит внутри меня. То есть я и есть та бомба, что рванет, как вам такое? Ужасное ощущение, особенно когда не в первый раз, уже ждешь, уже готовишься, знаешь, что сейчас, еще секунда и сдетонирует, и нет способа спастись. Просто нечеловеческая паника: «Как? Опять?»  Я уже чувствую, как ауру мигрени, сейчас начнется, я обречена, мне так страшно умирать. Но это происходит. Снова и снова.

Наверное, я какая-нибудь шахидка в своем сне и подрываю собой, своим телом что-то: толпу безвинных людей, военный объект, главу мафиозного клана?  Может этот сон быть вещим? Вдруг я влюблюсь в преступника, и он заставит меня? Таких историй ведь полно, помните ту девчонку, студентку МГУ, ее же как-то заставили? А ведь не дура! Не стоило читать эти глупые статьи про террористов, но меня заинтересовала тема именно этим — необходимостью понять испытанные во сне ощущения.

Во сне, после того как во мне нарастает безумная паника и боль — в животе, в голове, везде — я задыхаюсь, слышу все усиливающийся, уже невозможный грохот своего сердца, кажется, это оно должно рвануть. Потом, когда контуженая, я обнаруживаю себя еще живой, ну какую-то часть себя точно живой, но продырявленной изрядно, я наблюдаю со стороны себя и разверзшуюся внутри меня черную дыру, в которую проваливается и исчезает все. Все, что я помню, что я люблю, о чем думаю. Остается лишь невыносимый парализующий звон и вакуум грязной нестерильной пустоты.

После взрыва черное, давящее, как из обманного пробуждения, оно огромно, оно надвигается все ближе и ближе, и я не мечтаю проснуться, я испытываю нетерпеливую жажду: я жду, когда это черное раздавит меня наконец. Покорно жду, пусть только скорее, я не могу вынести этот назойливый звон, отдающий тупой болью в моих вывороченных взрывом внутренностях.

Мне кажется, я уверена, именно так наступает смерть. Именно это чувствуешь — как накрывает, вернее вырывается изнутри, от омертвевших тканей, от виновного во всём пораженного органа, пожирающая душу бездна. И замораживает, сковывает в сухой неорганический бетон то, ещё живое, что теплится в теле, но уже не надеется на спасение, а покорно ждет конца.

 Помните эту ужасную книгу, меня она так потрясла в детстве: «Голова профессора Доуэля»? Я не могла дочитать её до финала, только и думала о том, каково это: голова без тела? Как это ощущать, что твое тело уже не существует, а разум — он есть? Как это понимать, что ты уже умер? Вот и после взрыва я себя так же ощущаю: меня вроде нет, всё, даже клочков не осталось, всё поглотило страшное небытие, ужасное слово, да? А разум есть, я всё понимаю, вполне даже себя контролирую, несмотря на то что это сон. И мне до полного отупения, до паралича жутко и я молю только о том, чтобы проснуться, вернуть себе тело, мое красивое тело, которое я теперь ценю еще больше.

Это слишком страшно, этот сон, даже я понимаю, что рассказывать такое никому не следует, это прямой путь в психушку, я и так уже улавливаю отцовские подозрения. Я не расскажу никому о нём, не буду больше думать об этом, буду надеяться, что не увижу его. Я тут, я жива, мое отражение в зеркале более чем привлекательно, даже бог с ним, с невысоким ростом, главное не растолстеть и не обабиться. Но мне это не грозит, я знаю, что делать, в конце концов мне уже почти тридцатник, я должна следить за собой, возраст уже.


                Глава 4


Как же не хочется на работу, как ужасно, просто катастрофически, нет, панически не хочется... до слёз! Я проснулась сегодня с этой мыслью, солнце врывалось в спальню сквозь неплотно запахнутые шторы, птицы какие-то крикливые устроили разборки прямо под окном, кажется это сороки, прыгают по крыше гаража и трещат, скандалят. Но мне уютно под их голоса, мне покойно в моей комнате, я не видела сегодня снов, прекрасно выспалась. Но как же мне не хочется на работу! Не сегодня, не в такой день! Что бы придумать?

Мой сонный мозг пытается найти выход, решить непосильную для вялой субстанции задачу, придумать, как отмазаться от офиса сегодня. Проблема в том, что все варианты уже выбраны: заболевшей не прикинуться, кошку в ветеринарку не отвезти. Папа заболел? Не прокатит, все знают про наши отношения. Машина сломалась? Я же пешком хожу, тут всего семьсот метров. Что же придумать... Важно отмазаться так, чтобы названивать не начали, и писать тоже. А то смысл, только что не в офисе, а всё равно придется напрягаться до полного взрыва мозга. А так приятно понежиться в постельке... пусть и под треск гопников-сорок.

В ответ на мои мысли телефон зажужжал и запрыгал по глянцу столика. Началось! Спорим, что это Милана? Вот скажите, она действительно думает, что заполучила меня со всеми потрохами в вечное бесплатное рабство? Потому что я уже не могу сдерживаться, когда она задает свои глупые вопросы: «Евик, дорогая, а какой марки у меня фильтр?». Мариш, хочется ответить мне, подними задницу от дивана, открой дверку под раковиной и посмотри на долбанный фильтр, там написано! Но я выдыхаю, как учили, считаю до ста (раньше меня не отпускает) и отвечаю что-то вроде: «Милана, дорогая! Я не помню уже, нужно смотреть в документах, а я, видите ли, не за компом. По несчастливой случайности уже 11 вечера, да еще и суббота, представляешь, какая неприятность!.. Загляни под раковину, там лого на наклейке и модель тоже написана, а еще у тебя в верхнем ящике комода в хозяйственной комнате лежат все документы на бытовую технику». «Да я на Мальдивах!», — отвечает она, — «Вспомнила, что фильтр надо поменять, ты поможешь?»

Нет, я не занимаюсь заменой фильтров, прости, дорогая. Нет, прораб тоже вряд ли, он работает на другом объекте, и вообще он ремонтник, это от слова ремонт, он стены-полы делает, а фильтры не делает, вот незадача. Ты можешь вызвать представителя фирмы-поставщика по телефону с наклейки и тебе заменят. Или твоя домработница с этим справится. Выгнала очередную? Какая неприятность, сожалею. Могу ли я вызвать мастера? Нет, прости, не могу, мы, видите ли, завершили все работы в доме уже год назад и расстались с тобой, как со страшным сном и больше ничегошеньки тебе не должны! Что? Лампочка тусклая? Ну вкрути другую, поярче! Пятно на полу? А оно когда появилось? Вчера? А я тут при чем? Не знаю ли я специалиста? По отмыванию пятен? Это уборщица называется, у тебя же есть!

Далее последует звонок или аудиосообщение, не важно, важна тирада от Маришки (сорри, Миланы) про то, что она отвалила нам кучу денег, вообще непонятно за что, потому что ее дом вообще сам спроектировался, построился, отделался мрамором и латунью, наполнился итальянской мебелью и декорировался до последнего полотенчика (даже туалетную бумагу я ей покупала, чтобы она заехала и сразу же опробовала свой навороченный унитаз с инсталляцией, выписанной прямиком из Франции, пока она отдыхала на Фиджи или заезжала на стройку со стаканчиком кофе в руках и собачкой под мышкой, не чаще чем раз в месяц) и далее, далее... Главное, держаться. Ничего не отвечать. Я сильная, я смогу, я хотела бы, чтобы отец послушал вопли Маришки, он же не верит, он не считает мою работу отвратительно унизительной.

А теперь еще этот новый клиент, этот лоснящийся толстяк-многоженец. У него уже третья жена, судьба первых двух неизвестна. Он носит шелковые рубашки в «огурцы» и спадающие с живота джинсы. И он причмокивает! У меня от омерзения мурашки по коже. Он говорит обо мне в третьем лице множественного числа, представляете? Вот прямо при мне, так и говорит: «Какие у них интересные глазки, дитя степей не иначе!» Я за это «дитя степей» могу и убить. Пока не началось кровопролитие, для общественной безопасности будет лучше, если я уйду из бюро, надо поговорить с папой.

К чести отца надо сказать, его не обманешь, насквозь меня видит, все аргументы отбивает вроде как шутя, но так сокрушительно! Я сдулась через две минуты диалога, поняла: истерика тоже не поможет, он уже иммунитет выработал, вообще ничто на него теперь не действует. Попыталась на жалость надавить, очень естественно всхлипнула, а он спрашивает: «У тебя что, сопли?» Нормально это? Дундук какой-то. Или прикидывается, или, что вероятнее, троллит меня и сам посмеивается.

Пришлось сдаться, пообещать отцу, что изменю свое отношение к работе и буду как паинька ходить в офис. Если бы вы знали, чего мне это стоило! Меня до сих пор трясет от нашего разговора, в висках пульсирует, руки дрожат. И это не смешно. Меня просто разрывает от ярости, я так не могу, я испытываю физическую боль, когда мои планы срываются. Когда все идет не так, не по-моему. Не могу этого перенести, просто не могу. В глазах темнеет, а в ушах звенит, невозможно перетерпеть давление, распирающее меня изнутри. Оно клокочет, рвет меня, не прекратится, пока не найдет выход, пока я не найду выход своему гневу. Так я устроена. И я в этом не виновата, так воспитали, так что теперь от меня поздно требовать другой модели поведения, я к этой привыкла, ничего не поделаешь.
Отключившись, я закрылась в ванной и прооралась как следует. Визжала так, что зеркало чуть не лопнуло. Но легче не стало. Если бы не съемный дом был, разбила бы что-нибудь, но тут нельзя, нужно держаться. Надо было не по телефону этот разговор с отцом заводить, а поехать к нему. И грохнуть там что-нибудь. Статуэтку эту, с камина. Папина радость — современного художника работа, хорошо смотрится с картиной, кажется один из всадников вырвался из хаоса и ждет теперь остальных тут, на полочке. Вот его бы и грохнула — папа говорил, он из какого-то ценного камня. Мне стало бы легче, а так злость во мне мечется и требует выхода, жертву ищет, но не находит.

Я все-таки не сдержалась. На следующий день поехала к клиенту в офис, договор подписать, а он на беговой дорожке, пот льется по спине, воняет, как от бомжа. Главное, секретарша его меня впустила! Ну сказала бы: «Занят», а она: «Ждет вас!». Я и вошла, а он чуть ли не в трусах и мокрый. И говорит, кивнув на стол — набери номерок, там, Руслан, помощник мой. Он будет всем заниматься.
Я говорю, что значит «набери номерок»? А он: ну там увидишь, в контактах. И пыхтит дальше, пот и слюни разлетаются вокруг. Я даже подходить не стала, меня и без того чуть не стошнило.

— Ваш телефон рядом, руку протянуть, берите и звоните!»

— Не наберешь, значит?

— Секретаря позовите! — и ушла, не могу я больше, если не уйду, точно скажу что-то. Или врежу, хоть и неприятно прикасаться к этой потной блинообразной физиономии. Так что я более чем благоразумна.

Телефон звонит на беззвучке, долго звонит, занудливо. Наверняка отец, не хочу с ним говорить, никогда больше не буду с ним говорить. Но я должна решить, придумать ответ ему, прямо сейчас. Если я не сделаю ничего, то так и останусь девочкой на побегушках и папиной глупой дочкой.

У меня даже голова разболелась от мыслей, сон этот еще, приснился некстати: опять дети, коляски, больница и я задыхаюсь от слёз, в этой больнице кто-то умирает, кто это? Почему мне больше не снится мама?

Зачем я о ней вспомнила, только больнее. Но не могу забыть, отец был так жесток со мной, а мне всего лишь нужно было разрядиться, дать выход моей злости, ничего особенного, я покричала бы и остыла… Я нашла единственную больную для него тему, думала, он дрогнет, и потом сдастся и всё будет по-моему. Я кричала: конечно, ты меня никогда не слушаешь, все должно быть по-твоему, а мое мнение в расчет кто-нибудь будет брать? Ты манипулятор, почему я должна делать, как ты велишь? Мне почти тридцать лет, я буду сама решать, где мне работать, куда мне ходить! Ты и маму не слушал, поэтому она от тебя ушла, просто не выдержала твоего деспотизма! Почему ты не отпустил меня с ней? Она бы меня любила, она бы меня слушала!
Слезы у меня лились вполне настоящие и обильные, потому что эта тема и для меня болезненна, не только для него. Это был мой последний аргумент, я не предполагала, что события вновь пойдут вне моего плана, если бы я хоть немного подумала об этом раньше!

 Я видела, как отец вспыхнул, а потом сразу побледнел. У него задрожали губы, глаза покраснели, я думала, он меня ударит, вот сейчас залепит пощечину. А отец остановился, перевел дыхание и сказал, спокойно так:

— У твоей матери был любовник, молодой альфонс, но она была слишком глупа, чтобы это понять. Она уехала с ним и, к счастью, не планировала забирать тебя, да я бы и не позволил! Любовник бросил ее, когда узнал, что с неё взять нечего, а ей было стыдно вернуться назад.

— Ты это знал? И ты не нашел её, не вернул?

— Я знал, навел справки.

— Почему ты ее не вернул?

— А зачем? Она мне была больше не нужна!

— Но она была нужна мне! Мне нужна мама!

— Не думаю, что тебе было бы лучше с ней, что она могла тебе дать?

— Любовь! Знаешь, маленькой девочке нужна любовь! Мамина любовь и только!

— Ева, все намного сложнее, твоя мама... она не была идеальной, ты пойми...

— Моя мама была лучше всех! Она была лучшей мамой! Это ты не идеальный!
 
Я не стала его слушать, я ушла. Хлопнула дверью со всей мочи, аж стекла зазвенели, жаль не разбилось ничего.

Он меня не понял. Он считает, что няня, кухарка, учительница, пони, розовая спальня, игровая и бассейн, учеба в Лондоне и дача на Тенерифе этого достаточно девочке для счастья? Но мне нужна была мама, только она, а платья, украшения, автомобили — это всё только чтобы отвлечься от главного, чтобы не думать о том, что меня бросила мама!

И я ушла, нет смысла с ним разговаривать. Что он вообще понимает, этот человек, для которого самое главное, это его бизнес, прибыль и позиция на рынке среди конкурентов? Разве ему объяснишь?

Но теперь что делать? Что делать мне? Я словно зачерствела, застыла, знаете, когда вдруг выключается музыка на дансинге и ты замираешь, вот так, как только что танцевала: с поднятыми наверх руками, с разметавшимися по лицу волосами, музыка еще грохочет в тебе. Ты еще двигаешься по инерции в наступившей звенящей тишине, под зарождающееся гудение толпы. И, на секунду, не понимаешь, как быть дальше, как прервать ставший нелепым танец, остановить разгоряченное в экстазе тело и разогнанную на максимальную мощь вен и артерий кровь.

Что мне теперь делать? Внезапно все потеряло, нет, не смысл, смысла, признаю, там не было… все, что со мной происходило, все мое существование, потеряло свою прелесть, вся радость ушла, испарилась просто. Я потеряла отца только что, он меня подвел, можно даже сказать, предал. Он обманывал меня всю жизнь, мучил меня, из-за него я осталась без мамы, все из-за него! Я ехала от отца, как на автопилоте, ничего не видела вокруг, проскочила свой поворот на МКАДе. Бесцельно, пусто.

Я думала о маме.  Ещё тогда, в детстве, не сразу, после нескольких раундов истерик, я поняла: мамы нет, она не вернётся, не придёт, чтобы поцеловать меня перед сном, не принесёт новую книжку, не отвезет меня на прогулку в парк. Я буду разбивать колени и болеть, утешаемая только Тамарой и сдабриваемая подарками от отца; я буду зубрить таблицу умножения, рыдая за столом под присмотром бездушного репетитора; я стану слушать страшилки старших девочек, чтобы выяснить все, что требуется знать подростку и отвечать кулаками на брошенное в спину «китаёза» и «гастарбайтерша».  Я буду видеть кошмары во сне и просыпаться с криком «Мама!» и плакать ещё больше, осознав, что мама не придёт утешить меня.

Но отец сказал, что нашёл её, значит, и я могу найти? В том, что отец совершил подлость, по каким-то своим, корыстным соображениям, у меня нет сомнения. Мне теперь наплевать на отца, пусть остается один, он заслужил это. Я найду маму и буду жить с ней. Дед ведь должен знать, где она! Но как же… Дед ведь вроде любит меня, он же не такой сухарь, как отец! Раз отцу было известно, где мама, неужели дед не знал, где его дочь? Знал наверняка. И ничего мне не сказал? Не помог ей меня найти и забрать? Почему? Ничего не понятно, но я знаю: дед не способен на подлость. Я позвоню ему, выясню все о маме и разыщу ее, у меня получится!

Я не знала, как начать разговор, пока искала номер деда, пришлось забить в поиск, мы нечасто с ним созваниваемся, почти никогда. Я пишу ему короткие поздравления на праздники, если не забываю. Он присылает мне длинные тексты с развернутыми пожеланиями, не знаю, как на это реагировать. Мы не виделись уже года три, я больше не езжу к нему в Иркутск, его дача стоит заброшенной — он редко приезжает, только в командировки,  в последний приезд я была в Лондоне, на концерте, не пересеклись.

— Дедуля, привет!

— О, внучка, Ева, как я рад тебя слышать!

Кажется, он начал всхлипывать, боже, только не это!

— Я тоже рада, как ты?

— Хорошо, милая, работаю, приемная кампания у нас как раз, самое непростое время!

— Отлично... у меня вопрос к тебе, может показаться неожиданным, но... — мне было странно произносить вслух, то, что я сотни, тысячи раз говорила, только про себя, украдкой:

— Дед, а ты знаешь, где мама?

Он молчал, я не могла понять, что это значит. Чувствовала только, как глупо, по-детски, прозвучал мой вопрос.

Он молчал и, кажется, даже не дышал.

— Дед?

— О, Ева...

И молчит опять. Господи, как же с вами, стариками, тяжело! Мне прямо не терпелось поторопить его: «Ну и?» Но он все-таки продолжил:

— А папа тебе ничего не говорил?

— Много всего говорил, но всё не о том!

— Ээээ... Родион, он... ему тяжело, наверное, об этом говорить...

— Да ничего ему не тяжело! Так что ты знаешь?

— Но это не телефонный разговор...

— Дедуль, я не могу приехать, пожалуйста, не надо меня мучить. Просто скажи, что с ней? Где она?

— Она умерла, — сказал он, помолчав ещё бесконечно долго.

Я привыкла, что мама, она есть, просто уехала и обязательно вернется. Ее не следует искать, так в записке было сказано, я ведь уже знала некоторые буквы. Я зарисовала по памяти то, что отпечаталось, выжглось в моем сознании, то, что было на том неровном клочке бумаги, черными чернилами, немного размазано. Прочитать верно я смогла чуть позже, сначала везде писала эти полные неизвестного смысла, сакральные символы: Н Е N Ш N М Е Н R. Когда меня вытаскивали из холода подвального этажа, когда били по щекам, трясли, уговаривали открыть глаза, когда везли на скорой в больницу — я держала этот клочок бумаги в руке. А потом он пропал, но я помнила все буквы: Н Е N Ш N М Е Н R и позже разгадала ребус, ведь сложные И и Я перевернулись, а Щ потеряло со временем свой хвостик. Я разобрала эти слова, но никак не могла понять их смысл или осознать жестокую бессмысленность. Как это НЕ ИЩИ? Как мне не искать маму? Я же не знала, что записка на высокой консоли предназначалась не мне, что порыв беспечного ветра смахнул её мне под ноги случайно, смахнув заодно и всё мое беззаботное детство. И я не искала, я боялась, что если нарушу приказ, то не увижу ее никогда.

— Она умерла? — я не верю, я же говорю с ней, говорю каждый вечер, я вижу ее во сне, иногда в непонятной обстановке, но я чувствую это она. Она есть, как это умерла...

— Давно? Как? Деда! — только не молчи, умоляю, хотелось крикнуть мне.

— Я точно не знаю всех подробностей, твой отец организовал розыск, когда узнали... я не знаю, что тебе уже известно... ох, Ева, ну не я должен тебе это рассказывать...

— Дедуля, больше некому, придется тебе! Пожалуйста, не мучай меня!

— Да, детка, только не плачь, слышишь? Не плач, милая!

— Я не плачу, почти... когда она умерла? — Я старалась чтобы голос не дрожал, он получался неестественным, слишком сиплым, но мне важно держаться, я не могу слезами сейчас испортить все. Мне важно узнать...

—  Через полгода, ну или чуть больше, семь месяцев почти… после того, как уехала... Мы нашли людей, которые приютили её, брошенную этим...

Передавать весь разговор нет смысла, мне потребовалось достаточно много времени и сил, чтобы вытянуть из деда всё. Он то плакать начинал, то причитать, что ему, в принципе, не свойственно. Итог был... не могу слов подобрать. Я чувствовала себя также, как после падения в холодный бассейн на термальном курорте, куда я прыгнула, а подлец-Артур нет, только вид сделал — мне было больно до ужаса, до остановки сердцебиения: маму нашли какие-то люди, в забытом богом месте, вдали от цивилизации. Она была слабая и грязная, искусана мошкой и клещами, кажется, она шла пешком издалека, они испугались, но пожалели. Скорая ехала три часа, мама её не дождалась. Потом отец разыскал больницу, она сбежала из больницы сначала, туда же ее вернули, уже неживую. В заключении о смерти было упоминание о послеродовых осложнениях, но ребенка найти не удалось, скорее всего он погиб, да у отца и не было желания искать чужого ребёнка. Дед пытался, но безрезультатно.

Теперь все, мне её не найти. Я думала, разыщу маму, я буду жить с ней. Но больше у меня никого нет, теперь я одна.



                Глава5


Еще вчера я была готова поехать хоть на край света, чтобы разыскать маму. Я собрала деньги по всем карточкам и вполне удачно пристроила даже нераспакованные пакеты из Рима, мне разонравились все эти вещи, я даже сумку себе не оставила. Очень удачно вышло, тем более что я выбросила, прямо отцу под ноги, уходя и не прощаясь, карточку, привязанную к его счету. Я не хочу больше его видеть и не хочу его помощи, это он во всем виноват: он ее не искал! Он утешал меня, плачущую, и заваливал бессмысленными подарками, когда мне, больше всего на свете, нужна была моя мама. Не он, только она.

Но что мне делать теперь? В моей кристально безмысленной голове ничего нет, я даже забыла, что решила завязать с архитектурным бюро. Проснулась после пустой ночи, без снов к счастью, хотя сейчас мне все равно, собралась автоматически и пошла в офис. Только включив комп вспомнила мою стычку с Демидовым, ну тем, потным. Но ничего, никто не заикнулся, не знаю, в чем причина. Вчера курьер привез подписанный с его стороны договор, хотя я была бы рада, чтобы и он сгинул, как вся моя прошлая, такая далекая жизнь.

Весь день я почти увлеченно собирала в отдельную презентацию все подобранные дизайнером референсы для согласования стилистики и цветовой гаммы по очередному проекту, пообедала в ресторане тут же, на территории поселка, не ответила ни на одно из сообщений групп «Девчёнки», «проект Смарт Вилладж», «рабы автокада», «толькодлясвоих», «оргвопросы», не ответила Милане и деду, забыла про курьера с каталогом фресок и про доставку мраморного слэба на объект. Что-то кричала Палка, принес какие-то каталоги Антон, дизайнеры слетелись на фотосессию, было шумно, я ждала окончания рабочего дня не потому, что собиралась куда-то пойти, а просто чтобы сменить локацию, эта поднадоела. Отец не написал.

Вечер, в который превратился бессмысленный, не оставивший значимого осадка день, был густым и тяжелым, как наступившая жара, в нем тонули все звуки, мысли и чувства. Я ненавижу жару, я ее не переношу. Я бы не выходила никуда в жаркое время года, сидела бы только под кондиционером. Я и на море теперь езжу исключительно в конце сентября, когда уже не столь агрессивное солнце, а мягкое и почти безобидное. Кстати, и загар осенний красивее, хоть я и не позволяю себе сильно загорать, я же не хочу быстро состариться и выглядеть как бабушка-вьетнамка на сборке риса тоже не желаю, поэтому использую кремы, огромную шляпу, да и выхожу на пляж только к вечеру, как следует отоспавшись и пережив пик солнечной активности в номере опять же с кондиционером.

В детстве мы ездили на Тенерифе летом. Мы жили там с мамой вдвоем. Ну и с Тамарой, куда без нее. Иногда с Валентиной и Артуром. Отец приезжал на выходные. Один раз он провел с нами целую неделю, мы объехали весь остров, но к концу поездки родители разругались, я не помню, в чем там было дело. Конечно же виноват был он, мама плакала из-за него, она говорила, он невыносим и спрашивала, действительно ли я люблю ее больше, чем отца. Она утверждала, что отец любит только свою работу, про нас он не думает, мы ему не нужны. Конечно, я ей верила, естественно, все так и было! Я действительно любила ее больше, чем отца, я бы только хотела, чтобы она не запирала от меня дверь. И чтобы она, а не Тамара укладывала меня спать. И ходила со мной на пляж. А сейчас я не люблю лето, не люблю жару и ни за что не поеду больше на Тенерифе. Кажется, отец продал ту виллу.

Утром я забыла закрыть окна и включить кондиционеры, дом раскалился на солнце и поджидал меня, чтобы отомстить, удушить и оставить растопленным склизким пятном тут же, на разогретом полу. Кондиционеры трещали, плакали, но выдавали теплый воздух, бессовестно выплевывая в дренаж остатки кислорода. Я пыталась освежить себя прохладным душем, мне было лень идти в бассейн, наверняка сейчас там полно народу, а я не выдержу сегодня больше ничьих лиц и, не дай бог, пустых лицемерных приятельских разговоров. Я попросила управляющего разобраться с кондеями, а сама завела машину со спасительным и исправным климат-контролем, и открыла ноут, вроде без всякой цели, просто чтобы убить время.

Первый же рекламный баннер услужливо предлагал новую жизнь — то что нужно! Кликнув, я оказалась на  рекрутинговом ресурсе и задумалась над предложением выбрать город. Я абсолютно свободна, у меня есть деньги, которые вне Рублевки вполне пригодны для нескольких месяцев нормальной жизни... Выберите город, настаивал экран и я ткнула куда-то в предложенный мне список: подальше от Москвы и поближе к тем местам, где я смогу быть неприметной.

Наверное, никогда я не была так уверена, оперативна, целеустремлена и спокойна одновременно. Уже через неделю, в ненадежной утренней прохладе, я загрузила в багажник автомобиля чемоданы, с удовлетворением отметив, как выгодно и быстро пристроила весь балласт и что теперь вполне хорошо обеспечена минимум на полгода. Я совершенно не волновалась, не боялась долгой дороги и ни о чем не сожалела. Я уезжаю, уезжаю навсегда и бесповоротно. Я уже не вернусь! Пусть поищет, пусть поплачет, так ему и надо! Так им всем надо, а я больше так не могу! У меня теперь другая, новая, счастливая жизнь круглой сироты, свободной от всех обязательств, вольной поступать как хочется. Больше никто не сможет меня унизить, никто не посмеет мною манипулировать, не заставит меня плакать! Я свободна от всех вас! Адьос, амигос!

Я оставила ключ для хозяев у управляющего, и конверт с запиской для отца. Это была моя месть, сладкая и убийственная, мои три слова, невысказанные ему двадцать пять лет назад: «Не ищи меня».
Итак, на пятнадцатый день аномальной жары я пропала для всех и нашлась для себя самой.


                Глава 6


Знаете, если в каком-нибудь фильме герой, решив изменить свою жизнь, внезапно все бросает, чтобы начать с чистого листа, сваливает в багажник наспех собранные и до странности скудные пожитки (у меня то все забито практически под крышу), врубает позитивную музыку и, попивая колу из банки (ненавижу банки, это негигиенично) отправляется навстречу рассвету по бесконечной дороге, живописно вьющейся вдоль бескрайних полей или красных холмов; на закате приезжает в уютный старинный городок, селится в чудесном домике и начинает счастливую жизнь с видом на море — не верьте, все это ложь.

Эйфории обновления хватает до первой заправки, очереди в грязный туалет и гадкого хотдога тут же, потому что придорожные кафе все стрёмные и контингент там — сплошь дальнобойщики. Уж лучше заправка. Место закончившейся скачанной музыки и отсутствующего интернета в начинающем очищаться от дури мозге тихо занимает крамольная мысль: «Что я делаю? Куда я еду?», но я гоню ее, эту мысль и тверда в своем решении, я уже не вернусь!

Я упрямо жму на педаль, я на пределе и за пределом скоростного режима, а не менее упрямый навигатор равномерно и терпеливо отстукивает мое превышение скорости. Хватит стучать! Дорога пустая, я вырвалась из всех возможных пробок, пробегающие мимо унылые деревни безлюдны, хоть я и не попала на скоростную трассу, пролетела нужный поворот, но и тут вполне терпимо, почему бы не поднажать немного? Почему? Дура!  Забыла: штрафы! Снижаю скорость, я законопослушна, я не могу тратить свои сбережения на штрафы, хотя, что я волнуюсь — они придут отцу! Машина то его. Стоп! Он будет знать, куда я поехала!

Тогда я останавливаюсь, прокладываю новый маршрут так, чтобы запутать. Я превышу скорость под камеру еще пару раз, и он решит, что я возвращаюсь в Москву. Заодно и на платку заеду. Я вполне довольна своей хитростью, он меня не найдет! Меня никто не найдет, я буду совершенно свободна! Моя эйфория вернулась вместе с интернетом и музыкой, я врубила любимый альбом и хотела бы, как в кино, открыть окна, но это нереально на такой скорости.

Шуршание шин по отмытому дождем асфальту, вливающееся в любимые мелодии, наполняет меня необъяснимым счастьем. Я счастлива! Я нашла выход,  впервые приняла самостоятельное решение, я сделаю это, сделаю для себя, без оглядки, не для папы, не потому что таковы обстоятельства не для того, чтобы что-то получилось. Впервые я сделаю так, потому что не могу иначе. Это не внезапная блажь, не порыв, не желание просто развеяться или повеселиться, не побег от скуки. Нет! Точно, я уверена в этом. Это что-то большее, что-то важнее, выше... эх...я горжусь собой, я молодец!

Через пару сотен километров накрыла паника: я забыла Снупа!!! Я его не взяла, оставила там, в чужом доме. Дом сдадут вместе с ним и новые хозяева, для которых он просто старая потрепанная игрушка, выкинут его на помойку! У меня аж все похолодело, как это я забыла старого друга, моего единственного друга, свидетеля всех моих бед, сообщника во всех шалостях, того, кому одному я доверяла все-все самое сокровенное, пропитанного моими слезами, моего Снупа? Я тормознула так резко, что летящая сзади фура, оглушительно сигналя, резво перестроилась на левую полосу, к счастью, там никого не было.

Я стою на унылом замусоренном пятачке возле неизвестного назначения серой будки и дрожащими от паники руками выбрасываю все из чемоданов, рюкзаков, сумок, роюсь среди сваленных просто кучей на заднем сиденье вещей, я реву в голос, все равно никто не слышит, я ищу его. Именно в тот момент, когда я, все переворошив, отчаялась и готова была вернуться назад (нет я не сдалась, я должна забрать друга!) я его увидела. Он выглядывал из кармана заднего сидения, я ведь сама его туда спрятала, когда подвозила Палку с объекта в Видном. Я схватила его, расцеловала, я поняла, что не одна, мой милый Снуп со мной. Села и поехала дальше. Куда-то.

И вот тогда пришло отрезвление. Куда я еду, зачем? Я представляю, что за жизнь в этом богом забытом городе, где я нашла работу помощника архитектора в конторе с таким путанным названием, что даже не могу его прочитать, не то что повторить, я даже не посмотрела, что они строят. Я же не дура, отдаю себе отчет, что на хороший дом или даже приличную съемную квартиру рассчитывать не приходится, что обещанная зарплата, которая, как я смутно надеялась, является ежедневной, ну хотя бы оплатой за неделю, оказалась заработком за месяц, что его не хватит даже на еду, хотя бы на ужины в ресторане. Вот я говорила папе, надо другую специальность, где денег больше. У нас в бюро паркетчик, Арсен, на мерседесе ездит, а у электрика маленький домик в Черногории. А у меня что? Если бы не папа, то ничего бы не было, на з.п. помощника архитектора я себе даже старомодный Луи Виттон не могу позволить. Так что какие там рестораны теперь... Но, возможно, рестораны в этом богом забытом месте будут походить на проигнорированные мною, как бы я ни была голодна, придорожные кафе, тогда я умру от голода, я уже чувствую дурноту.

Что я буду делать там? Одна. Там не будет ни девчонок, какими бы змеюками они ни были, но с ними весело; ни роскошного офиса, ни бассейна, к которому я так привыкла, не будет Тамары (Нины) ... и отца там тоже не будет. Я даже не смогу позвонить деду, потому что не сумею ответить на его неминуемые вопросы. По-хорошему я должна выбросить симкарту... она все еще держится за связь с моей прошлой жизнью, от которой я хочу отказаться.

Еще одна мысль, которую я не хочу оформлять словами и пытаюсь отогнать, выбросить в окно как назойливую муху — это автомобиль. Нет ничего проще разыскать меня по нему. Если честно сказать, разыскать человека сейчас вообще не составляет труда, если отец захочет, он это сделает. С машиной или без. Но «с» будет быстрее и для меня фатальнее. Меня просто арестуют, если он заявит угон.

С каждым километром пути мой блестящий план становится все менее привлекательным, тускнеет на глазах. Мне нужен новый план, мне нужен более радикальный, такой, от которого я не смогу отказаться, если струшу. Но для начала важно перевести дух, поесть и выспаться. А потом поразмышлять как следует.

Я отыскала в приложении симпатичные апартаменты, есть надежда, что хозяева уходят от налогов и не регистрируют постояльцев. Еще пути сто восемьдесят километров до Казани, пару дней проведу там, никогда не была, раньше это казалось неинтересным, «беспонтовым», что ж, раз я теперь другая, то и Казань вполне себе место для отдыха, пока не родится новый план.

Город встретил меня неприветливо, серый, унылый. Какие-то бетонные заборы, строительные рынки и вездесущие Автосервисы, очень плохие в нашей стране автомобили, сервисов, кажется, больше, чем продуктовых магазинов. А хорошо бы такой найти, пить хочется.

Именно тут, в безоконной палатке с громкой вывеской «Супермаркет» я поняла, что моя счастливая жизнь, которой я была не сильно довольна, которую принимала снисходительно и без должной благодарности судьбе, эта жизнь закончилась прямо сейчас. Я все это сразу поняла здесь, среди коробок с почерневшими бананами, рассыпанной по полу картошки и буроватых макарон в больших безымянных пакетах. Не осталось никаких иллюзий, сейчас я окунусь в самую грязь, в нищету, буду жить в убогой квартирке с разбитыми окнами за ржавой решеткой, с тараканами по углам и что там еще, я же не на другой планете выросла, знаю, как это бывает. Я ходила среди полок магазина, осознавая, как я нелепа здесь в белых шортах и накинутой на топ полупрозрачной рубашке, пить сразу расхотелось, есть тоже, я не могла дотронуться до бутылок воды с незнакомыми названиями и меня пугали этикетки со странными словами на татарском языке.

Продавец был приветлив, он что-то сказал мне, вытирая лоб махровой салфеткой, старушка, закутанная в несколько слоев одежды, несмотря на жару, прошамкала что-то осуждающее беззубым ртом. Рядом прогрохотала, наверное, электричка, шаткие стены магазинчика сотряслись и замерли устало. Я тут чужая.
Мне внезапно стало очень одиноко, я измотана, выжата как лимон, уже ничего не вижу, а мне еще надо найти моё жильё. И я очень хочу есть. Я села в машину и не могла найти салфетку, чтобы вытереть хлынувшие слезы и поплывший макияж. Я шарила рукой в сумочке, а смотрела вперед, за покрытое расплющенными трупиками мошек и мух лобовое стекло.  И потом это ощущение: я тут уже была. Дежавю, да? Вот так это бывает? Оказываешься в незнакомом месте, и понимаешь: нет, знакомое.
И вот тогда пришел страх, тот самый, из моих снов. Все, что я видела сейчас было оттуда, вот почему мне все это знакомо, вот откуда я все это знаю. И рыхлая дорога с неаккуратно сбившейся обочиной, и грохочущая электричка, отвратительный запах, не переношу его, запах железной дороги; за хлипким листом мятого железа отвратительно-коричневого цвета (боже, что заставляет людей окружать свои дома такими заборами?) мечется, заходясь громоподобным лаем, собака, в огромные щели видна ее бурая клокастая шерсть, серая изнанка забора и кучи хлама во дворе.
Мой сон стал явью, и я знаю, помню, что будет дальше, я не могу поверить, что это, оказывается, реальность, а не плод моего воображения! В моих снах все именно так: серо, грязно, убого. Может и не эта самая дорога, не именно этот магазин, зеленый забор и поменьше собака, но не это важно. Важно, что я знаю:  ничем хорошим это не закончится, я же так и не научилась управлять снами, не смогу из них вырваться, я обречена...

Навигатор долго не хотел обнаруживать мое местоположение, но я спешила уехать быстрее из этого места и не стала дожидаться пока стрелка выправится и построит маршрут. Быстрее, быстрее отсюда, может получится еще сбежать!

Апартаменты оказались в современном доме, вокруг — огороженный двор, лавочки, фонтанчики, велодорожка. Вдали блестит река, ее видно за соседними домами, тоже весьма симпатичными. Я немного выдохнула и смогла расслабиться, кажется, я успела, я всех обманула, даже свой сон. В следующий сон я провалилась сразу, едва смогла дождаться доставку, почти ничего не съела, даже предварительно принятый душ не помог, рухнула на кровать и открыла глаза только следующим утром. Нет, кажется, уже день. Я проснулась внезапно, как обычно после кошмарного сна: меня из него выбросило, грубо, резко, и осознание, что я спала, что был кошмар, но я уже свободна от него, это осознание пришло не сразу, через мучительную безвременную паузу с пятном, когда я ощущаю себя... вернее не ощущаю себя, так правильнее. Пауза неприятия сна и действительности одновременно.

Когда я открыла глаза, меня трясло, дрожь не унималась, сон не отпускал меня. Еще ощущаю напряжение в руках, но никак не могу расслабиться. Я так долго пыталась удержать что-то,  какой-то угловатый неудобный сверток, бесформенный, но живой, теплый и щемяще-родной. Хрупкий, слабый и нежный, но раздираемый грубой беспощадной силой. Он бился у меня в руках, извивался, корчился, я никак не могла взять удобно, он выскальзывал, я боялась, что не сумею удержать, прижимала к себе крепче, но было страшно сжать слишком сильно. Я чувствовала мощную силу, боль, вырывающую бесценный сверток из моих уставших рук, , мне хотелось забрать ее себе, даже несмотря на то, что я боюсь боли, отчаянно, до слез боюсь ее. Но мне нужно перевести её на себя, чтобы перестал так корчится в моих руках этот кулек, что-то очень важное и дорогое, что я должна обязательно сберечь. Я кричала и звала на помощь, а рвущаяся в моих руках боль раскачивалась все сильнее и раскачивала меня, и комнату, утопающую в темноте, в пятнах сбезобразными разводами. Я слышала, заглушаемый моим криком, жалобный обреченный плач, затухающее поскуливание. Её, девочки с недетскими серыми глазами. До сих пор не могу забыть этот взгляд.

Я действительно думала, что смогу убежать от своих кошмаров?


                Глава 7


Разработка нового плана затянулась, в моей голове нет мыслей. Только жара, расплавленный асфальт, непривычные контуры мечетей, немного протяжный мелодичный говор местных; непонятный мне, но красивый язык, на который они переходят, когда разговаривают друг с другом. Странное ощущение, как будто уже не в своей стране, но и не за границей, промежуточное состояние. Кажется, я застряла в нем полностью.

Мое стремление обрести свободу сыграло со мной злую шутку: я теперь свободна совершенно, до такой степени, что не понимаю, кто я и где. Я как инопланетянин, или как те инопланетяне в кино, которые смотрят на землю в экране монитора, со стороны. Там я вижу себя: вот я ем необыкновенно вкусный пирог в кафешке. Я ем пирог! Из толстого пышного теста, с жирным мясом, распадающимся крупными кусками внутри; горячий, шипящий в керамической посудине и нетерпеливо истекающий ароматным соком, когда в него вонзается нож. Вот я иду к мечети, боюсь туда зайти, не знаю, уместно ли это, но мне любопытно, что там внутри. Нужно взять экскурсию какую-нибудь, надо же как-то убить время, кажется, я застряла здесь, в этом странном городе, застряла в своей свободе, у меня нет цели, я свободна от всего.

Я смотрю на реку, она огромна и грустна, из нее тоже выжали все соки, кажется, она мелкая как лужа, только прикидывается великой, а на самом деле не может вырваться из плена города. Я могу, я вырвалась, но что дальше? Продолжить путь туда, где все еще более странно и непонятно, где я должна буду наладить какую-то жизнь. Как это сделать, с чего начать? Для чего? Я все силюсь найти хоть какую-то оформленную идею, хорошо, не оформленную, хоть зародыш идеи, что же мне делать дальше, но каких-либо вариантов нет. Мне нужно хоть что-то за что можно зацепиться, хоть что-то, что напомнит мне себя, прежнюю, когда я каждую секунду знала, что делаю и зачем, когда у меня не иссякали идеи, желания, требования, наконец. От меня, прежней, осталось только немного барахла, папин автомобиль и мои кошмары, которые меня никогда не отпустят. Смотрю на себя в зеркало, я забыла наложить макияж, так и бродила по улицам, только связала волосы в хвост, слишком жарко от них.

Хорошо, если я не понимаю, кто я нынешняя, будем рассуждать логически: кем я была раньше?

Это сложно сформулировать, и не очень приятно осознавать, но у меня вроде как что-то очистилось и прояснилось, вернее даже исчезла какая-то преграда, мешающая пониманию  — но раньше, кажется, я была просто ребенком... девочкой, которую бросила мама, я ждала ее, с пяти лет ждала, когда она вернется. Мне только это нужно было. Все остальное было заменой, даже компенсацией за мою главную боль, посильнее, чем плохой сон: мне не хватало мамы, поэтому, в принципе, это правильно, это справедливо, что отец меня баловал, что я позволяла себе жить на полную катушку.

А что? Что мне еще оставалось, когда меня постоянно, и тогда, и сейчас, гложет одна мысль: почему она это сделала и как ей удалось забыть меня, вот так, напрочь, без оглядки, просто забыть о дочке? И холодное одиночество, которое невозможно заместить и заменить ничем, отец точно не может, почему оно во мне постоянно? Оно и мои кошмары. Вот такой коктейль, а мне как с ним? Как с этим справиться? Один выход — не думать об этом, веселиться, как будто ничего страшного не случилось. И я старалась, и получалось. Но потом все оборвалось, перестало приносить удовлетворение, греть перестало... что произошло? Река плещется... Это что, Волга? Надо посмотреть, но лень поднять руку с телефоном.
Её нет. Мамы нет. Она не вернется. Нет надежды, вот что произошло. Я вроде как все время заполняла паузу между маминым исчезновением и ее возвращением, я же верила в это. Она же сказала, что ненадолго. Она расцепила мои руки,  оставила меня рыдать в прихожей. Она не плакала сама, я слышала, она сказала: «Я спешу к тебе!» сквозь захлопнувшуюся между нами дверь.

Что такое сделал, сказал отец, что мама так стремительно убежала, забыв про меня, убежала навсегда? Как он объяснял? Я помню, вернее, не сразу помнила, а чуть позже всплыли его слова, что-то про то, что мама не планировала меня забирать и про то, что не все так просто. И что она не такая, как я себе представляю... Что это значит? Как это: не такая?  Мне нужно это выяснить! Мне это необходимо! Я не люблю вот так, когда что-то непонятно, когда меня держат за дурочку, со мной так нельзя! Но я не могу позвонить отцу, он уже, наверное, получил мою записку. И не могу позвонить деду, он тоже, наверняка в курсе. Нельзя спалить мой новый номер телефона, и не сумею правильно ответить на их вопросы, даже если совру и отец не узнает, где я, он наверняка сможет убедить меня вернуться. Я сейчас слишком слаба и не уверена в себе, меня ничего не стоит уговорить.

Кажется, я забрела куда-то не туда, прибранный центр города закончился, начались депрессивные пятиэтажки, пыльные, заросшие сорняками дворы. В спину кто-то присвистнул, отпустил что-то гадкое про мои обнаженные ноги. Такси подъехало быстро, я успела улизнуть до того, как компания сомнительных подростков, вразвалочку, добралась до остановки, где я спряталась в тень. Душ освежил, вернулась способность мыслить и сразу же пришло решение: Валентина Иосифовна, вот кто мне нужен! Мамина заклятая подруга. Отца она терпеть не может, ему не проговорится.

Я отыскала в сумочке старую симку, пока загружался телефон и сваливались десятки сообщений, я думала с ума сойду от всех видов трелей, мне важно было успеть набрать номер Валентины пока отец не сделал свой тридцать пятый звонок мне.
— Ой, Евик, детка! — Валечка ответила так слащаво, что меня передернуло. Если честно, я ее тоже не люблю, не только отец. Но раньше она часто приглашала к себе в гости, а я была счастлива вырваться из-под надзора, Валечка разрешала пользоваться косметикой и давала на растерзание свои старые брендовые шмотки.  Я обрезала до карманов ее джинсы или распарывала швы на юбке, безбожно закатывала рукава на жакетах от Armany и расшивала стразами ее топы. К великому ужасу моего консервативного папочки, который до совершеннолетия пытался наряжать меня как первоклассницу в девичьем пансионе. А вот у Валечки можно было пошалить, даже шампанское наливали. Только все портил Артур, будь он неладен. Унылый толстый некультяпа, гениальный маменькин сынок, свет в окошке. А так пошляк с потными руками, которые не привык держать при себе. Ну пока не получил как следует, у меня это недолго. Лет 15 мне было, Артурчик быстро усек и клешни с тех пор придерживал. Сейчас, небось, уже на родине предков, интересно, а как он там откосил от армии?

— Тетя Вааля! — я старалась ответить как можно слащавее, аж самой противно стало, — Как давно вас не слышала, вот, решила позвонить... — а сама судорожно думаю, как вывести на разговор о маме. — Как вы? Как Артур?

Вот это было ошибкой, потому что далее на полчаса пошел рассказ про Артурчика, про работу Артурчика, про гастрит Артурчика и Артурчиков зуб мудрости. Потом более интимные подробности, которые я хотела бы расслышать, но буду вспоминать, передергиваясь, вечно; потом про девушку Артурчика, про маму девушки, про дядю девушки, приславшего приглашение и взявшего Артура на поруки на новообретенной родине, которая Артурчику вообще-то не светила, но что-то там подкрутили в его родословной... казалось, этому не будет конца. Но потом Валентина Иосифовна вдруг, внезапно, сама перескочила и вспомнила о своей любимой Альбиночке, красавице нашей, притворно задышала, это должно было выражать тоску по подруге, я так понимаю. И я решила начать наступление без обиняков, прямо.

— Я тут с отцом повздорила, он просто невозможен, наверное, съеду от него, как мама, она тоже не смогла с ним ужиться?

Валечка вскочила на свою любимую тему, она просто истосковалась, видать, без подруги с которой могла бы осуждать моего отца. Я ведь прекрасно знаю, что Валечка подбивала к нему клинья, но он отдал предпочтение маме.

— Я тебя понимаю, дорогая, — манерно протянула она, — Родион невозможен! Ты же знаешь, это я познакомила мою дорогую Альбиночку с ним, еще дома, в Иркутске. Может и сложилось бы все по-другому! Она ведь выбирала, было несколько кандидатур, москвичей. Мы с ней еще в школе твердо решили, что нужно перебираться в Москву, у нас был четкий план: чтобы муж заботливый, работал много, лучше по командировкам, дом большой на Рублевке, с бассейном, белый — Альбина хотела, как в мексиканском сериале. Двое детей, мальчик и девочка, красивых херувимчиков; ну там поездки в Нью-Йорк, Милан, машину с водителем. Все-все с ней продумали. Родион, он был перспективный, хоть и бурят, Альбина-то хотела, чтобы белокурый был... Но ухаживал за ней, как никто другой. И уже тогда был богат! А оказалось то вот что! Поселил ее за МКАДом, а что она там не видела, в Валентиновке этой, она туда на дачу ездила к бабушке все детство.  Вот так сюрприз Родя сделал — рядом с дачей купил дом! И повесил на Альбиночку все: дом, прислугу, еще требовал, чтобы она ему помогала, буузы требовал, чтобы лепила, никуда не ездил с ней: работы типа много, и ей не разрешал, ну пока ты была маленькая, не отпускал. А с ней так нельзя! Она вон какая была: красотка, утонченная, профессорская дочка, а он ей буузы...

— Она поэтому от него сбежала?

Сейчас я осознаю, что это был роковой вопрос, который я задала, надеясь услышать совершенно другой ответ, тот ответ, который я продумывала и придумывала все мои долгие годы без мамы, в котором предполагались какие-то непреодолимые обстоятельства, что-то невозможное, отчего моя мама была вынуждена уехать и никак не могла забрать меня. Виновен был отец, у меня не было сомнений, я его винила, даже несмотря на то, что он мне сказал. Но ответ Валентины, запечатлевшийся во мне, пробивший меня током, этот ответ, произнесенный легко, как будто так и следовало сделать, так и было нужно, он просто оглушил меня:

— А как же иначе, она не могла больше жить в такой обстановке, ей надоело все это: эта деревенская глушь, домохозяйство это, борщи, возня с ребенком, постоянные проблемы, она не была создана для всего этого.

Я услышала самое важное, то, что меня задело больше всего, остальное показалось мелочью:

— Возня с ребенком? Ей было тяжело ухаживать за ребенком?

— А ты как думаешь? Ребенок не дает спать, лезет везде, не расслабиться, не отдохнуть; потом капризы, вечные сопли, вонючие подгузники, няньки, постоянно маячащие перед глазами, это же чужие люди, которые присутствуют в твоей жизни, подсматривают, подслушивают! Родион каждый день требовал отчета: что ела, как спала, сколько гуляла! Как это можно вынести молодой девушке, ты можешь себе представить, она родила в двадцать два года, ты можешь представить себя матерью семилетнего ребенка сейчас?

Она говорила так, словно этот вечно капризный ребенок, который везде лезет и не дает спать, словно это была не я. Но это была я! Моя мама сбежала, потому что ей тяжело было ухаживать за мной?

Но Валентина не унималась, ее понесло:

— И потом, она мечтала о златокудрой принцессе, она была уверена, что дети будут похожи на нее, не ожидала, что дочь будет вылитый отец, ну ты же понимаешь... — и тут она осеклась. Валечка никогда не блистала умом, она выдала все. Она выдала слишком много.

— Мне было пять, — почему-то это показалось важным, — этим ребенком, тетя Валя, этим сопливым не златокудрым и не ангелом, а пухлой неугомонной буряткой — была я...

Валечка замолчала, поняла, видимо, что сказанула лишнего. Мы распрощались быстро, я отключилась, вынула симку и выбросила ее. Просто выронила с балкона, и она улетела куда-то в тень ухоженного двора.

Я смотрела вниз с балкона двенадцатого этажа. Там, на площадке, резвились три девочки, они были разного возраста: одна поменьше, две другие чуть повыше, я не умею определять, не знаю, сколько им было лет. Рядом на лавочке сидели их мамы. Девчонки бегали по площадке и стены здания отражали задорный смех и визг. Я следила за одной, младшей. Она была самая неуклюжая, не могла догнать подруг, те уворачивались от нее, а малышка, нелепо раскинув руки, пыталась поймать, кажется, шла игра в салочки. Но девочка не плакала, продолжала свои попытки осалить подружек, когда она разворачивалась, чтобы бежать в другую сторону, роскошные черные волосы закрывали ей лицо и она отбрасывала их назад. Девочку позвали, она подбежала к маме, та завязала ей высокий хвостик, и малышка поспешила догонять подружек. Одна из старших девочек поддалась, малышка осалила ее и, довольная, побежала прятаться за живую изгородь.

Я наблюдала их игру, а сама только и думала о том, что завидую этим девочкам, особенно черноволосой пухляшке, безмятежно резвящийся во дворе под присмотром мамы. У меня мамы нет, никогда не было. Я все выдумала на самом деле: и песни, и пироги, все это было, может быть один раз, а может я увидела что-то по телевизору, в кино, или подсмотрела у подруг, или это приснилось мне во сне, ведь даже в моих кошмарах бывают светлые моменты. Мама сбежала от меня, не от отца, нет. От меня. Вот так.

Я была такой невозможной? Маленьким монстром, изводящим собственную мать? Я такого не помню... Ну нет, я не была ангелом, помню. Хулиганила, капризничала, не слушалась — как все. Бывают разве тихие и покорные дети, которые не плачут и послушно ходят за ручку? Я вот терпеть не могла ходить за ручку... вырывалась, даже кусалась. Могла специально побежать в сторону дороги, чтобы поистерили. Но я же всегда останавливалась, знала меру, понимала, что опасно! Взрослые могли бы и догадаться. Но даже, если ребенок невозможная вредина, это повод его бросать? Это же вы его таким воспитали, к кому претензии? Не все же бросают... Вот та тетка, итальянка, она же не бросила? Возила в коляске, вытирала слюни, поправляла салфеточку. Говорила что-то сыну ласково, присев на корточки, придерживая голову рукой, чтобы поймать его взгляд. Я вот не в коляске, но со мной так никто не говорил!

Я стояла на балконе и уходящий вниз колодец двора с безмятежно резвящимися где-то далеко, словно на другой планете, детьми, завораживал своей манящей глубиной. Казалось бы, нет ничего проще, только перегнуться слегка через стеклянное ограждение балкона, наверное, я полечу как птица, подхваченная ветром, я чувствовала себя бестелесной, необыкновенно легкой, ведь ничего не осталось у меня внутри. Только оболочка, а внутри — пусто. Я хотела разобраться в себе, понять, как быть дальше, но кажется запуталась еще больше. Запуталась так, что уже не выбраться, да и как тут можно выбраться, все свершилось без меня, да и давно, ничего не поправить! Уже не изменить ничего,  нет надежды, понимаете, что страшно? Что больше нет никакой надежды.

Интересно, сколько времени занимает падение с 12-го этажа? Как это? Почувствую ли я легкость полета, отпустит ли  боль, что затаилась у меня внутри — невыносимая тоскливая пустота? Наверное, надо забраться повыше!

Я думала об этом так, словно это не про меня, словно это не мое тело должно было лететь с сорокаметровой высоты, не оно будет падать, не оно столкнется с безапелляционно жестким асфальтом, скорее всего безобразно деформируясь, не оно растечется бесформенным пятном там, где играют дети. Я не думала, что могу умереть или что, еще хуже, могу не умереть и тогда будет больно, очень больно, я рассуждала так, словно вопрос этот решенный и я просто обсуждаю детали, просто небольшой прогноз дальнейших действий. Та, другая, несомненно, более счастливая, жизнь внизу, в утопающем в тени дворе, манила меня, притягивала, я держалась за край перегородки и наклонялась все ниже и ниже, было легко, потому что я верила, что это избавление от всего. Удачный  выход, побег от всех проблем, это ведь они упадут и разобьются, не я. Как приятно освежает вечерний ветерок!

Внизу заплакал ребенок, та самая девочка. Она упала и мама, спокойно, но быстро, подошла ее утешить, а я вспомнила о девочке из моего сна, мне кажется, она того же возраста что и девчушка там, внизу. Я уже давно поняла, просто не приняла еще тот факт, что эта девочка с серьезными серыми глазами стала частью меня, какой-то важной частью. Я думаю о ней постоянно, что-то есть притягательное в ее внешности, что-то, что трогает, задевает, не забывается. Почему сейчас, в эту минуту, я вспомнила о ней? Когда у меня рухнуло все, весь мир в котором я жила, все во что я верила: что мама вернется, что она меня любила, что она у меня была. Когда я подумала, что мне, в принципе, незачем жить. Почему я вспомнила о девочке? И мне сразу стало легче, сразу стало теплее, зовущие вниз тени отступили, я опустилась в плетеное кресло. И снова стала думать о сероглазой малышке: почему она мне снится, кто она и почему именно такой ребенок, с болезнью. Я ведь и о здоровых детях раньше никогда не думала, а тут мало того, что все время мысленно возвращаюсь к ней, припоминаю каждый сон, так еще и девочка-инвалид.

Так как я не могу найти ответ, не знаю, что это за знаки и как их интерпретировать, то я стала думать, что бы я сделала, если бы у меня был такой ребенок? Обезображенная болезнью дочка, со скорченным тщедушным тельцем, как у того мальчика, в далекой прошлой жизни, в Риме. Вновь и вновь возвращаюсь к мысли: смогла бы я, вот так, вывезти её в коляске, продемонстрировать всем, что у меня неполноценный ребенок? Не такой, как мне представлялось: кукольной красоты с распущенными по плечам вьющимися волосами, черными глазами, спокойно глядящими в камеру, в уютном бархатном костюмчике, пухлые ручки сжимают мягкого медведя, украшенный к Рождеству камин озаряет мягким светом белую комнату. Это я фотку такую видела когда-то и поняла сразу: скорее всего такой ребенок у меня будет, мне нравятся старомодные костюмчики с отделанными кружевом воротничками, у малышки будут мои волосы и мои глаза. Но эта девочка, из сна, она совсем не такая, я помню ее худое вытянутое личико, просвечивающую кожу, в ее взгляде нет спокойствия и уверенности обеспеченного ребенка, у нее очень сложный взгляд, я не могу его забыть, он запечатлелся во мне. Смогла бы я ее полюбить? Смогла бы я заботиться о ней? Вот, например, моя мама: она представляла свою жизнь не так, она хотела другого ребенка — золотоволосого нежного ангела, а получилась я, толстушка с азиатской внешностью, невыносимым характером и неугомонным темпераментом. Могу ли я ее осуждать? Или могу ли я принять, что она не любила меня только потому, что я не такая, как ей мечталось? Как она могла не любить меня?

Я подошла к зеркалу,  смотрела на свое лицо, оценивающе смотрела: есть в нем что-то отвратительное, за что его можно не любить? Без ложной скромности могу сказать: я внешностью своею довольна. Даже те, кто в детстве за глаза, а иногда и в лицо, обзывали меня «узкоглазой» и «китаезой» потом заткнулись и признали: да, я красива. Мне не стыдно это произнести. Я только посмеялась над Лехой, когда он приполз с цветами и пытался целовать меня своими влажными нетерпеливыми губами,  знаю, я выиграла. Я всегда выигрываю.

Но не в тот раз, да? Я помню: моя мама меня бросила, она меня не любила, я разочаровала ее, я ей мешала. А я смогла бы так? Отказаться от своего ребенка? Ну если у меня родится не щекастая яркая кукла, а вот такой бледный тщедушный росточек, беспомощный, требующий внимания, с падающей безвольно головой, открытым перекошенным ртом и текущей слюной? Как тот парнишка или девочка из сна?
Если бы только понять, кто она, та девочка? И почему я постоянно вижу ее. Я же понимаю, мои сны — они неспроста. В том смысле, что это не просто сновидения, мои сны мне хотят о чем-то сказать, может, вещие они, может, я должна что-то сделать? В этом смысл? В моей жизни нет смысла, но он есть в снах? Такое бывает?
И тогда меня осенило, это было то, что я так долго ждала, то, чего мне не хватало. Ну не для того же я появилась на свет, чтобы сделать несчастными моих родителей? Надеюсь, не для того. Значит для чего-то другого, важного? Разгадка там, в моих снах. Эта девочка, она нуждается в моей помощи, я уверена, это так. Но что я могу для нее сделать, если она во сне, а я тут, наяву? Не знаю, но я разберусь, я должна разобраться!

 И тогда я почувствовала себя...окрыленной что ли. Приятно же осознавать, что мне отведена какая-то важная роль, что у меня есть миссия, что, возможно,  я живу не напрасно.

Я же увлекающийся человек, если мне что-то запало, я не успокоюсь, пока не добьюсь. Я на многое способна: и на упорство, и на шантаж, я справлялась даже с таким тертым калачом, как мой отец, а, поверьте, это задачка восьмидесятого уровня. Он крепок, моя школа. Но и к нему всегда могу найти подход, просто надо пораскинуть мозгами. Но сейчас моя цель посложнее чем платье или автомобиль, или даже полгода жизни в Британии под предлогом обучения в школе дизайна. Тут нужно подумать.


                Глава 8


Вы знаете, видимо Бог есть и он не совсем от меня отвернулся, он меня пожалел. Оказалось, что архбюро, где мне предстоит работать, строит целый поселок, даже город: офисы, гостиницы, жилые дома и всесезонный курорт. Если опустить сложность трансфера, то место очень даже неплохое, но интернета там нет, навигатор не поможет, я просто ехала прямо, как запомнила, по единственной асфальтированной дороге, петляющей через лес и между зеленых холмов, навстречу выделяющейся вдалеке на фоне неба треугольной горе, и приехала на гигантскую стройку. Небанальное, по крайней мере, место. Ну мне точно сюда! Удивительно, что уже сейчас здесь вполне можно жить, причем даже с относительным комфортом, хоть я и была готова на меньшее. Подготовила себя к самым спартанским условиям, чуть переборщила с фантазиями, заранее смирилась с убогостью, сколько бы протянула, не знаю. Я в себе не очень уверена, есть такое. Вот и получилось, что результат превзошел ожидание, что приятно. Приятно ошибиться в худшую сторону.

Новая жизнь, которая началась весьма бурно, для меня, была... увлекательной, так я бы сказала. Больше всего меня радовала удаленность от цивилизации, по которой тут все тоскуют, а я кайфую, наелась цивилизации, больше не хочу. Я, конечно, сначала немного струсила: кажется, лишнего написала в резюме, приврала чуток, легонько преувеличила свои знания — на меня повесили многовато обязанностей, но отказаться я не могла, признаться, что соврала, было стыдно. Потом оказалось, вполне справляюсь, я сама себе удивилась, еще месяц назад ни за что не стала бы подозревать у себя такой невиданной работоспособности. А тут вот оно как!  На самом деле кроме работы тут заниматься нечем, ничто не отвлекает, никаких звонков, чатов, внезапных поездок, отходняка после пати, я вся в работе, как это ни странно. И в изумлении от себя самой, но все жду, когда же сорвусь.

У меня до сих пор такое чувство, которое возникло еще в Казани, что я как бы в междумирье каком-то, есть такое понятие? Я не полностью здесь, на земле, на этой стройке, среди этих людей. Может поэтому я ничему не удивляюсь. Например тому, какие все тут неадекватные фанаты своего дела. Дед когда-то рассказывал про БАМовцев, он тоже ездил работать на стройку, когда молодой был, это недалеко от Иркутска. Так вот, эти строители БАМа были такие же упоротые. Молодые парни и девушки со всей страны, которая тогда была значительно больше, туда приезжали, жили в тайге в палатках, руками валили лес, простыми лопатами копали твердую землю, их поедали заживо комары и мошка, а они, вылечив на родине ссадины и укусы, возвращались туда снова, как заговоренные. Им было весело! Я вот никогда не могла понять, что может нравиться на каторге? Ведь ничем от зеков не отличались, жили и работали в тех же условиях, а им было весело видите ли. Песни они пели, дружбу водили и любовь крутили. Девчонки туда ехали за женихами, за работящими сильными, настоящими мужиками. Таких теперь нет, я так думаю.

Это поколение — деда, да, наверное, и отца тоже, они вообще инопланетяне. Застряли в каком-то своем мире, жизнь ушла далеко вперед, а они все цепляются за старое. Безнадежные романтики, в некоторых вопросах наивные, как дети, удивляешься, как они умудрились карьеру сделать, и детей воспитать. Хотя что-то у деда с моей мамой не так пошло. Он один ее воспитывал, бабушки там не было, она умерла рано. Избаловал, видимо донельзя, вырастил принцессу, «хрустальную вазу». Валентина так и сказала: «Твоя мама была женщина — хрустальная ваза, её нужно было беречь и любоваться ею. Она не была создана для работы и домашнего хозяйства!». Дед потакал всем маминым капризам, жалел, видимо, как же, девочка без мамы растет. Вот и выросла...

Сама рассуждаю про маму и деда, а вижу себя в детстве. Отец часто работал дома, я так понимаю, чтобы за мной приглядывать, потому что Тамара не справлялась. Если папа запирался в кабинете, мешать было нельзя. Шуметь не позволялось, особенно если он разговаривает с кем-то. А меня прямо распирало в эти моменты. Я могла неделю не подходить к роялю, меня совершенно не коробило, что училка придет, а домашка не готова, песенка про зайчика не выучена, но когда не велено... тут срочно нужно было за рояль, прямо немедленно! Правда, в такие моменты, я ничего не разучивала, просто долбила по самым низким октавам...

Я тоже была не подарок, тоже капризничала, знала, не накажут, пожалеют. Аналогия, возникшая в моем сознании, была неприятна. Никогда о себе в таком ключе не думала, а сейчас, поскольку я в потустороннем состоянии теперь и ощущаю все по-другому и рассуждаю как-то осознаннее, вот до чего додумалась.

Мои мысли, они всегда были какие-то нестройные. Наверное, я туповата, мне сложно довести идею до конца, докрутить до логичного финала, до вывода какого-то. Хаос, рождаемый в моей голове, множится как заколдованное серебро в секретном хранилище: только тронешь одну мысль, из нее выпрыгивает еще несколько аналогичных, а чаще противоречивых.  Мне не хватает ума и терпения со всем этим разобраться.

Раньше я вполне успешно себя отвлекала — как только голова начинает распухать от всевозможных образов, сюжетов, концепций, отдельных идей или последовательных, или взаимосвязанных; недлинных, нестройных похожих больше на разноцветные кляксы, чем на цепочки мыслей (Я же Близнец, во мне меня несколько, иногда они спорят и даже ругаются!) — я сразу занимала себя чем-то конкретным и простым: срочно в салон на процедуру, вот тут пятнышко на щеке, вдруг пигментное? Или нужно выяснить, когда новая коллекция в Маssimo и мотнуться в Барселону, пока местные бабки все не раскупили.

Вы видели этих каталонских старушек? Вот как я бы хотела выглядеть в 70! Они приезжают к старту продаж и скупают все самое лучшее: себе, дочкам, внучкам. После них уже брать нечего. Поэтому приходится суетиться, я люблю этот бренд, хоть он и старпёрский, но скорее меня зомбируют их ароматы, знаете, в любой стране мира в их магазинах так пахнет, этот запах призван размягчить мозг покупателя до полного состояния амебы, но с мощным хватательным рефлексом.
Эх, по стройке ползать в футболках и шортах от Massimo не очень, мне Даня подарил комбинезон. Выгляжу в нем, как охотник за приведениями, но сейчас мой лук неважен, вот какая я стала, девчонки меня бы не поняли. Но они были в другой жизни, это было не со мной.

Я вот только сейчас поняла, как же счастливо я тогда жила, как беззаботно я жила с папой! Мне не нужно было ни о чем волноваться, только выдавай свои требования, все организуют. Как же все было просто! Чем была занята моя голова? Кто на ком женился, у кого какой авто, там курорт новый открыли, увлечение вот еще тоже популярное: все теперь к крокодилам ездят на Галапагосы, ну к похожим на крокодилов, драконам каким-то, а я так боюсь всякой нечисти, но ради хайповой фотки готова потерпеть. Мне было интересно, кто какую шмотку надел и было ли такое на показе в Милане, а есть ли у меня что в том самом трендовом цвете, в модном принте? А из экокожи есть? Натуральная теперь не в фаворе, хоть и удобно.
Я жить без этого всего не могла, я же могла узнать марку любого парфюма, конечно, если он не старпёрский...  И все было у меня надежно, добротно, качественно, на самом высшем уровне... Хорошо было, не придерешься. Ну кроме кошмаров и тоски по маме... Но это никуда и здесь не делось, это уже часть меня, но как я была беспечно уверенна в себе, в будущем, в папе.

Эх, папа... Наверное он волнуется, это хорошо, что он никогда не плачет, я бы уже в голос ревела.  Я понимаю, мой поступок... наверное жестоко я поступила, наверное, я его больно ранила, кажется, переборщила. Но уже ничего не изменить, так что простите.

По дороге из Казани сюда я все не могла избавиться от мысли, что сгоряча, кажется, переборщила и неплохо бы вернуться домой, потому что впереди слишком страшно: пустая дорога без связи с миром, пятьсот километров с места ночевки, городка, стершегося из памяти вместе со всем своим убожеством. Я в информационном и эмоциональном, и даже социальном вакууме, пока гнала по этой дороге, я была просто скована ужасом и только твердила себе, что пути назад нет.

Я не могу вернуться, не потому, что считаю, что меня ничто не связывает с тем миром, где наш голубой дом, так опротивевший мне, моя инфантильная комната, мамины вещи в коробке, в подвале; где папа, новая Тамара, Антон-красавчик, Палка, девчонки, Третьяковский проезд и ЦУМ, куда можно заскочить от скуки, Шереметьево, символ свободы, Патриаршие и Бульвары, там много клубов, но любимые «Руки вверх» и «Стрелка», а лучший ресторан все же в Барвихе. И мой конный клуб... Я ехала вникуда и перечисляла аргументы, почему мне нужно ехать вперед.

Например, я не могу сдаться, потому что мне стыдно. Да, я погорячилась, сбежав из дома так необдуманно и стремительно, выбросив карточки, уничтожив симку. Это было феерично, но я не хотела идти до конца, моя цель была только показать, что я способна на... поступок, на самостоятельное решение, на вызов, проучить отца хотела. Но я струсила... Первый раз струсила еще в Казани, когда почувствовала, там, в уже родных апартаментах на левом берегу Казанки, что пора домой.

На самом деле мне дали понять: я не смогла продлить аренду апартамента, там у них какие-то игрища, в Казань съезжается куча участников со всего мира, и оказалось, что приличное жилье все забронировано. Поэтому нужно уехать, я уже две недели в этом городе, брожу вдоль реки, словно она может что-то мне растолковать, и ничего не понимаю. Как я здесь очутилась, в этом Междуречьи или Междумирьи, и почему? А что дальше? После разговора с Валентиной я перестала понимать, кто я и что происходит со мной. Но тогда я была точно уже не та Ева, что прежде. Я смотрела на все как бы со стороны, и пыталась найти себя, застрявшую где-то.

 И вот я собралась, проложила сначала маршрут до никому неизвестного поселка в самом низу карты, подумала, сбросила и засыпая уже мысленно гнала на все 130км/ч по знакомой платке, такой шумной, людной, не ехать же туда, где уныло и до ужаса пусто, куда вел навигатор, ведь даже в сказке герой идет по широкой тропе, никто и никогда не выберет самую непопулярную.

Но ночью мне приснился сон. И он не был кошмаром, что странно, при этом он запомнился настолько, что, проснувшись, я была уверена, что это не окончательное пробуждение. Но я лежала там, на двенадцатом этаже, в светлой спальне, видела кусочек корпуса, что напротив и завязший в утренней дымке микрорайон за рекой. И помнила весь сон.

Дело в том, что накануне я читала статьи, про осознанные сновидения. Я же должна попытаться как-то избавиться от кошмаров — раз я уже немного не та, что была раньше, может теперь это получится? Так вот, я читала все подряд, по большей части чушь, одни и те же тексты на разных ресурсах размножены, но есть и то, над чем можно подумать, раз я теперь такой философ стала.

Юнга я, конечно, не осилила. Ну там просто треш какой-то, ничего не понятно. Когда каша из прочитанного в моей голове улеглась, я попыталась создать собственную теорию снов, безуспешно, надо сказать. Я пока могу только отметить, что кроме снов о маме, где я пытаюсь ее увидеть и что, соответственно, должно означать мою тоску по ней, остальные сюжеты интерпретировать и совместить с какими-то конкретными событиями из моей жизни я не могу. Мне всегда казалось, хоть я и не разрешала себе сосредотачиваться на этой мысли, но я верила, что мои сны — это мое проклятье. Как проклятье злой ведьмы, но я не заснула, как девочка в сказке, а осталась в сознании, и сны на мне отыгрываются. Потому что никаких грехов за собой я не видела, тогда за что было наказывать меня кошмарами? Просто ведьма была завистливая, вот и напакостила. Поэтому все попытки что-то там проработать с психотерапевтом не увенчались успехом — нет ничего, нечего прорабатывать. А тема маминого бегства — это табу, я на эту тему ни с каким шарлатаном беседовать не намерена, тем более что от снов с мамой, хоть они и грустные, я не готова была отказаться. Раньше. Сейчас уже не знаю.

Короче говоря, я бросила заведомо провальную попытку разобраться в природе моих кошмаров и переключилась на поиски способов, как из них выходить. И нашла кучу советов на форумах. Один совет был такой: нужно представить самое прекрасное место, которое эмоционально очень привлекательно, где я была счастлива, куда бы хотела вернуться вновь. Нужно его представить и тогда окажешься там во сне, и вот этим сном, вызванным намеренно, который полностью в твоей власти, потому что создан сознательно, им и можешь управлять.

Я кучу всего перебрала, мы с папой много где побывали, в детстве я обычно лето на Канарах проводила, папа купил там виллу, но это было бы грустно, оказаться без мамы, там, где все о ней напоминало. Нет, туда не хочу. Есть места на земле, которые мне ну очень понравились, Япония, например, Сейшелы, кстати, Исландия, как ни странно. Я вообще люблю такие морские пейзажи, когда пасмурное небо, неяркая растительность, много камней и океан, огромный и величественный, как космос. Вода — это моя стихия, хотя по гороскопу должен быть Воздух. Но Исландия тоже не то место... Тосса де Мар? Давиль? Венеция? Все не то, красиво, но не счастье. Я несколько вечеров, засыпая, пыталась придумать, аж до головной боли, но всё не то.

А потом увидела песчаный берег, скатывающийся волнистыми барханами к воде, сосны, застывшие в танце, цепляющиеся натужными мозолистыми корнями за склон, разбитую деревянную лачугу прямо у кромки воды. И море, которое почему-то называли озером, там, за порогом бухты. Мы ездили туда с дедом, мы стояли наверху, на самой высокой точке холма, было холодно, хоть был уже июнь, каникулы, я, кажется, закончила третий класс. Дед держал меня за руку, а мое сердце рвалось туда, за горизонт, куда уходил, сливаясь с небом, вырвавшийся из-подо льда, все еще сковывающего его местами, Байкал. Дед прижимал меня к себе, а ветер сбивал с ног и уносил с собой мои слезы. Слезы счастья, я тогда впервые почувствовала себя совершенно счастливой.

И я там оказалась. Сначала в комнату, прямо сюда, прилетел легкий ветерок и принес щемящий, родной, почти забытый запах Байкала, вернее смесь волнующих ароматов: прелого дерева, водорослей, рыбы, нагретого влажного песка, талого льда, хвои, горькой прошлогодней травы и дыма. Я чувствовала на своем лице ветер с примесью песка, но не закрывала глаза, боялась что-то пропустить. Легкий плеск воды убаюкивал, в теплом воздухе дрожал мираж, я различала за ним фигуру человека, кажется, он звал меня. В нем есть что-то родное, кто это, дед? Да нет, высокий, молодой. Он стоит на большом камне и меня необъяснимо тянет к нему, но затем, сновидение распалось, без пятна, на том спасибо — я лежу в постели, светлая комната, многоэтажки, шум города внизу.

И вот я должна уезжать, я еще вчера знала, что еду назад, в Москву, вернее, в Валентиновку, к папе, что я переживу позор, зато верну контроль над своей жизнью. А теперь этот сон. Что это, знак? Я должна ехать туда? На Байкал?
Я забила в навигаторе, ужас... 4700км! Кстати, Башкирия и Бурятия это не одно и то же, и между ними несколько тысяч километров. А я собиралась в Башкирию... а оттуда до Байкала так просто не доехать... И что мне теперь делать?
Единственное, что я точно поняла: я не еду назад. Мне слишком интересно и слишком важно то, что мне приснилось. А если там, где-то, есть то самое счастье? Мое счастье? Я не вернусь назад, но куда я еду вперед, не могу понять. Вот в таком, кажется уже привычном состоянии, когда не знаю, кто я, где и зачем, я выехала из города.



                Глава 10


Так вот, я опять отвлеклась, я же говорю, туповата, сложно удержать ход мыслей, все время скачут. Но сейчас я отмечаю: так как мое сознание перезагрузилось и очистилось от прежнего мусора, то и мысли стали стройнее. Их по-прежнему слишком много, но все они принципиально новые и более основательные что ли. Не просто разглагольствование обо всем подряд, а прямо размышление, философствование. Теперь уже папа не сможет сказать: «Ева, ну чем ты думала?», теперь уже точно чем нужно думала — мозгами. Хотя еще много чего не понимаю. Но чувствую. Все-таки я еще не поумнела сильно, пока только активно практикуюсь и расту сама в своих глазах. Не знаю, стоит ли радоваться, скорее это пугает, потому что мне хватает здравомыслия понять, что подобная практика может завести в такие дебри, откуда потом сложно будет выбраться.  Отягощает ситуацию то, что внезапно очень много времени появилось, не только на работу, но и на то, чтобы просто думать. Впрочем, мне уйму всего нужно осмыслить, правда, как подобраться к этому, я пока не решила. Особенно две мысли запали, не дают покоя, я все время возвращаюсь к ним.
Первая мысль, это персонаж, из сна, тот парень, что стоит на камне. Интересно, кто это? Моя будущая любовь? Я ведь еще никогда не любила, не было достойных кандидатур, одни убожества, которых мне отец подкидывал или они сами появлялись. Так что это чувство мне пока неведомо, я не уверена, что смогу любить вот так, как в кино, плаксиво и жеманно.

Я вообще думаю, что любовь — придумки писателей и сценаристов, ну сложно представить как это возможно, чтобы взаимно возникли чувства, слишком странно, не бывает таких совпадений. Один человек может кого-то выбрать и полюбить, но чтобы такие же чувства возникли в ответ? Вряд ли.  Можно любить голубой жакет и терракотовую юбку, но друг-другу они не подходят, хоть убейся. Невозможно это. Вот мой отец, он любил. И что? Она то его не любила. Какой результат? Неважный, вот и зачем все эти сопли были нужны? Я очень рациональный человек, так что пока не вижу во всем этом смысла.

Но что-то я ощущала во сне от той фигуры на камне, потом еще пару раз, мельком, видела, больше его присутствие чувствовала, как будто он смотрел на меня, и я это знала, но не оборачивалась, потому что не понимала, как реагировать. Каждый раз перехватывало дыхание, сердце замирало. Не могу прекратить думать о значении этого сна, тем более что это первый мой такой сон — спокойный, без криков, плача и тяжестей на спине. Что это? Так чувствуешь любовь? Но как я могу любить кого то, чью внешность даже не представляю? Я же его не видела вблизи ни разу. Любят же, когда видят красивое лицо, правильно? Я бы не смогла полюбить некрасивого мужчину, как я могу что-то чувствовать к человеку с неопределенной внешностью?
Тут, на стройке, мужчин полно. Вернее, почти все мужчины: парни, деды, есть совсем почти дети. Женщин, таких, как я, которые согласились подписать контракт на полгода жизни вдали от всего мира, таких дур мало. Я, помощник бухгалтера, она тут с мужем, бухгалтер, она престарелая, ей уже все равно, где существовать. Еще дочка начальника, она дизайнер по интерьеру. Ну и супруга начальника, она никто. В смысле на стройке не трудится, мы ее не видим. А так тут куча мужиков. Ну среди рабочих есть еще женщины, я так понимаю, их жены, но они не в счет.

Меня даже хотели развернуть назад, начальник все напирал на то, что я все равно тут не задержусь, к чему тратиться на мое обучение. И оценивающе так осматривал мои ноги. Я самым безапелляционным тоном заявила, что осознанно проехала все полторы тысячи километров и не собираюсь вот так, не солоно хлебавши, возвращаться назад. Но одежду новую заказала, не дура, понимаю, что тут ногами и пупком светить не стоит. В общем, меня взяли, пока испытательный срок 3 месяца, полугодовой контракт после этого. Меня все устраивает, все равно деваться некуда. Начальник велел одной по стройке не ходить, самой никуда не ездить, и жить я буду в общаге, со всеми. Тут же, на дополнительно огороженной территории застройщика объекта, напоминает концлагерь, только покрасивее чуть, даже с бассейном. Раз в неделю всей толпой ездим на служебном микроавтобусе в ближайший городок: получить доставку, что-то купить из продуктов, просто на новые локации посмотреть. Ну и достаточно, как я уже говорила, мне цивилизация ни к чему, главное пауки чтобы в комнату не заползали, а к остальному я терпима. Ну, кроме клещей еще. И мошек. И комаров. А слепни тут какие! В общем, всё, кроме насекомых и прочих гадов, я могу пережить.

Здесь, на стройке, мы все живем в каком-то неземном режиме или космическом ритме, в смысле все плавнее и медленнее, но если слишком разогнаться, сложно тормозить, особенность нашего объекта накладывает отпечаток. Еще мы тут все сильно связаны друг с другом, как, ну не знаю, аналогия с той же орбитальной станцией или, если проще, с тонущими на плоту зверями, сказка такая, помню в детстве у меня книжка была. Как только звери договорились действовать сообща, перестали тонуть. Вот и мы все тут заодно, иначе потонем, потому что с нашего плота бежать некуда, у всех контракт, сорвешься, уедешь — верни все деньги. Поэтому я вот не рискую ни с кем ссориться, приходится улаживать любую проблему, вспомнила, что я заслуженный переговорщик по конфликтам, но теперь мой дар распространяется не только на ВИП-ов, но и на простых работяг. Они тоже на нашем плоту, никуда не денешься.

Раньше я бы, не задумываясь, наехала на электрика, который вывел розетки не на том уровне и сказала: выкручивайся как хочешь, переделывай! Смотреть в проект нужно внимательно! И не важно, что на основном чертеже я не указала высоты, мог бы и поинтересоваться. Ну слетели они, ушли на другой слой, я не виновата. На развертках все есть, можно при желании найти информацию, просто нужно пролистать альбом с проектом до конца, там всё. Или позвонил бы, правда, я не отвечаю на незнакомые звонки, но мог бы найти способ связаться со мной через прораба.

Это я раньше так ответила бы. Я еще с детства практиковала идеальный метод выхода из-под удара. Если что-то натворила, если наказание неминуемо, нужно инициировать встречный скандал, как пожарные устраивают встречный пал, слышали про такое? Нужно спровоцировать еще более сильный шквал огня, они столкнутся и погаснут оба. Но тут важно угадать момент. Нельзя устроить крик первой, всегда есть риск, что уладив новую проблему, оппонент вернется к изначальной теме. Нужно быть хитрее, выждать момент, когда скользкая тема уже затронута, но еще не развита, роковой вопрос уже прозвучит, и наступит пауза для ответа. Вот тогда нужно устроить скандал по какому-то другому поводу и перевести стрелки в идеале на самого противника, в худшем случае на какую-нибудь третью сторону. Только этот новый, назначенный, ответчик должен присутствовать и быть готовым вступить в полемику. Тогда можно и оставить спорящих самостоятельно разбираться: я тут причем, ваши проблемы. Ну или поскандалить напрямую, но инициатива в моих руках, я теперь атакующая сторона, а всем известно, что такая позиция выгоднее, чем оборонительная, и военным стратегом быть не надо. Раньше всегда прокатывало, попадались, конечно, крепкие противники или настолько невменяемые, что их не продерешь, но такое редко случалось. Однажды было — я вынуждена признать свое поражение — девица ушлая попалась.

Проблема была в закупках для гостиницы, был большой список позиций для комплектации и фиксированный бюджет. Я не посчитала, сразу маханула: сантехнику заказала дорогую. Унитазы, точнее. Неохота было с ними разбираться, взяла первые попавшиеся, чтобы все у одного поставщика, не буду же я разыскивать и оформлять в десяти конторах, возни много. В общем, когда дошло до смесителей, бюджета не хватило. Смесители были согласованы, конкретного бренда, Jacob Delafon и конкретной модели, очень она клиенту понравилась, изящные. А денег на них — в два раза меньше, чем должно быть.

Помощница комплектатора, упертая такая коза, я ей говорю: «Маша, найди смесители того же бренда и из той же коллекции, но за 60-80 евро, а не за 120, как предлагает поставщик». Она мне отвечает: «Ева, компания-производитель поставляет на рынок смесители по оптовой цене 120 евро, это минимальная, по такой и покупаем». Я ей говорю: «Таких денег нет, нам нужно сто смесителей, но по 80 евро максимум. Пусть поставят напрямую с завода». А она мне: «Дорогая Ева! Это и есть поставка напрямую с завода, это цена для дилеров». Я ей говорю: «Ты что, не понимаешь? Нет ста двадцати евро, есть восемьдесят!» А она мне: «Это ты не понимаешь, не продадут по восемьдесят, они стоят сто двадцать!» Я кричу: «А ты найди!». А она мне: «Как ты себе это представляешь? Я могу найти китайский аналог за восемьдесят, но французский оригинал только за 120!» Я ей: «А ты найди французский за 80!» А она мне: «За восемьдесят только китайский!»

Так мы и ходили неделю, я ей по десять раз на дню напоминала: «Маша, ты нашла смесители?»

А она мне отвечает: «Конечно, все нашла!»

Я радуюсь: ну вот смогла же, вот корова, упиралась ведь!

А она мне счет — а там по 120 евро за штуку!

Я ей — ты что, не понимаешь меня (про дуру я не могу же в офисе сказать, это я только про себя уже миллион раз повторила), я же сказала, чтобы по восемьдесят!
А она мне: это ты не понимаешь, я же сказала, что французские будут по сто двадцать. И по-новой: найди по восемьдесят, запросто, но «Китай», найди «Францию», запросто, но по сто двадцать. Утомила меня, голова уже от нее болит. Меня разрывает от гнева, а она сидит, в светильниках закопалась, каталогами обложилась, ей все равно. Улыбается, делает вид, будто не видит, что я уже на грани. Я и так и этак на нее наезжала, и ласково пыталась, и шантажом. А она уперлась, и ни в какую.

В общем, не прокатило. А мне что делать? Я же не должна из-за несговорчивой дылды страдать! И вот когда Палка на меня попыталась свалить перерасход по тубзелям, я попыталась перевести стрелки на эту Машу-дуру. Палка стала на нее наезжать. У архитекторши истерика, ей жертва нужна, все складывалось удачно, я уже могу свалить как ни в чем ни бывало, а эта Маша-коза в футболке из H&M спокойно так достает из папочки мои расходники, счет и смету, и счета других поставщиков, у которых были дешевле унитазы, но не в нужном количестве и с которыми мне неохота возиться было.

Была мысль Машку эту придушить, прямо сейчас, пока она не наговорила лишнего, не спалила меня, а она вдруг заявляет: «Полина, я тормознула этот счет (мой, на всю партию) и заказала вот в трех компаниях, по согласованной с заказчиком цене, так что проблемы нет, бюджета хватает, смесители приобретаем по стоимости поставщика, 120 евро за комплект».

Я думала, убью гадину. Неделю измывалась надо мной, а ни слова про то, что денег хватает, не сказала. Ничего не сделала с ней только потому, что рада была — ведь я спасена, хоть и таким изощренно-садистским образом.

Когда я немного отдышалась, Палка свалила, я спрашиваю курицу эту: «Почему ты мне не сказала, что унитазы дешевле заказали?». А она такими ясными детскими глазами на меня смотрит, словно не понимает подвоха: «А ты про унитазы не спрашивала!» В общем, переиграла меня, признаюсь, победила. Ничего так девчонка оказалась, хоть и в ширпотребе ходит, но я признаю, когда меня соперник переигрывает, умнее оказывается. Я признаю это.

Так вот теперь я такое не практикую, после такая Маша мне скорпиона в постель подложит (не знаю, водятся они тут? Проверять на себе не хочется) и никто ее не заподозрит, хоть и мало нас тут, хоть и все наперечет. Поэтому я усмиряю эмоции, считаю до двадцати, меня отпускает, и сажусь за чертежи, чтобы посмотреть, в каком случае высота розеток принципиальна, а в каком можно оставить ту, на которую вывел электрик. Ищу компромисс. Электрик счастлив, три сотни розеток переделать, это неделя работы его бригады, а так быстрее выйдет, всего три десятка перенести придется.

Здесь вообще другая жизнь, все другое: локация необычная, просторы эти немыслимые, люди, как в космопорте — всех цветов и размеров; звуки, тонущие в жарком сухом воздухе, как в вате; запахи, особенно когда местные рабочие что-то кашеварят на костре, что-то жирное, но ароматное. Тут иной ритм, время движется по-другому, не могу объяснить, как. Иначе. И совершенно понятный, простой и однозначный смысл: мы все должны построить этот город, это наша цель. Поэтому, наверное, мы тут все так взаимосвязаны. Мне это странно, непривычно, я вообще не очень коллективный человек, я это знаю. Со всеми толпой и с криками «Ура!» — это не про меня, я найду свой путь, и не обязана с другими делиться секретами. Но тут я другая, не знаю, может дух тут такой, заразный, а может, как я уже говорила, потому что деваться некуда. Или потому, что конкретная простая цель есть и успех зависит от каждого по-отдельности, но на самом деле от всех вместе. И все это, оказывается, важно. 

Интересно наблюдать, как, не быстро, но стройка изменяется. Вот сняли леса и открылся новый корпус. Вон там стали монтировать облицовочный кирпич и из серой коробки вырисовался вполне симпатичный павильон, магазин будущий. Его откроют совсем скоро, для нас. Пока к нам только палатки приезжают, каждая в свое время. Но уже прогресс: руководство договорилось, что если накопится заказов, то доставку маркетплейса нам сюда, на место сделают. Надо прикупить кое-что, потому что я решила, контракт буду продлевать. Не могу сказать, нравится мне тут или нет, не теми понятиями я сейчас оперирую, но мне тут спокойно. Но и не скучно, вот это странно. Нет ничего, ну кроме бассейна, чем я обычно занимала свое время дома. А мне не скучно.

Я поднимаюсь на холм, есть тут такой, небольшой, весь испещрен норками сусликов. Они с большой стройки, кажется, всей колонией сюда, к нам, в городок, прибежали. Если стоять и не двигаться, начинают вылезать из нор, очень странные создания. Мордочки глуповатые, но забавные. И вот стоим мы с сусликами и смотрим на закат, на солнце, медленно гаснущее и закатывающееся за гору. Ту самую гору, где будет горнолыжка. Там легкое строительство, оно начнется чуть позже, сначала более глобальные сооружения. Я могу стоять тут, пока не стемнеет, потом страшновато становится, суслики копошатся рядом, как крысы. Я стою, совсем как он, тот, в моем сне, и смотрю как тонет в темноте очередной день. И мне не жалко его, мне даже радостно, мне хочется, чтобы завтра я увидела еще какие-то изменения, что-то, что было когда-то комплектом документации (эх, жаль, не я этим занималась!), а после стало «объектом», а теперь уже видно, что оно будет чьим-то домом, или офисом, или любимым рестораном. Разве это не волшебство?

Раньше я никогда в таком ключе не думала о своей профессии. Папа практически меня заставил, еще в 8 классе, ходить в архитектурную школу. Хотя мне больше нравилась художка, но таланта у меня нет, а магия  — завораживает. Превращение грифеля, закованного в деревянный брусок, его тонкого, крошащегося серебристого штриха, оставленного с волшебным шаркающим звуком, в узнаваемый предмет: объемный, отделившийся против всех законов вселенной от поверхности шершавой бумаги — это разве не чудо? Или сухих почти одинаковых брусков акварели, оживающей в воде, рождающей нежные лепестки, бурные волны, буйную зелень — это не волшебство? А глина? Теплая, безумно приятная рукам, сладковатая на вкус, размятая до полного изнеможения, с звучным шлепком брошенная на дощечку, скручиваемая, смятая, обрубленная, резаная, исчерченная, превратившаяся в голову натурщицы — это фантастика!

Но не у меня.

Я рвала грифелем бумагу, размазывала уголь безобразными мутными пятнами, я превращала в бурелом любые пейзажи, глина в моих руках рыдала и распадалась на склизкие куски. Поэтому решили — архитектура. Руками ничего делать не надо, есть специальный софт, главное, освоить. А с экзаменами по живописи и рисунку папа помог, устроил как-то.

И теперь это все мне нравится, от этого есть какое-то удовлетворение, пусть и поручили мне электрику, ну и ладно. Может упрошу доверить мне какую-нибудь уличную зону отдыха разработать, я же мастер в дизайне мест сбора ТКО, помните?
Я здесь не скучаю, никогда. Потому что многое осмыслить нужно, спокойно, без эмоций. Не может же человек просто так взять и кардинально измениться, я сама себя удивляю, но больше не боюсь, что назавтра мне это все наскучит и я захочу уехать отсюда также стремительно, как приехала. Нет, я теперь так не поступлю. Я подумаю. Что это, возраст? Приближаюсь к своему тридцатилетию, пора успокоиться?
Мне здесь не скучно, но немного одиноко. Тут все созваниваются со своими, шлют им фотки. Мне некому.

Я много думаю об отце. Без злости думаю, без привычной детской обиды. Тепло. Я скучаю по нему, как это ни странно. Я была уверена, что после того, что узнала, когда оказалось, что он меня сильно подвел и всю жизнь обманывал, я вообще никогда ни вспоминать о нем, ни сожалеть о своем поступке, не буду. Но, кажется,  начинаю понимать отца, не простила, нет, этого не будет, но я понимаю, почему он это сделал. Эгоистично, жестоко, но он считал, что действует в моих интересах, он меня защищал. По-своему, по-мужски.

Почему-то вспомнила нашу фотосессию, это я ее хотела. Потому что очень тяжело мне достался наряд: красное платье с декольте. Там в планах еще было лиловое, в пол, с переливающимися радугой блестками, как хвост русалки, но и красное было неплохо для начала. И я потребовала фотосессию в студии. Отец уже был побежден и не возражал. Я жалею, что не взяла с собой эту фотографию, но я ее помню, она стояла на консоли в прихожей, на той самой. Я не разрешала ее убирать, хоть она и падала все время от ветра или если дверью хлопнуть. На этой фотографии я очень похожа на отца, от мамы у меня совсем мало, может только глаза чуть светлее, чем у отца, но и не голубые, как у мамы.

Да, я скучаю, по отцу и по тому детству, которое у меня было, и которое я не ценила, настолько была глупа. Вот бы все вернуть, пережить заново. Жаль, уже не смогу, но, наверное, смогла бы порадоваться за своего ребенкаЯ поняла вдруг, мне самой странно стало: я хочу ребенка. Прямо сейчас, до боли пронзительно, до жжения в груди. Здорового, ребенка, конечно. Не с золотистыми волосами, хоть и красивый цвет, с черными, так привычнее, пусть будет похож на меня в детстве. Только у него будет мама, я не поступлю так с ним, никогда.

У меня слезы навернулись, я представила, какая фотка могла бы стоять на моей консоли, не здесь, конечно, а в моем будущем доме, у меня же когда-нибудь будет дом? Не мой папа и я в красном платье, а я и мой ребенок. И тут меня опять шарахнуло, да что за день сегодня такой? Я сообразила, именно сейчас, когда представляла свою же фотку, я поняла, что меня привлекло во внешности того парня, из сна. Я упоминала, что наконец смогла его рассмотреть? Всего один раз, но не могу забыть теперь, думаю все время о нем. Именно его внешность, лицо немного размытое в волне танцующего между нами миража, пламенеющего жаркого воздуха, оно меня поразило — как у меня лицо.

Я вижу во сне себя? Себя в мужском обличье? Это что такое?

И тут я поняла, что погорячилась, считая себя философом. Нужно прекращать, пока у меня голова не лопнула от всего этого. Пойду в наш мини-бар, может там есть кто, сделаем коктейль, у меня остался лимон и подвядшая мята, по дороге куплю в автомате тоник, будет махито!

                Глава 11.

Вернемся к моему мужчине, вернее к парню из моего сна. Не могу понять чувств, испытываемых к нему. Я их помню, даже когда просыпаюсь, и это очень странно.  Похоже на то щемящее ощущение, смесь боли и счастья, которое я испытываю, когда вижу во сне мою девочку. Видите, она уже «моя», как это со мной произошло? Вот где я, а где дети?

Так что второе (вторая мысль, которая меня беспокоит) — это она, девочка, ее недуг. Девочка снится часто, почти каждый раз, каждый кошмар заканчивается ею. Тогда все ужасы забываются, и я просыпаюсь. Без крика и без слез, то ли я от нее подпитываюсь энергией, то ли просто успокаиваюсь, не поняла пока.

Мне кажется, я должна помочь этой девочке, или я хочу ей помочь и поэтому так думаю, не важно. Я пыталась найти, понять, что с ней, что за болезнь ее так изуродовала? Сначала забивала в поисковике скрюченные руки, там какая-то фигня, по фото непонятно. Потом забивала: «Почему ребенок не держит голову, почему ребенок не говорит, не ходит». Ничего вразумительного, у меня просто коллапс мозга случился от диагнозов, я чувствую, уже сама заболеваю всеми этими болезнями: болезнь Гризеля, миопатия Бетлема, гемолитическая болезнь новорожденных, рахит, задержка моторного развития, детский церебральный паралич. Чувствую себя студентом-медиком перед сессией, у нас был один такой в тусовке, невозможно было с ним разговаривать ни о чем, он только медицинский справочник цитировал, у него в башке больше места не осталось, все заняла многотомная энциклопедия.

Я честно читала про каждый недуг, конечно, самый подходящий оказался последним: ДЦП. Все очень похоже, я когда увидела фотки этих людей, сразу поняла, это оно. И тот человечек у мемориала Витториано, и девочка из моего сна. И где-то я еще видела таких людей, у них какое-то особое выражение лица, немного отрешенное, но кажется, будто им доступна какая-то большая мудрость, они не делятся ею с остальными, потому что не считают нужным или хотят чувствовать свое превосходство. Они уступают нам физически, но, кажется, они ближе к какой-то великой истине. К Богу, что ли? Я не верующая, не знаю.

На многих фото я видела этот взгляд, немного высокомерный, безгранично глубокий и в то же время потусторонний. Ужас. Я боялась, что мне теперь не одна вполне симпатичная, хоть и немного обезображенная болезнью, девочка будет сниться, что меня раздавят, растерзают все эти страдальцы из интернета: не держащие голову младенцы, с вывернутыми руками взрослые, размахивающие обращенными к себе кистями, длинными худыми пальцами, они издают гортанные звуки, их потусторонние и пронзающие до самого дна души, взгляды — обвиняющие. Я ничего не предпринимаю, чтобы им помочь, но могла бы. В общем, как я то задумала, так и приснилось. В коридоре была толпа уродцев, я должна пройти мимо них, они кричат, тычут мне в лицо скорченными пальцами, я спотыкаюсь о коляски, лысые черепа и запавшие, утонувшие в темных глазницах воспаленные взгляды. Я пытаюсь пройти мимо них, не хочу смотреть, но они хватают меня за руки, разворачивают мое лицо, разжимают мне веки, я не могу вырваться из их рук.

 Я просыпаюсь, привет, пятно.

Я просыпаюсь, я все еще дышу тяжело, горячие слезы текут по щекам. В дверь стучат, кажется, я кричала.

Так вот, у нее, у девочки из моих снов — ДЦП. Детский церебральный паралич. Ужасно сочетание существительного «паралич» с прилагательным «детский», ребенок парализован, вот почему она в коляске. Лучше бы я читала фэнтези про попаданцев или жесткую эротику какую-нибудь, больше толку было бы. А я читаю про паралич, откуда он берется, какой степени бывает, про сопутствующие заболевания, осложнения, про неэффективность препаратов, методы лечения и реабилитации. Смотрю влоги мамашек, у которых такие дети и интервью со взрослыми, страдающими этой болезнью. Мои руки невольно скрючиваются кистями внутрь, я с ужасом выпрямляю их, когда замечаю это, но уже неплохо разбираюсь в лечебных учреждениях, которые помогают таким пациентам.

Я поняла самое главное: это неизлечимо, навсегда то есть. Даже если все сопутствующие заболевания вылечить или усмирить, то с таким ребенком нужно постоянно заниматься, каждый день. У них каждый день, как будто только родился, нужно повторять все, что умеешь и чему научился, а если пауза, например, заболел, то все — отбрасываешься назад и потом все с нуля начинать.

Есть клиники и в России, но очень хвалят китайские. Говорят, там их традиционная медицина чудеса творит. Для нас она «нетрадиционная», а для китайцев — «традиционная», поэтому я не знаю, как правильно называть. Буду называть с позиции китайцев, я же туда собралась везти мою девочку. Хотя и у нас тоже неплохо лечат, я так понимаю у большинства родителей проблема не с тем, какую клинику выбрать, а с деньгами, у нас такой проблемы не будет, у нас папа есть.
Я вот про одну девочку, Соню, видео смотрю, она ходит, даже бегает. А маленькая была, скрюченная, ужас, как половинка разрезанного червячка извивается на столе. Видео про занятия Сони — сплошной треш, аж мурашки пробивают, врачи, конечно, садисты: ребенок плачет, а они заставляют и ничего у них не дрогнет. Но в видео, где эта девочка уже постарше, она не плачет, есть даже где она смеется: когда в воде занимается, типа аквааэробика. А еще когда на лошади едет. Я вот тоже очень люблю лошадей, но тут, местные кони, они странные такие, коренастые, не уверена, что они управляются также как обычные, к которым я привыкла на манеже. Я к этим близко не подходила, может они дикие, необъезженные. Да и архитектор не разрешает, я вроде обещала, что не пойду никуда одна.

Вот и девочке той, из видео, Соне, ей нравится верхом ездить. Правда, та девочка не говорит и у нее проблемы с едой, она не бывает голодная, ей не нужно это. И как глотать и жевать она забывает постоянно. Кошмар, да? Это и объясняет, почему такие люди, с ДЦП, очень худые все. В общем, я бы справилась с моей девочкой. Я бы смогла ее вылечить и накормить смогла бы, я уверена. Папа помог бы, не бросил бы.

Только где мне ее искать, мою девочку из сна? Она реальная или вымысел? Метафора какая-то, ребус, который я должна разгадать? Что-то про отсутствующее у меня сострадание и зачатки милосердия? В этом суть? Это во мне должно проснуться? Поздравляю, проснулось! Дальше что? Я должна что-то сделать, помочь девочке? И тогда сны прекратятся? Кажется, такое в кино было, не помню фильм. Или там не во сне, там мальчик в реальности видел души умерших людей, они просили его что-то сделать, чтобы они могли того... на небо улететь.

Но пока я пытаюсь разобрать эту кашу, девочка живет в моих снах, а я стараюсь научиться снами управлять, чтобы ей помочь. Пока так.

Вот парадокс, я уже привязалась к ней, к девочке из сна,  смирилась с ее болезнью, приняла ситуацию. Мне кажется, еще немного и я соглашусь на то, чтобы показаться с ней на людях. Хотя пока я не уверена. Но и зачем это? Наш дом в тихом месте, участок большой, нет нужды никуда выходить. А в клиниках, там все больные, там не стыдно. Не на пати же мне ее водить, девчонкам демонстрировать не нужно. Да они и не поймут. Они и здоровых детей не хотят, какое там заикнуться про больного ребенка. Интересно, папе она понравится? Наверное, он испугается, ведь она похожа на того ребенка, о котором мечтала мама: светловолосый ангел. Только не летает.

Я тут додумалась еще до одного, не знаю, как это сформулировать, возможно у меня уже кукуха поехала от мозговых усилий: когда я была в Казани, помните, в Междумирье, с тем самым ощущением нереальности происходящего, когда смотришь на себя со стороны, может это из-за жары и духоты, не знаю, но странное состояние было. Так вот во сне все так же. Я смотрю на себя со стороны, на себя другую, ту, у которой больной ребенок и полный депресняк вокруг. И это я вроде как, ну как во сне и положено. Но я другая. И вот я думаю, какая я больше всего себе нравлюсь? Вот эта, что заплывает в бассейне перед рабочим днем, потом выпьет свежевыжатый сок в буфете на первом этаже и поднимется в сияющее светом помещение офиса, чтобы продолжить делать концепции оформления гостиничных номеров (повезло подключиться к проекту пока другая девочка болеет), визуализатор уже ждет и торопит. Или та — измотанная истеричка, мечущаяся в хаосе сна, с больной дочкой? Я-здешняя, спокойная, уже привыкшая к новому месту и новому образу жизни, уже смирившаяся с ним и вполне довольная ситуацией: тут есть и фитнес, и бассейн, и шоппинг онлайн, и вечером собираемся в буфете, чтобы выпить и даже можно устроить дансинг. Я, которая никому не нужна, которую никто даже не ищет, которую бросила мать, потому что не устраивали мои подгузники и мои сопли... Или она, другая я — нужная своему ребенку, потому что без нее эта девочка, этот нежный ангел, она просто погибнет?
Мне так страшно стало, словно прямо сейчас я должна сделать этот выбор. Не буду про это думать, это невозможно. Я, скорее всего, никогда не откажусь от своего негероического, но такого комфортного существования. Видела, как там у них, во сне. Это же невыносимо. Заметили, какое слово? Я вот его произнесла, и оно прямо задушило меня: не-вы-но-си-мо. Длинное и тягучее, как застывший монтажный клей, прилипает к рукам намертво и навсегда, только с кожей можно отодрать. До сих пор пальцы в трещинах. Попадет в легкие, и конец.

Вот какие-то истории были, про матерей, которые просили забрать жизнь у них, но оставить жизнь ребенку. Я бы так смогла? Это, конечно, глупо, это в далеком прошлом такое бывало, на войне, но если подумать... вот когда был «Норд-Ост», там был мужик, голландец, кажется. Иностранный гражданин. И ему боевики предложили уйти, потому что не хотели международного конфликта, мне папа рассказывал эту историю. Так вот, голландцу предложили уйти, а его жену и двух детей не отпустили. Они не были иностранными гражданами, они наши. И должны остаться в заложниках. Папа не мог понять, как, почему тот мужик ушел. Он ушел и бросил семью.

Я сказала: он не мог им помочь, правильно сделал. Что он мог один, без оружия? А там десяток боевиков с автоматами и взрывчаткой? Я бы тоже ушла. Там же много народу погибло, ты говорил? При штурме? А он спасся, это правильно. Папа тогда, кажется, расстроился. Он сказал: я бы не хотел спастись, если бы ты осталась там. Я его тогда не поняла. Ну если бы я подумала тогда с позиции себя, заложника, то я бы, наверное, и тогда поняла: я бы не хотела остаться одна с террористами! Там, представляете, не было еды и воды, кроме вредных батончиков и жвачки из буфета. И все ходили в туалет в оркестровую яму... Три дня. Несколько сотен человек, можете представить вонь? Я бы не могла там остаться! И папу бы не отпустила...

Вспомнила теперь этот разговор и поняла позицию отца, кажется, поняла. Сейчас я тоже готова на жертву, пусть и не такую, не опасную для жизни, но во сне я ведь этого не знаю, там все серьезно. Я не откажусь от своих кошмаров, хоть и не научилась ими управлять, научилась только вызывать один, не страшный сон, с тем парнем, до которого, впрочем, все никак во не успеваю добраться, все время просыпаюсь. Но я не хочу лишиться кошмаров, потому что привыкла к той девочке. Я скучаю, если долго не вижу ее. И хоть во сне, когда происходит какой-то ужас, я пугаюсь и мечтаю, чтобы он закончился, потом, проснувшись, вспоминаю все моменты, связанные с девочкой. Например, что у нее получилось есть вилкой. Почти без помощи, на это, правда, трудно смотреть: кажется, что кусочек омлета на вилке тяжелый-тяжелый, с таким трудом она его несет и все никак не может поднять повыше, словно он приклеен к тарелке. А еще, мне кажется, малышка учится читать: в тряском автобусе, среди толпы каких-то грязных монстров, наваливающихся на нас со всех сторон, и пока я боролась с ними, пыталась отодвинуть от ребенка, а они наваливались, тяжелые и дышали в лицо… в это время девочка сидела в своей коляске и водила рукой, скрюченными своими пальчиками, по пакету, который кто-то держал перед ее глазами, она пыталась разобрать слово «Пятерочка».

Но все-таки когда я думаю о реальном выборе: остаться в заложниках вместе с семьей, пойти на смерть вместо своего ребенка, или сбежать, спастись — я не могу дать правдивый ответ. Я и неправдивый не могу, даже себе не могу соврать, что я на это готова. Нет, я не готова. Я так не смогу.


                Глава 12


Я говорила, что у нас тут своя планета: с особенным климатом, странными людьми и необъяснимыми событиями? Мы тут все так намешаны и круто завернуты, что потеряли свою индивидуальность, мы как изюминки в булке, никто уже не различит вкус каждой по-отдельности, на нее влияет и тесто, и приправы и другие изюминки, что рядом.
Я сама себе удивляюсь, раньше мне ну совершенно не было дела до других людей, но здесь, в нашем общем замесе, я существую комфортно и совершенно не хочу вырваться. Хотя нет, я уже не удивляюсь,  приняла это: что я заразилась местным вирусом, а коли не померла от него, значит стала крепче, значит так и нужно действовать, как подсказывают обстоятельства.

Я работаю с электрикой. Мы все сейчас занимаемся интерьером офисного здания. Это не просто скучные кабинеты и open-space плюс переговорки. Тут крутой офис планируется, ну как это сейчас модно: с чилл-аутами, капсулами для сна, кухоньки уютные, рабочие места тоже разнообразные — кому отдельный закуток, а кому большущий стол овальный, чтобы чувствовать плечо коллеги. Патио на крыше, опять же там и зона отдыха и рабочее пространство, стеклянные капсулы такие, всесезонные — от солнца затеняются, сидишь и на 360 градусов вокруг все видишь.

Мне прямо захотелось тут остаться, когда все построится. Думаю, работа будет — тут большой жилой кластер, нужны будут архитекторы и дизайнеры для частных интерьеров. Есть, конечно, сомнение, не надоест ли мне, ведь я люблю разнообразие, ненавижу, например, по одной и той же дороге ездить. Даже если навигатор показывает пробки, могу выбрать длинный маршрут только потому, что короткий и беспробочный был вчера. И каждый день садиться работать за один и тот же стол для меня невыносимо. К счастью, у нас офис большой, а людей пока не очень много, я меняю места, даже этажи. Вчера сидела на лавочке перед входом, проходящие работнички любопытствовали, думали, меня выгнали из офиса. А мне нравится: воздух свежий, уже тепло, солнышко летнее пригревает. Но я побаиваюсь, что скоро все возможные локации и всё вымученное разнообразие закончится, как ни старайся, тут замкнутый мирок, многое уже приелось. А если мне все надоест? Я себя знаю: на одном месте закисать не стану, рвану куда-нибудь. Скоро год, как я тут, это странно, я уже год в этой резервации, как несчастный индеец, а все еще не пресытилась. Все еще нахожу удовольствие от пребывания в этом месте. Странно, да? Я же говорю, мы тут все больные, все со странностями, с одинаковыми, причём.

Я опять отвлеклась: я работаю с электрикой в офисном здании. Девочка, которая делает планы расстановки мебели и всего прочего, скидывает мне чертежи по этажам. И я делаю дальше: размещаю весь свет, просчитав предварительно мощности, ставлю выключатели, объединяю все в группы. Декоративный и технический свет, все делаю. Розетки тоже, куда без них. Все по нормативам современным, чтобы никаких пожароопасных удлинителей. Слаботочные розетки тоже, у каждого рабочего места по нескольку, чтобы и телефон, и наушники можно было заряжать. Там много всяких фишек: розетки в столах, например, в ящиках, в полу — это где отдельно-стоящие коконы — там будет небольшой лючок, нажал на кнопочку и выдвинул себе розетку.
Один офисный корпус я уже сдала давно, это где напортачили с выводами под розетки, сейчас работают на последнем этаже, но я должна регулярно наведываться на объект и все проверять. После происшествия с не той высотой розеток я проверяю чаще, теперь понимаю, в чем прикол. Ведь если сделают неправильно, мне же придется придумывать, как это исправлять, лучше я буду над душой у прораба висеть, чем потом переделывать чертежи или выслушивать недовольство начальника.
На объекте, конечно, ужас что творится. Когда мы замер делали, это еще цветочки были, но и тогда у меня два дня из ушей цемент выходил. А сейчас электрики штробят стены, без маски там вообще делать нечего, там в принципе не оседает пыль, просто ее такое количество, что некуда уже оседать, она не висит в воздухе, она стоит там уже, вполне ощутимой плотной стеной.

Я с прорабом пообщалась, все посмотрела, перемерила, чертежи потом еще обсудили с рабочими, вдруг кому не понятно. Они вообще бы в чертежи не смотрели, лепят, как им удобно. А если спрашиваешь: «Смотрели, смотрели!», — отвечают. А ничего подобного. Начинаешь выяснять про отдельные узлы, ничего не знают. Поэтому не только с прорабом, но и с рабочими по чертежам пробегаем, ну с теми, которые наши, россияне. Потому что тут разные есть, есть и те, кому только пальцем показывать, прочитать комментарии в чертеже они все равно не смогут. Но, к счастью, на электрике нет таких, больше местных, а они все по-русски говорят, только между собой на башкирском. Со мной тоже пытались, а я говорю: я русская. А они смеются: русские по-другому выглядят, девочка, в зеркало посмотри. Ну ладно, наполовину бурятка, но я бурятского языка тоже не знаю, а башкирского тем более.
Кстати, на вторую половину я мордвинка. Если бы в паспортах не отменили национальность, то мне наверняка русская написали бы, потому что так русские и получаются, когда намешано всего. У бабушки так было, у нее только там были корелы и еще кто-то, а получилась она — русская. Потому что это не национальность, это культурное состояние. Культурное и душевное. Это папа так всегда говорил, он иностранным партнерам всегда объяснял, что он русский бурят. Я тоже к вечеру русская, а с утра, особенно после пати — бурятка. Смотрю на себя в зеркало и говорю: «Здравствуй, папа!», потому что я понимаю, что похожа на него, у меня его глаза и губы, и форма лица тоже. Но к вечеру во мне немного мамы проявляется, самую малость.

Так вот, я со всеми пообщалась, свою порцию гадости в легкие получила, над шуточками рабочих посмеялась, куда деваться, стараются же. Назад не стала через самую пыль пробираться, пошла через главный холл, который еще не начинали, там почище и потише, потому что все через боковой ходят. Я спустилась по лестнице, еще не отделанной, без поручней, они стеклянные будут, их смонтируют в самый последний момент, поэтому я смотрела только себе под ноги, чтобы не упасть, страшно. И почти наткнулась, сначала не поняла, что это такое. Там человек лежал, пыльный весь, видимо давно лежал или ползти пытался, или оттого, что корчился. Он корчился, передергивался и хрипел. И, ужас, фу: у него стекало что-то из перекошенного рта, он этим как-то булькал, и его закатившиеся глаза были совершенно безумны.

Я просто остолбенела, мне было так гадко, но я не могла оторвать взгляда от его страшного лица, почти как у Мунка на картине «Крик», ну помните, из рекламы: боль или спазм. Этот человек, запрокинув вывернув как-то неловко голову, сучил руками, скорченными, с напряженными пальцами, он, кажется, пытался мне что-то сказать.
Как я бежала! Я бежала, как будто он может меня преследовать, как будто если я постою еще немного там, то тоже, как и он, упаду на пыльный пол и буду корчиться и пускать пену изо рта... От страха я ничего не соображала, совсем ничего, я только думала, как добежать до моей комнаты и запереть дверь. Я бежала так же быстро, как тогда, в Риме.

Это уже потом, в комнате, я поняла, что зря так испугалась. Что этот несчастный человек, он не смог бы ничего мне сделать, даже если бы захотел. Он вообще ничего не мог сделать. А я сбежала. Сбежала в тот момент, когда ему нужна была помощь. Очень, очень стыдно. Я позвонила прорабу, рассказала ему все, хотела соврать, что телефон сел, но не смогла. Он сказал, что парня уже нашли, сейчас ждут фельдшера. А я думала только о том, что хорошо бы, чтобы его отправили со стройки домой. Вдруг он меня запомнил. И еще подумала, что зря гордилась собой, думала, как я изменилась, какая я теперь добренькая стала, как я хочу помочь маленькой девочке. И что где-то когда-то мне это зачтется.

Никому и ничем помочь у меня не получится, я пугаюсь всего этого: нездоровости этой, уродства больного человека, мне плохо становится, не могу на это смотреть. И я опять стала думать, не могу отвязаться от этой мысли и неприятного для меня самой вывода: я зря полагала, что смогу помочь моей девочке. А вдруг и у нее бывают припадки? Я уже много узнала про ДЦП, читала, что и аутизм, и эпилепсия часто бывает у таких детей, а там похожие припадки. Это, наверное, невыносимо: видеть, как такой маленький, красивый, нежный ребенок корчится в приступе и закатывает глаза, бьется головой об пол, прикусывает себе язык. Меня тошнит от одних этих мыслей, представляю, как я среагирую, если увижу подобное вживую. Правильно, не среагирую. Не спасу. Я полная бездарность в этих вопросах, я бесполезна.

План не сработал, я ведь была уверена, что помогу моей детке, смогу, как только найду ее, как только пойму, где она, на самом деле, зовет и просит о помощи в каждом сне, почти в каждом сне. Я знаю, куда ехать, где ее лечить, несколько вариантов, мы могли бы опробовать их все, я готова была объехать с ней хоть весь мир и найти, где ей подойдут процедуры. Также как мы с папой когда-то ездили. Но он не нашел способ мне помочь, а я сумею. Я на все была готова, даже унизиться и просить помощи у отца, я же понимаю, что хотя и зарабатываю сейчас вполне норм, вернее для этой жизни вполне, потому что тратить деньги здесь некуда, и даже что-то остается, особенно от премиальных, и копится там на депозите. Но на объехать весь мир у меня не хватило бы. Так я готова была просить отца, он помог бы. 
Но сейчас я осознала, что обманываю себя. Я на такие жертвы не способна, только рассуждать легко, а когда сталкиваюсь с таким... человеческим несовершенством, я не могу ничего с собой поделать. Мне плохо. Меня тошнит. Я слишком брезглива. Не смогу. Не я. Не справлюсь. Вот так.

Мне от этой моей, ущербности что ли, стало больно. Обидно стало, почему же я такая. Вот я хотела бы совершить благородный поступок, я очень хочу. Даже чувствую, что должна, потому что немного всё-таки верю в Бога, не знаю, в каком обличии, кажется я крещеная, что-то припоминаю, но не уверена, что именно православной себя чувствую. Вернее, не чувствую. В мечеть заходила в Казани. Там тоже не чувствую, не мусульманка. Буряты, кажется, буддисты, но даже если и шаманисты (так говорят?), это тоже не суть.

Я чувствую Бога иначе, их, богов, не может быть много, он один, просто в разных культурах по-разному трактуется это явление. Поэтому я точно не знаю, как его зовут, какой он и по какой книге молиться надо, но я точно знаю, кто-то там есть, кто наблюдает за нами оценивающе, кто не дает нам опускаться, тычет нас носом, как котят, в наши же кучки. И иногда ниспосылает какую-то радость за хорошие дела. Я в детстве была уверена, что не важно, что натворила, нужно просто потом попросить прощения и ты снова хорошая девочка. А что, разве не так это делается? Покаялся и свободен! Но сейчас я чувствую: все мои поступки, даже только в мыслях, они через НЕГО проходят, не укрыться. И просто попросить прощения не сработает. И прилетает «ответка» сразу, как только какую мелкую гадость сделаешь — сразу наказание. Мой Бог он пока такой, он кара за мое поведение.

Это я недавно к такому выводу пришла, когда пыталась осознать, что происходит и почему все это со мной. Не оправдываю больше себя, как раньше, сейчас нет. Хоть и делаю себе поблажку: ну ничего такого криминального я не творила, так, легкая несдержанность присутствовала, но все это от воспитания. Мама вот такая же, видимо была, так что с меня требовать, дети — это всего лишь уменьшенная копия своих родителей. То, что я тут стала вдруг таким трудоголиком, тоже объяснимо: это папины гены. Главное, не дойти до такого же фанатизма, как у него. Это уже нездорово.

Так о Боге: я, конечно, не сама и не сразу пришла к этой теории, о неотвратимости наказания за содеянное. Это он мне подсказал, то мое мужское Я, из сна. Я его спросила, за что, почему мне все это, а он: оглянись назад! Тогда, во сне, я подумала, что там кто-то сзади, но поскольку я проснулась и не успела оглянуться, то думала об этом весь день. Я надеялась, что там мама, я хотела ее увидеть, ведь я знаю, что все беды оттого, что она меня бросила. Засыпая, или просыпаясь в моем управляемом сне, я все надеялась, что он продолжится и я ее увижу. Мне все равно ее не хватает, несмотря ни на что.

Но потом я поняла, он имел в виду мое прошлое, туда надо смотреть, оттуда все. От меня. Не от других. Мне ведь уже почти тридцатник, уже смешно ссылаться на детские травмы, уже много всего было после них.



                Глава 13


Время проходит, я его не замечаю, сначала привыкала, потом осознавала себя здесь, потом мне стал видеться смысл во всем, новый смысл. Теперь я привыкаю к этому, и к себе в новом статусе, вернее в новом смысле. Работаю, отдыхаю, с ребятами общаюсь, наш коллектив вырос, кто-то вливается гармонично, кто-то нет, бывает, уезжают после испытательного срока, всякое бывает. Но я все принимаю, все что происходит, что окружает, вот такая я стала.

Я думала, мне так много всего для комфорта нужно, для бытового и душевного, а оказалось — нет. Малым довольствуюсь, непонятно, зачем раньше столько сил тратила, чтобы добиться чего-то, выколотить из папы, отвоевать на работе, выторговать у судьбы. Зачем? Вроде нельзя смириться с холодом, невозможно это. Но можно же заказать побольше свитеров разных и шарфов, намотать все это на себя, и сразу тепло, ярко и красиво. Так и с любой проблемой — нет смысла перетирать это, страдать и возмущаться, нужно найти что-то яркое, отчего проблема посереет сразу и не будет бросаться в глаза. И все! Что об этом долго размышлять, мучать себя. А высвободившееся от рефлексии время лучше на что-то другое потратить, да хоть на стирку, тоже вполне себе занятие. Была кучка тряпья в корзине, а потом, отстиранную и наглаженную одежду красиво в шкаф повесишь и любуешься, волшебство же! Вот так и живу, без всякого стресса, не потому что нет повода, а потому, что не распыляюсь на ерунду.

Было бы слишком гладко, если бы кошмары отпустили меня. Но так не будет. Если я смирилась с больной девочкой, являющейся в снах, не только не страшусь этого, а даже жду и скучаю, если долго не вижу её, то это не значит, что я теперь буду спокойно и крепко спать. Нет, мне будут являться другие кошмары, еще более изощренные, чтобы не расслаблялась. С тех пор, как я научилась чуть-чуть, даже не управлять моими снами, а чуть корректировать их направление и иногда мне удается вызвать его, того красавчика на камне, с тех пор мои сны больше похожи на интерпретацию моих переживаний, а не полностью лишенный смысла бред.

Иногда во сне я вижу стройку, могу даже увидеть кого-то из коллег. Но чаще это все же безликие рабочие, которые, я обреченно жду этого, начинают трансформироваться в больных уродцев, корчатся в припадках, пыль смешивается с кровью и застывает мученической маской на их перекошенных лицах. Я бегу от них по коридору недостроенного здания, боюсь провалиться туда, где должна быть огромная люстра, высотой во все двусветное пространство, с тысячей металлических пластин, ее уже делают на заказ на производстве в Челябинской области. Уродцы закрывают мне проход, это уже больше похоже на больницу, а не на холл перед концертным залом, где люстра. Я отдираю чужие руки, от своего рабочего комбинезона,  костлявые пальцы хрустят и ломаются у меня в руках, как пересохший на морозе пластик. Крики этих существ  похожи на скрежет чего-то неодушевленного или уже неживого, я хотела бы заткнуть уши, но меня держат, их тяжело стряхнуть, они наваливаются все плотнее, я выбиваюсь из сил.

Потом я увидела женщину, ее руки были пришпилены иглами к подлокотникам кресла, она лежала в нем, укрытая пледом, на слишком маленькой голове была слишком большая шерстяная шапка. Трубки опутывали ее всю, были затянуты на шее и крепко держали безвольно повисшие ноги, не достающие до пола, словно скользкий глянцевый спрут, пытался утащить ее вместе с огромным креслом в свое логово. Он уже выпил из нее всю кровь. Я кричала, ревела. Это мама. Я её чувствую, хоть и не узнаю. У нее горячие слезы, они смешиваются с моими.

Как я уже говорила, моя внешность и половина моей национальности, здесь, в этом месте, ничем не примечательна. Я такая же как все, я не особенная, не экзотичная, не яркая, как комплиментировали мне прежде.  Мое проклятие детства, ох и досталось же мне от него — теперь это сплошь достоинство. Если сильно не вглядываться, кто тут поймет — я башкирка-полукровка или бурятка?  Тут я не вызываю ни у кого удивления, да тут вообще ничья внешность никого не удивляет, тут намешано столько национальностей, что сложно разобраться, да и нет смысла, не важно все.

Так что тут я не выделяюсь ничем. Шмотки московские скучают в чемодане, а если я что-то и ношу, оно уже давно не в том виде, чтобы кто-то узнал премиальный бренд в потрепанных джинсах или вымазанной краской куртке. И на машине я больше не езжу, она тут на подземном паркинге, в чехле.

Представляете, я не езжу на машине! Я на общественном транспорте ездила только в детстве, в Японии и в Британии, потому что там отец отказывался арендовать авто, не мог привыкнуть к их праворульному движению. Он даже не понимал как через дорогу переходить, особенно в центре Лондона, где сложные перекрестки. Но там на асфальте для туристов надписи — «смотри влево» или «смотри вправо», чтобы под автобус не угодили, он не с той стороны подъезжает к остановке, очень чудно.
А теперь я не езжу на машине. Сначала вроде как шифровалась: чтобы отец меня не разыскал, потом поняла, что это глупо, но уже как то отвыкла к тому времени, да и выделяться не хочется: тут мало кто на машине ездит, только начальнички. А остальные на корпоративном транспорте, вполне удобно. В город ходит шаттл, два раза утром и два вечером. В выходные мы тоже с водителем договариваемся, если хочется куда прошвырнуться. Уже всю округу объездили, жаль до Байкала не добрались, далеко все же, это ведь только я думала, что рядом, а все остальные тут хорошо карту России представляют.

Один раз я опоздала на шаттл, даже на маршрутке прокатилась с местными жителями, бабульками и дедульками в основном, пара мужиков еще была, помоложе, но лучше уж старички, не глазеют. Так что и в маршрутке вполне себе ничего, укачало слегка только. А от поселка меня Октанбек забрал, это водитель шефа, приятный дяденька, дедушка я бы сказала. Чем-то похож на моего.

Еще вот что со мной происходит: вспомнила про деда, защемило прям, дыхание перехватило, так и разреветься недолго. Я вот ни о чем не жалею, только что выбросила симку. Не помню номера деда, номера отца тоже не помню. Не могу им позвонить. Вернее, отцу я могу, есть телефон конторы. Да ему и написать можно в ВК, когда-то ведь он заходит туда, если есть аккаунт. А вот с дедом никак не пообщаться, а мне иногда ну очень это нужно, прямо так, что кричать хочется. И реветь так, как только с дедом можно было: горячими, настоящими слезами, чтобы грусть выходила, а не злость, как обычно с папой. Там и слезы холодные, колючие. А с дедом — мягкие, смывающие все проблемы. Дедуля умел утешить, легко становилось, спокойно. Только у него это получалось, наверное, потому что он мамин папа, хоть немного ее, небольшая частичка мамы и в нем тоже.

Я уже и называю это место домом и чувствую себя, как дома: все привычно, спокойно, даже больше — радостно так, что улыбка никогда теперь не сходит с моего лица, так и хожу, как дурочка: все время улыбаюсь. То ли климат этот мне больше подходит, то ли воздух тут особенный. Что-то есть в нём, в воздухе, не знаю, как это объяснить. Что-то проникает в душу с каждым вдохом.

Ландшафт этот — на востоке горы, далеко, на горизонте; и лес густой, темный,  похожий на черное моревдали, а ближе, чуть повернешь голову направо, за невысокими холмами — равнина, немыслимые просторы всех цветов и текстур, каких только возможно, как одеяло в стиле печворк, только нежных оттенков, и все припудрено туманом. Это степь, отсюда и на юг, куда хватает взгляда, мы в степи.
Когда я стою тут, на холме, на одном из двух, что потерялись на этих просторах, я как зомбированная, не могу оторваться от горизонта, от разрезающей его горы, намека на озеро там, справа от стройки, от облака пыли, улетающего далеко-далеко. Мои глаза не привыкли так далеко смотреть, только если на море, может, поэтому я всегда так любила море?  Меня притягивает все это, зовет, хочется полететь, распахнуть глаза, открыть рот, раскинуть руки, пусть больше проникает в меня, я это чувствую! Всем: ладонями, кожей лица, даже глазами. Помните, как в Русалочке — когда Ариель заколдовала злая Урсула, ее колдовство проникло в русалочку именно через глаза, и они потухли, а голос, он ушел с песней, и ведьма спрятала его в большой кулон-ракушку. А у меня наоборот. Степь проникает сквозь белки глаз, я впитываю ее жадно, она наполняет меня, но не голосом, а каким-то невыразимым чувством, восхищением каким-то.

Никогда такого не испытывала, а сейчас очень жадная до этого стала, мне хочется все больше и больше, надышаться этим, мне все мало. Да, меня именно просторы эти завораживают, в Москве, даже и в области, такого ведь не было. Ну даже если где-то попадется поле, то никогда до горизонта, только жалкий клочок заросшего борщевиком луга или редкие вспаханные поля, обязательно упирающиеся в ощетинившийся шлагбаумом коттеджный поселок или товарищество буйных садов и куцых домиков.

А тут — далекая даль, до предела возможностей моих контактных линз, до утопающего в расфокусе горизонта. У меня глаза круглыми скоро станут, так я их старательно таращу каждый день. Не могу насмотреться, настоящее волшебство. Не помню уже когда в последний раз сериал какой-нибудь включала, вообще нет такой потребности, тут кино получше, самое правильное кино. Так и стою, пока не замерзну. Стою и вбираю все в себя: воздух, угасающее солнце, ветер холодный, но приятный, запах стройки, куда без него. И мир вокруг замирает, он становится вязким, тягучим, и я вся в его власти, даже в объятиях. Я чувствую нашу взаимосвязь, она какая-то особенная, интимная почти, все мне очень близкое, родное, как будто так было всегда. Я часть, этого мира вокруг — как холм, как небо, как грызуны смешные, что недавно проснулись и осторожно вылезают из своих нор. Мне сейчас ничего не нужно, кроме этого. И девочки моей, из снов.


                Глава 14


Не помню, сколько раз продлевала контракт, но если поднапрячься и посчитать, я тут уже скоро два года, можно сказать старожил, у меня даже парочка стажеров на попечении. На совещания иногда зовут, прямо как взрослую. Вот какая я стала. Время летит, не успеваешь оглянуться, и месяц пролетел. Я отпусков своих не помню, уезжаю обычно на озеро, там классный отель — с трех сторон лес, а с одной — остаток степи, я говорила, что тут все есть? И леса, и горы, и холмы, и степи, озера красивые, как в Швейцарии, все, что захочешь. Поэтому в отпуск далеко ездить не надо: меньше сотни километров и совсем другой ландшафт. Я люблю озеро, лес и отмокать в термальных ваннах. 

В нашем стройгородке какой-то свой темп, мы как будто живем на другой планете, в другом измерении, где иная скорость вращения, я вот только не знаю, вокруг своей оси или вокруг солнца, что там влияет на время? Я плохо учила астрономию. Но тут точно все по-другому, не так, как привыкли люди на Земле. И это не важно, что всего за полчаса можно добраться до поселка, вполне обычного, полузаброшенного поселка. Нет, сейчас он уже вполне обитаемый — там же многие рабочие поселились, те, кто семьи привезли и не хотят жить в общаге.

Я и раньше не была быстрой, ну не знаю, как у Палки получалось собираться в офис за полчаса, она так говорила. В прежней жизни мне нужно было как минимум полтора часа на сборы утром, а вообще обычно два и чуть больше. У меня только на то, чтобы выползти из кровати полчаса уходило. Если я не завтракала дома, обычно нет, я за полтора часа укладывалась. Но потом еще час нужен чтобы спокойно выпить смузи и съесть кашку в буфете. Нельзя же заглатывать пищу, как крокодил. Это только Палка так может, я однажды с ней пошла на обед, она как питон втянула бизнес-ланч из трех блюд и торопит: пойдем, продолжим. А я только салат доела.
А здесь время странно устроено. Я тут еще медленнее, но только не когда работаю. В офисе или на стройке со мною странная метаморфоза происходит: я время упускаю. Оно улетает, я не поспеваю за ним. Кручусь, как заводная: одной рукой сообщение пишу, другой дочерчиваю, одновременно с Айгуль, моей напарницей, обсуждаю, скажем, суммарную мощность светодиодной подсветки, нужно же рассчитать все, чтобы по нормативам, чтобы ни мало, ни много. Чпок, и день прошел.

Как это? Я ничего не успела! У меня опять завал, а все из-за того, что я пешком пошла на стройку, а там по пути эти, толстые крысята, суслики. Или сурки они?  Никогда раньше на такое внимание не обращала, а тут отвлеклась. Суслики (сурки? надо погуглить и выяснить все же!) бегают деловые как клерки в Сити, в норы заскакивают, и как толстые попы не застревают! Высматривают что-то, направление меняют, забавно. Раньше я бы их испугалась, не очень приятно когда вокруг тебя грызуны бегают, а сейчас стою и смотрю на них, не укусили бы только. Кажется, они чуму переносят, бывает сейчас чума? Нам какие-то прививки тут делают, но, по-моему, это от клещей.

Вне офиса время идет медленно, вернее, как потом выясняется, время идет нормально, как положено, это я вне офиса замедляюсь, как будто попадаю в Зазеркалье, где всё наоборот. Здесь время останавливается, а может и назад идет, не знаю, не ощущаю я его. Вот зверьков этих, ветер, холод или жару, комаров лютых — все ощущаю. А время — не важно оно, словно уступает место для чего-то более значимого.

Потом прораб все портит: «Ты где, я жду!» — приходится бежать. Получается, я живу, как привыкла, медленно, даже медленнее чем обычно, чем в той, прежней, жизни. А время рабочее летит быстро, а время вне стройки — оно вообще стоит, видимо. Но дни и месяцы даже, календарные в смысле, они идут, пролетают, я бы сказала. А мои дни и месяцы — стоят. Хотя, наверное, не стоит вообще оперировать такими понятиями. Просто время, оно же неисчисляемое, значит, его нельзя мерить ни днями, ни тем более месяцами. Я запуталась во всем этом, как Алиса, надо книжку найти и перечитать, кажется там все не так просто и забавно, как виделось в детстве.

Мне теперь везде и во всем открываются новые смыслы, то, чего раньше я не замечала или не видела. Мне кажется, раньше я смотрела внутрь себя, меня волновало только то, что во мне, мои чувства, мои обиды. А сейчас я смотрю вокруг и вижу —всё! Столько всего, я и подумать не могла, что мир вокруг так сложен, так многогранен.

Наверное, стоит перечитать все книги, что в детстве не любила, потому что не поняла. Может, автор и не это имел в виду, но я теперь все понимаю, мне это интересно теперь — представить, прочувствовать все, может даже больше, чем нужно. Недавно мы чуть не схлестнулись с ребятами из-за фильма. Ездили в город, пошли на премьеру. Фильм никому не понравился, а я прорыдала почти два часа. Я не понимаю, как они этого не уловили: боль. Весь фильм — сплошная боль. Он — гений, внутри него — большой дар, он же его проклятье. Он не принадлежит себе, он оракул, разрывается между земным и божественным, сходит с ума, потому что тяжело перенести это, слишком много для тонкой души — я так это понимаю. А ребята только рэп увидели. А я его даже не заметила, я другое видела, ощущала боль и плакала вместе с героем. Кажется, коллеги надо мною посмеялись, подумали: вот дурочка, от попсового фильма для подростков расплакалась. А я глаза не могу забыть, хоть и понимаю, что это глаза актера, а не его, не гения, не бога.

Меня в последнее время очень волнуют человеческие глаза. В некоторые я смотреть не могу, неприятно. Чувствую, что-то там есть, лицемерие чувствую. А иногда могу совершенно беспардонно на человека уставиться, его глаза меня зомбируют, не оторваться. Как у того парня, из моего сна. Я однажды во сне встретилась с ним взглядом, аж закричала: мне показалось, что это волк! Или собака, знаете такая, с голубыми как вода глазами, жутко выглядит.

Кстати, у собак очень выразительные глаза. Тут рабочие держат таких косматых, не знаю, что за порода, медведи какие-то. А глаза у них человеческие. Кажется, все понимает, просто не хочет говорить. Совестно становится: я вот с обеда иду, готовят в столовке прекрасно, тренируются перед открытием гостиницы, так что скоро мы тут все растолстеем от постоянных дегустаций новых блюд. Вот я иду вся размякшая, еще ощущаю нежность малинового суфле, что взяла на десерт, просто бомба, а не суфле. А он сидит и смотрит. А я с пустыми руками. Жалкую сосиску не прихватила, скряга бессердечная. Как могу идти вот так, с довольной и сытой ухмылкой, а он, такой несчастный и голодный, сидит тут на ветру.

Ну я, конечно, возвращаюсь и прошу на кухне дать мне сосиску. А они смеются: «Это Пушок опять? Ты уже четвертая, кто за сосиской возвращается, гони его!» Во-первых, прогнать его не могу, боюсь, большой очень. А во-вторых, я не вынесу больше этого взгляда: покорного такого, обреченного, вроде понимающего, но и осуждающего. Чуть-чуть, самую малость. Смиренно так.

Теперь стараюсь обходить этого жулика стороной, он знает, что никуда мне от его взгляда не деться, и если я вдруг с пустыми руками иду, может и не пропустить. Ляжет на дороге, там, где узкий проход между нашим корпусом и ограждением стройки, и лежит. Без благотворительного взноса не пройдешь. Я купила пакетик собачьих колбасок и откупаюсь теперь, только надо в карман несколько штук класть, а не весь пакет. А то сначала он весь пакет вытребовал, пока все не отдала, не отпустил. Поэтому теперь беру порционно, он когда понимает, что больше с меня взять нечего, сразу теряет ко мне интерес. Погладить себя ни разу так и не дал.


                Глава 15


От пустыря, что был тут, когда я приехала, уже ни следа. Все объекты в работе, в разной стадии, но все намечено. Где только котлован под фундамент, а где-то уже внутрянка заканчивается. Мы вот скоро в таунхаусы переедем, прощай, общага! Мы уже считаемся местными жителями, у нашего бюро теперь тут официальный юр.адрес и когда на «смотрины» приехал премьер и куча важных шишек, от губернатора до всяких министров, нас так и представили: первые резиденты.

Я живу... счастливо, наверное. Нет, другое определение нужно. Не знаю, как одним словом сказать. Умиротворенно, это точнее. В некой гармонии с собой, со стройкой, с работой, со степью, горой, сусликами и Пушком. С зимой даже, хотя я тут подумала, что если и сбегу отсюда, то только из-за зимы, очень уж неприятно. Ветер такой, что в эту зиму я даже машину свою расчехлила и ездила по стройке на ней, потому что пешком невозможно, просто с ног сбивает. Снег со строительной пылью смешивается, все становится ужас каким неприглядным, никакие пейзажи не спасают, да уже и не видно ничего из моего окна: стройка так разрослась, что природа вся сдалась и отползла за пределы будущего супер-города.

 Но как-то мы пережили и ее, вторую зиму. Да нам стыдно роптать, все же в офисе сидим, а вот строителям несладко, повезло только тем, кто в бизнес-кластере работает, там еще в ноябре отопление включили. А в гостинице электрика (моя, никуда не деться от нее) выполнялась без отопления, но сейчас уже развели все, правда стало тепло, весна все же. Бригады мешают друг-другу, то и дело стычки между рабочими, не серьезные, так, поворчат немного: чего разложились тут, дайте радиаторы подключить, потом уже придете монтировать свои розетки.

Но все спешат, потому что начальство тут придумало, как нас стимулировать, хитро придумали, браво. Сказали, если до июня первую очередь гостиницы сдадим, то в августе, на обкатку, можно будет привезти семьи. Две смены обещают устроить, будут на них тренировать персонал гостиниц. Вот рабочие и стараются, кто уже детям наобещал, девушкам, мамам. Прораб бабушку собрался привезти, говорит, остальные успеют еще, а она старенькая, пусть порадуется. А я подумала, я бы дедулю пригласила.

Пригласила бы, если бы смогла его найти. Я же говорила, я не помню их номеров мобильных, но у отца есть и офис, и соцсети. Уже давно написала бы, но не знаю, как. Не знаю, как объяснить ему, мне кажется, он не поймет, а еще и заставит вернуться. Или приедет сюда и заберет меня, он может, он такой. Я уже давно осознала, что наказывать папу было несправедливо, жестоко. Я все поняла, было время все осмыслить и понять, но вернуть назад ничего не могу. А вот представить, что он там думал, как он злился, как, наверное, переживал, могу. Теперь очень хорошо читаю мысли других людей, раньше не замечала за собой такого дара, а сейчас само происходит. Я как бы на некоторое время проникаю в их мысли, вернее даже становлюсь тем человеком, которого хочу понять. Ну как Патрик Свейзи в «Призраке», когда стал Вупи Голдберг, чтобы поговорить с Деми Мур. Не понятно?
Это весьма увлекательно, раньше меня не очень интересовали другие люди, своих проблем хватало, неинтересно было. А теперь я так развлекаюсь. Не знаю, удается ли мне взаправду их мысли читать, но прикольно получается. Отца я знаю прекрасно, вернее, раньше не знала, мешала собственная злость, обида за маму. Но сейчас мне кажется, я его насквозь вижу, вернее не вижу, уже два года, но насквозь понимаю. Все его недостатки могу объяснить, и все его достоинства. От этого грустно становится, не хватает мне их.

А с дедулей все плохо, я о нем вообще думать не могу, потому что мне страшно. Он хоть и весь из себя умный и профессор, доктор наук, уважаемый в университете и известный в кругах историков (больше ничего не могу сказать, это все, что я нашла в короткой статье на сайте университета), но он же старый. У нас тут рабочий умер, я, к счастью, этого не видела и его не знала, но рассказывали. Старичок просто сел на коробку с керамогранитом, потом лег, а потом... дышать перестал. А все думали, что заснул и оставили дедушку отдохнуть.

Я как про это узнала, плохо стало: вдруг и мой дедуля так вот сядет на скамейку в аудитории и все? Перестанет дышать? И я тогда не увижу его больше никогда! Я испугалась до жути и стала звонить в университет. Телефон я давно сообразила найти в контактах, там все просто: можно в приемную ректора позвонить, или в приемную комиссию, или там есть еще какая-то Дежурно-диспетчерская служба, тоже звучит подходяще. Я сохранила в закладках эту страницу и открывала периодически, размышляя, куда лучше, но так как не могла придумать, как начать разговор, ну чтобы меня сразу не послали далеко, поэтому пока не звонила. Все откладывала на потом.

А вот когда произошло это, с рабочим, я, неожиданно, нет, не набрала один из этих номеров, меня вдруг осенило найти контакт Исторического факультета и позвонить туда. Так спешила, засуетилась, отчество забыла, чуть не сказала, что мне нужен Деда Коля... Николай Иванович Долгачев, простите, нет ли его случайно поблизости... сейчас. А... это бывшая студентка, я ему отправляла свою статью, а он на письма не отвечает. Как уехал? Когда? Пару лет назад? В Москву? В каком? Гуманитарном? Ой, спасибо!

Так вот что получается: дедушка переехал в Москву, минимум два года назад. Вот странно, он ведь ни за что не хотел в Москву, а ведь у него там есть дом. Ну как дом — дача, в Валентиновке, прямо рядом с нашим домом. Он всегда там жил, когда приезжал, но надолго оставаться не хотел и, сколько отец не уговаривал, насовсем переезжать не собирался. Он любил свой университет и квартирку в Иркутске, и то, что в выходные можно доехать до Листвянки, до Байкала. А тут взял и переехал, странно…

 Постойте, я уехала почти два года назад... это что же, он поехал... наверное, к отцу поехал, хоть они и не ладили, но, наверное, поехал ругаться с ним, как отец меня упустил. Наверное так.

А знаете, что интересно: в Москве два Гуманитарных университета, в смысле их больше, но с «Гуманитарный» в названии их два. И я пыталась найти в списках преподов знакомую фамилию, нет ничего, ни в одном из них. Потом я отвлеклась, потом забылось. Я думаю: все уже пережили мое отсутствие, смирились с этим, зачем их беспокоить, только душу травить. Я ведь прекрасно могу представить, как пойдет наш с дедом разговор — он начнет так жалостливо всхлипывать, что у меня разорвется сердце. И я сразу рвану к нему, потому что это невыносимо, когда сильный, взрослый, мудрый мужчина, мой идеал, мой самый любимый, самый надежный друг, вдруг становится жалким старичком с влажными глазами и трясущимися руками... Это невыносимо, несправедливо, это злит. От безысходности, от того, что понимаешь, что жизнь тихо уходит из его сильных рук, тех самых рук, что снимали меня с огромной яблони на даче или несли от берега, когда я не то, чтобы была обессилена после прогулки по Байкалу, просто приятно, когда тебя несут на руках.

А ведь, был такой период, я  смотрела на него свысока, свысока своих двадцати пяти лет, на него, безнадежно отставшего от жизни, который никак не мог справиться с новым телефоном...

Я не видела деда уже пять лет, вот это срок. Я не узнала его на общей фотке на сайте Иркутского университета, но он там был. Совершенно седой, худой, не похожий на себя. С потухшими, а раньше такими синими, как вода в озере, глазами.
Отлично, теперь мне стыдно еще и перед дедом. Я все сделала неправильно, я сделала хорошо себе, не могу жаловаться, но, кажется, я очень виновата перед ними, перед дедом и отцом… Срочно подумать о чем-то хорошем, нужна какая-то светлая мысль, раньше у меня получалось ведь отвлечься, что теперь произошло?
У меня есть моя, сокровенная, греющая мысль, вернее, сон, сон про девочку.  Наверное, еще и тот парень на камне, мне его тоже приятно видеть во сне, с каждым разом я подбираюсь к нему все ближе. Иногда мне кажется, что он один из тех всадников, что были изображены на картине, той, что на меня упала и оставила шрам, я его прячу под волосами. Иногда в нем, в парне на камне (стихи прямо!) я вижу отца, иногда себя, иногда мне кажется, что это мама. Я не знаю, это, наверное, какой-то собирательный образ, но он, парень со знакомым лицом и необычными глазами, очень важен мне.

Сегодня я лягу спать пораньше, сегодня опять был день эквилибристики, по времянке вверх-вниз раз десять вскарабкаться пришлось, под конец даже бояться сил не было, так что засну быстро. И буду стараться увидеть его, может получится узнать, что это за место и зачем он забирается на этот камень?



                Глава 16


Тут такое произошло, прямо ужас! Но я теперь горжусь собой непомерно, потому что я, та которая прекрасно уже все про себя понимает, все свои недостатки — а их уйма, ничего не поделать, я такая — так вот, теперь могу сказать: нет, я лучше, чем нарисовала себе самой. Потому что я спасла человека! Я спасла ребенка! Мне не терпится рассказать, надо собраться, чтобы все по порядку.

В общем, мы с Октанбеком возвращались из города. Там в конторе я получала согласованные документы, целую коробку бумажных документов. Мне просто еще доставку нужно было получить, я заказала себе ковер и пуфик, их в поселок не захотели доставить, поэтому я вместо специально обученного мальчика (студент тут на практике) поехала в город. Мальчик тоже не в накладе — он мечтал попрактиковаться на стройке, так что сегодня вместо меня ползает по учебным аудиториям, мы сейчас строим научный кластер. Вернее, он не ползает — по потолку встроенные светильники намечает с прорабом по электрике — так что почти летает, на помосте.

Так вот, мы с Октанбеком уже возвращались назад, сумерки были и моросил дождь, очень мерзкая погода, почти осенняя. Мы болтали, Октанбек интересно рассказывает про свою семью, я прямо уже чувствую, что они мне родные, так что следующий отпуск я в Узбекистане проведу, наверное, больше не прячусь, могу путешествовать — не боюсь, что меня отец разыщет, даже хочу этого.

Я не знаю, как я увидела, смогла разглядеть в пелене дождя и в темноте, но что-то на обочине меня насторожило и я закричала:

— Стой! Стой! Тормози!

Я подумала, там собака или еще какой-то зверь бежит к дороге, трасса, надо сказать, скоростная! Мы тормознули, а это, что бежало, как раз перед машиной и вылетело. Только не собака. Ребенок. На нашей стороне дороги машин не было, но он так стремительно пробежал к разделительной и стал пролазить под ограждением, что я даже дышать забыла как. Я вылетела из машины, а Октанбек, с воплями, за мной. Потом он сказал, что машина приближалась, а я то уже не смотрела на дорогу, я только на этого маленького паршивца смотрела!

Я к ребенку, а водитель стал руками махать и машины тормозить. Все три полосы встали и смотрят, как я мальчишку из-под ограждения пытаюсь вытянуть. Он смеется, главное! И лезет, и ногами брыкается, я уже вся грязная, белая ветровка пропала. А он какой грязный! Как будто только из лужи вылез, вернее, скорее всего именно оттуда и вылез. Я его за ногу все-таки схватила и тяну. А он визжит, уже не смеется, он ревет. И брыкается, больно ботинками по рукам мне бьет. Но я держу. Хотелось по попе шарахнуть, но он все-таки маленький, не могу я так, хоть и злая была, ужас какая злая.

 Вытянула его, а он кусаться! Я его поперек туловища схватила и ноги рукой держу, потому что очень больно, ботинки жесткие. И вот так, как бревно, потащила, вдоль всего ряда машин, люди из них вышли, сзади сигналят. А он орет, сопли во все стороны, физиономия грязная, штаны мокрые сваливаются, пузо голое торчит. Не знаю, сколько ему лет, на вес килограмм пятнадцать, это какой, значит, возраст?
А навстречу нам бабусечка бежит. В платье, в тапочках. Маленькая такая, сморщенная. Но бежит. И плачет. Я хотела отдать ей это чудовище, но поняла, она его не удержит. Говорю, куда нести? А она что-то бормочет на башкирском, а я не понимаю. Отвела она меня, дом совсем рядом, за защитным экраном там целый поселок оказался. Потом выяснилось, пацан этот во дворе должен был играть, но научился калитку открывать и убежал. Бабушка в окно кричала, а он не послушался. На пороге дома я вывалила чудовище прямо на пол, он уже не орал, понял, наверное, что сейчас ему будет. Я не стала смотреть на это, ушла. Села в машину, а меня трясет всю. Не знаю, испугалась больше, что он под машину попадет или что я это увижу, не уверена точно, но стрессанула серьезно.

А может и другое меня поразило, то, что в доме я увидела. Когда я стояла на пороге, а бедная бабушка причитала и раздевала мокрого и грязного внучка, скорее даже правнучка, я увидела фотографию. Там, в комнате, у стены, был шкафчик, такой старый, с дверками внизу, ящиком посередине и посудой за стеклом наверху, буфет или горка, их по-разному называют. У деда такой был, он называл «горка», хоть на обычную горку (детскую) или на гору природную он ничем не походил, но деду виднее. Так вот, за стеклом «горки» была фотография: мальчик, я так понимаю, этот самый, только помладше, его мама и папа. Студийная съемка: малыш в костюмчике с белым воротничком, в широком таком комбинезоне, и отсюда не видно, но уверена, в бархатном. Точно так я себе представляла своего малыша, правда я представляла девочку, а это мальчик. Но такой же: кукольное личико, внимательные черные глаза смотрят прямо в камеру, густые волосы и хохолок на голове, у меня такой был. Ребенок похож на мультяшку, очень симпатичный. Это сейчас грязный и ревущий так себе выглядит. На фото был и камин, и носки полосатые, набитые подарками, и гирлянды из искусственной елки. И сияющая белизной комната, ну мы же понимаем, что это декорация. Там еще были его родители: тоже как дети выглядели, в одинаковых белых свитерах с высоким воротом. Красивая фотография, все как я представляла.

Когда села в машину, перевела дух и перестала трястись, это уже почти возле нашего городка было, я поняла: малыш милый, фотка красивая, именно такая, как должна быть в моем представлении, но мне теперь роднее та девочка, не похожая на меня, не кукольная, не щекастенькая. Худой и бледный ребенок с длинными слабыми ножками, моя детка. Я бы не променяла ее на такого вот, шустрого черноглазика, хоть он и здоров, и бегает, слишком быстро бегает, стала мамой для той девочки, чувствую, я бы смогла. Я бы сумела. Точно лучше, чем моя мама. Я была бы идеальной мамой, всегда рядом с деткой, никогда бы не бросила ее.

                (продолжение в ч.3)


Дорогие читатели! Мне, как автору, очень важно ваше мнение, напишите, пожалуйста, отзыв!


Мои каналы в Дзен https://dzen.ru/mtropinina

и ВК https://vk.ru/sensesbooks

где я делюсь своими чувствами от прочитанных книг других авторов.