Игрок Глава 22

             У Лёвы осталась машина «Жигули» тёмно-вишнёвого цвета модели 2101, которую в Союзе прозвали «копейкой». Он купил её в самом конце прошлого лета и очень радовался своему первому серьёзному приобретению. Друг, видимо, хорошо понимал, что в его судьбе может случиться всякое. Лёвка составил завещание, чем очень удивил тогда Женьку. В завещании было написано, что гараж и автомобиль в случае его смерти достаются единственному детскому дому, который был в их городе.
 Даже после своей смерти друг продолжал удивлять и восхищать Женьку, ещё очень долго искренне скорбевшего о нём. А вскоре, после похорон Лёвы, умерла и его бабушка. 
Убийц Лёвки найдут только спустя двенадцать лет.
       Иногда Женька думал о том, как могла бы сложиться у Лёвчика жизнь, не свяжи он её с картами…  «Наверное, каким-нибудь выдающимся учёным, конструктором или изобретателем стал бы. Все данные у него для этого были», – думал Женька, посещая могилу своего незабвенного учителя и любимого друга.
Летом 1984 года Женька долго не решался ехать к морю, но преодолев апатию, всё-таки двинул в Ялту. Его пугало и расстраивало то, что теперь ему надо было всё делать одному. Он часто думал о своём покойном друге. Боль только немного притупилась, но не покинула его.
 
      В Ялте было всё так, как каждое лето: приглушённый гвалтом отдыхающих шум прибоя, жаркое солнце и нагретая до состояния раскалённой сковородки пляжная галька.  Женька неспешно шагал по пляжу и чувствовал, что ледяные объятия тоски как будто ослабевают с каждым его шагом. Дышать становилось легче. Ему навстречу поднялся Батон.

           – Привет! – протянул он руку, – А чё один? Где твой кореш? Уж не повязали ли твоего дружка?

          – Нет, Миха. Ему теперь никто не указ, – ответил он грустно.

          – Понятно, – протянул Мишка, – расскажешь, что случилось?

          – Позже Миш, позже. У вас как дела? – отворачиваясь, чтобы спрятать подступившие неожиданно слёзы, спросил в ответ Жека.

          – Да, как? Клёв сегодня дюже плохой. Но, сидим. Ждём.

Мишка Батон всё понял безо всяких объяснений и с сочувствием заговорил.

          – Вот она, доля игроцкая. Наших тоже двое в эту зиму ласты склеили. Оба в разборках с кавказцами.  Ну, и тем ввалили по-нашему. А ребят-то не вернёшь! Игровые были классные! Теперь на небесах «катают», наверное.
Что поделаешь? Все там когда-нибудь будем. А двое баланду в зоне хлебают.
Такая вот она, судьба наша. Кореша твоего тоже очень жаль. Толковый шпилевой был. Крепись, браток. Может, помянем вечером?

Он приобнял Женьку за плечи и повёл к шезлонгу, на котором расположилась вся команда игроков.
      Весь оставшийся месяц лета Женька провёл в Ялте в компании с Батоном. Впрочем. он держался особнячком и не старался навязываться. Душа его медленно освобождалась от ледяного панциря, начинала дышать свободнее. К самому своему отъезду он даже иногда улыбался, но взгляд его по-прежнему был полон тихой скорби. И интересовала его только игра, которой он отдавал всё своё время. Но, той радости и удовлетворения, как раньше, он уже не испытывал. И эти ощущения немало озадачивали его.
      Как водится, в последних числах августа Женька уехал домой. Ему предстояло осилить   ещё один учебный год. Он пытался приободрить себя, настроить как-то, но пока получалось не очень хорошо и это сильно раздражало. Находясь дома, он по привычке часами крутил в руках карты, непроизвольно отрабатывая тасовку или пальминг.  Особенно часто он повторял одно упражнение: в полумраке, сидя перед зеркалом в расслабленной позе, перемешивал карты левой рукой, заставляя их бесшумно скользить между пальцев, добиваясь абсолютной невидимости движений, чтобы обмануть зрение любого наблюдателя. К тому же это служило развитию чувствительности подушечек пальцев, Жека ещё намного раньше задумал довести своё умение до феноменального результата. Он дал слово развить в себе способность уметь «читать» подушечками пальцев все карты. И это всё лучше и лучше получалось у него, теперь ошибался он крайне редко.
     Карты приятно шуршали и пощёлкивали при тасовке, постепенно успокаивая Евгения. Он безошибочно извлекал из ряда нужную ему карту, только прикоснувшись к ней, и медленно выдыхал. «Всё ОК» – мысленно заключал он и снова впадал в прострацию. Все его действия были автоматическими, совершенно безучастными.
Как-то его за таким занятием застала мама. Она зачем-то потихоньку зашла к нему в комнату, думая, что он давно спит.

          – А что это такое? Женя, ты снова с картами? Что это значит? Опять фокусы? А может, ты уже играешь? – изумлённо спросила она и включила свет.

Так захотелось Женьке обо всём рассказать матери именно сейчас, немедленно! Вот просто вывалить всё, что было в его душе, что пригибало его к земле со страшной силой.  Она поймёт, должна понять! Ведь она мама! Но, в тот же момент чувство одиночества усилилось в нём в разы. Как он устал от молчания, устал всё носить в себе! Он вдруг явственно представил себя посреди бушующего моря, неведомо как занесённого на маленький уступ скалы. Даже шквалистые порывы ветра ощутил и солёные брызги на своём лице. Ему было очень страшно, он почувствовал себя таким беспомощным, беззащитным, лишённым надежды на спасение среди этой разгневанной стихии. Он – один! И среди всей этой жути голос мамы! Могла ли помочь ему мама выбраться оттуда?
Оба растерялись. По щеке Женьки катилась слеза. Он молчал. Молчала и мама. Она заговорила только через минуту.
 
           – Сынок! Что с тобой происходит? Что мучает тебя? Скажи, не молчи! Я же вижу, тебе плохо. Облегчи душу!

          –  Мама! Мама! – прохрипел он, кинувшись на кровать, зарываясь в подушки лицом.

Плечи его затряслись в беззвучных, горьких рыданиях.
     Мама опустилась на край кровати, гладила руками его по волосам, в точности так, как бывало в детстве. Пыталась заглянуть ему в глаза. Он отворачивался. Боль, что сжимала сердце все долгие месяцы после смерти Лёвки, ощутимо слабела и разжимала свою удушающую хватку. Женька почувствовал непреодолимое желание выплеснуть всё самое мучительное наружу, покаяться в своём вранье, которое уже не давало ему свободно дышать. Он не мог больше носить этот груз в себе. Накопилось, как больной нарыв, и прорвалось. Слова полились из него лавиной.

          – Да, я дружил с Лёвкой, хоть ты запрещала. Он был моим единственным другом. И сейчас без него мне очень плохо. Очень! Ты даже не можешь представить, на сколько. Я остался один, понимаешь?

          – Понимаю, друга тяжело терять, но у тебя есть мы с папой, самые близкие тебе люди.

          – Вот именно, вы с папой. А я - один! И ещё, – он глубоко вздохнул и на выдохе произнёс, – ещё я вам всё время вру.

           –Ты?  Врёшь? Почему? Зачем? –  мама делала паузы между вопросами, словно обдумывала их.

Женька быстро поднялся с кровати и заходил по комнате из угла в угол, наклонив голову и пряча глаза, как провинившийся школьник, словно набирался смелости, чтобы сказать правду.

          – Да. Я играю. Начал давно, в школе ещё. Я - игрок, мама, шулер я, профессиональный обманщик.  Я играю на деньги. Все импортные шмотки, и все остальные мелочи я купил на эти деньги. А поездил сколько! Сколько красивых мест повидал. Каждое лето на море отдыхаю. Да, да! Ни в каких пионерлагерях я не работал и никакие свинарники в колхозах не строил, виноград в совхозах не собирал. Я играл и отдыхал на море, благодаря только тому, чему научился сам! Без профессоров физики и математики. Я жил, как хотел. Нормальную жизнь видел. Красивые дома, яхты, дорогие машины. Вот вы с отцом много ли скопили своим праведным трудом? Целую тысячу или две за десять лет? А Жигулёнка своего как покупали? Сколько лет потом долги за него отдавали?  И на море вы ни разу не были, не по карману. Во всём - экономия. А ведь вы не бездельники, работаете всё время.  Только зарплата такая, что её в лупу рассматривать нужно. Каждый день работа и вместо развлечения - огород. В театре раз в году бываете. Купить красивое платье почти несбыточная мечта. И это жизнь?
Я не хочу так жить! У меня есть мозги, в конце концов! Я могу заработать на Жигуль за одну игру, а не корячиться десять - двенадцать лет за эту сумму.

          – Зря ты, сынок, нас с отцом так унижаешь. Мы живём, как все, не роскошествуем. Но и не воруем и никого не обманываем, последние деньги ни у кого не отнимаем, – пыталась возразить сыну мать.

          – Так и мы не отнимаем. Сами отдают. Только у игроков тоже свой кодекс чести есть. Не обижаем мы тех, кто непосильным трудом деньги зарабатывает, стариков не трогаем и, Боже упаси, детей. Зачем, если вокруг полно богатеньких лохов, вот их и стрижём. Да мы с Лёвкой…

          – Так это ОН тебя сбивал с толку? Он? Говори!

          – Мама, не кричи. Я давно вырос. А играть начал, когда ещё даже не предполагал, что этот парень возникнет в моей жизни. И потом, ты совсем не знала его.  Он очень умный, верный, а другом таким был - лучше и не надо! А знаешь, сколько раз он меня от смерти спасал?  Всегда грудью своей от ножа прикрывал в разборках. Ничего ты не знаешь! А уже судишь. Да я…Мне без него…

Мама, схватившись одной рукой за сердце, уже давно сидела на стуле, глядя, расширенными от ужаса глазами, на сына. Она медленно встала со стула и ушла в свою комнату. Не трудно представить, что она думала в тот момент.

Наверняка, её потрясли откровения сына и очень озадачили.  «Как же так могло случиться, что наш Женечка, паинька-мальчик, отличник в учёбе, стал обманщиком, по сути, подлым мошенником? Разве мы этому учили его? И что теперь делать?» –  вероятно, именно такие мысли кружили в её голове. И Женька понимал это. На следующий день к вечеру к нему подошёл отец.

          – Сын, я считаю, нам надо поговорить, – сказал он и повернул на кухню.

Женька пожал плечами, пошёл за отцом, но остановился в дверях кухни и облокотился о косяк.
Отец говорил долго. Он говорил о том, что они с мамой всегда мечтали вырастить сына здоровым, умным и правдивым, сожалел, что мало уделял внимания ему, просто каялся, что всё получилось так, как получилось.
Жека понимал, что отец опоздал с этим разговором лет на пятнадцать, может быть тогда он мог бы повлиять на него так, как надо было им, родителям, а теперь его увещевания были тщетны.  Женька не возражал отцу, только смиренно выслушал его, ничего не обещая. Он не пытался спорить с родителем, не пытался переубедить отца. Он просто знал, что ничего в своей жизни менять не будет, но при этом уже не надо будет врать по каждой мелочи. И теперь, в случае чего, он уже не так одинок. Какая-то опора появилась за его плечами, невидимая, но очень нужная ему. И сейчас только за это он был благодарен отцу. 
     Вероятно, и родители осознавали, что «проворонили» сына.  Они смотрели на Женьку обречённым взглядом, понимая, что ничего не в силах изменить.
Евгений же немного внутренне воспрянул, как будто путы с души скинул. Он по-прежнему налегал на учёбу. В его зачётке красовались одни пятёрки. Вскоре учебный год был окончен и госэкзамены за весь курс обучения сданы. 
      
     Женька снова собрался на черноморское побережье. Он решил использовать два месяца каникул по полной. Дальше надо будет работать по распределению. А распределение он получил в конструкторское бюро на Машзавод в свой   родной город, по специальности инженер проектирования и моделирования
энергоносителей для самолётов, вертолётов и водного транспорта. Он решил перебороть тягу к игре и попробовать жить так, как живут все советские люди. Начать трудовую деятельность и жить на зарплату. «Действительно, – старался убедить он себя, – государство же учило меня все эти годы. Даже стипендию мне платило. Надо вернуть. Я не нахлебник. Попробую, постараюсь жить, как всю свою жизнь живут мои родители. Кстати, надо им предложить поехать на море. Они там ещё ни разу не были».
Но родители категорически отказались, объяснив это тем, что не на кого оставить грядки на садовом участке. Тогда погибнут все их посадки. И Женька уехал один.
     Главная новость, которая ждала его в Ялте была о том, что его кумира Анатолия Барбакару повязали менты. Оказывается, он тоже был в розыске целых пять лет. Крепко задумался Женька. «Сколько наших крутых игроков за эти два года в тюряге определились, сколько ещё бегают так, что пятки сверкают, а сколько уже отбегались. А ведь всем до тридцати лет. Вся жизнь кажется впереди… Только кто ж думает, что «колокол однажды и по его душу прозвонит»? Все надеются, что это случится не скоро».
     Женька наслаждался морем, общением с подельниками, а главное – делом, которое он любил и умел делать – игрой. Душа была в согласии со всем, чем были наполнены его дни. Даже девушки всё чаще привлекали его внимание. О Любе он вспоминал только тогда, когда подходил день, в который он отправлял на её имя деньги для сына. Это были разные суммы, в зависимости от его доходов. Он был уверен, что Люба распорядится ими правильно.
Время, проведённое в обществе таких же, как он, «ловцов удачи», пролетело красивой бабочкой и растаяло в дымке голубой.
       Вернувшись домой, Евгений приступил к работе в конструкторском бюро. В самом начале ему даже было интересно. Новый коллектив, симпатичные чертёжницы, начальник бюро, главный конструктор – очень интеллигентный, пожилой мужчина благообразной внешности и с большим опытом руководителя, сам проект над которым в данный момент работает КБ, – всё вызывало в Евгении интерес. Он сравнивал КБ с плавильным котлом интересных идей, из которых вырастет будущее. Вместе с тем его сотрудники открывались ему со своими амбициями, положительными и отрицательными чертами характера, со своим упорством и спорами до хрипоты, умением пробивать свои идеи через стену министерских согласований, ГОСТов и костных чиновников. Ему тоже очень хотелось сразу же влиться в этот «котёл» со своими предложениями, но его вежливо возвращали за кульман, объясняя дерзкие его порывы молодостью и недостатком опыта.
       Первая зарплата рассмешила его. Глядя на сумму, которую ему выдали в кассе, он рассмеялся и долго не мог успокоится. Он совершенно не представлял, как можно жить на такие деньги до следующей зарплаты. «А что делать, если, к примеру, у меня двое детей и жена в декрете? Как на эти гроши жить? Тут только на квартплату, транспорт и скудное питание хватит. А где жизнь? Развлечения, путешествия, удовольствия, а сколько всего остаётся недоступного людям, живущим на такие крохи? Это ж с ума сойти!» – думал он, удивляясь, как не замечал этого раньше. К тому же Евгений чётко понял, что в такой работе достичь личного первенства практически невозможно, а это для него было важно. Очень быстро интерес стал затухать и в конечном итоге угас окончательно. Потянулись однообразные, серые, как осенняя хмарь, рабочие дни. Женька еле доработал до законного отпуска, в который отправился только в конце лета. В заявлении он просил отпуск с последующим увольнением.

            – Евгений, что Вас не устроило в работе нашего КБ? Вы ж понимаете, что я не могу Вам подписать заявление об увольнении. Вы - молодой специалист и должны отработать у нас не меньше трёх лет.  Освободить Вас я смогу только по очень уважительному и вескому поводу. У Вас такой повод есть?

           – Не могу я больше. Не могу, не интересно мне, хоть убейте! Пинками заставляю себя на работу идти, за волосы тащу. Жить не хочется. Отпустите, пожалуйста, – ныл Женька, – ну, придумайте какую-нибудь причину. Напишите, что я балбес абсолютный, совершенно бестолковый.

          – А я не могу тебя уволить. Не я ж тебя к нам в бюро позвал. Комиссия тебя направляла и диплом твой с подавляющим числом отличных отметок в руках они держали, те кто учили тебя пять лет. А ты им вместо «спасибо» такое вот заявление?

Короче, не договорились ни до чего. После отпуска Евгений просто не вышел на работу в конструкторское бюро, и был уволен, за прогулы. Спустя четыре месяца его объявили в розыск. У Евгения началась в жизни чёрная полоса.
Всё, о чём рассказывал ему Лёвчик, подтверждалось с документальной точностью. Вначале его систематически навещали сотрудники милиции, требовали устроится на работу в течение месяца, объясняя, что в противном случае его ждут большие неприятности. Женька обещал, но на работу вовсе не рвался.  Ещё через месяц он осознал, что угроза милиции очень даже реальна, и он может оказаться в тюрьме, как асоциальный элемент, паразитирующий на теле общества, строящего коммунизм.
     И начались его мучения. Надо было постоянно где-то прятаться, иногда буквально драпать от вездесущих ментов. Плюс страшная неустроенность быта, которую он преодолевал с большим трудом. Он колесил по стране с юга на север, с востока на запад и обратно.
Каждый раз, бывая на игре в малознакомом или и вовсе незнакомом месте, Евгений, в первую очередь, внимательно осматривал помещение и намечал пути возможного бегства с этой хазы.  И это уже стало привычкой. И так было всегда и   везде. Где только он не побывал. Летом проще всего было спрятаться на морском побережье, народу-тьма, жилья тоже сдают много, только теперь
он уже не капризничал. Его устраивала и раскладушка в дальнем углу сада у какой-нибудь бабульки. Отсюда «слинять» было проще всего. Однако и это «жильё» снять было не просто.  Владельцев таких «отелей» часто проверяла милиция, показывая им портреты тех, кто находится в розыске. И за укрывательство беглых грозила им большими штрафами, а иногда пугали сроком заключения до двух лет. Ну, кто же добровольно на это подпишется?
Женьку, считая злостным неплательщиком алиментов и тунеядцем, по сведениям милиционеров, та же хозяйка сразу выставляла за порог, объясняя своё решение жильцам.

          – Вот ведь, такой приличный с виду молодой человек. И не пьёт, не курит, не скандалит, деньги вовремя платит, а ребёнку своему помогать не хочет. От алиментов бегает и нигде не работает. И на что они живут, такие? Нет уж, от греха подальше. Пусть другое место себе ищет, – объявляла она любопытным жильцам.

Временные жильцы такого «ноевого ковчега» тут же вступали в беседу.

          – Да, тунеядцев в стране полно, дармоедов этих. Но случается, что и милиция ошибается. Вот я слышала, поэта одного сослали в какую-то северную деревню. Тоже непьющий был. Так он там в совхозе пять лет был на принудительных работах. А после работы стихи свои писал. Так ему потом за его стихи Нобелевскую премию дали. В Литературной газете зимой печатали. Как же фамилия-то его?

          – Бродский это. Ему за стихи премию дали, Нобелевскую.

Новость взбудоражила жильцов. Факты о людях, пострадавших от поспешной, а иногда и несправедливой оценки «приличных» тунеядцев не давали им успокоится.

          – Ладно, что там тунеядцы, он алименты платить не хочет. Ребёнка сделал и в кусты?

Новая тема подбросила дров в «костёр обсуждений», который «пылал» до самого вечера. Хорошо, что при всём этом Женьку никто не выдавал милиции.  Но ему было не до этих разговоров. Он искал себе новое пристанище, то есть бегал по всему частному сектору, подобно длинноногому зайцу.
Бывало, ночевал просто на пляже, на шезлонге или пробирался в лодку на лодочной станции.  Пока было тепло, ещё как-то удавалось существовать.  С наступлением холодов ситуация значительно осложнялась. Приходилось покидать морские берега, пересаживаться на поезд, переезжая из города в город. Теперь для всего розыска Евгений Бессонов числился под аббревиатурой БОРЗ, то есть человек без определённого рода занятий, что подпадало под статью 209 УК РСФСР. Кстати, именно от этой аббревиатуры слово «борзый» приобрело другое значение, распространившееся сначала в уголовном мире. Если раньше его употребляли в смысле быстрый, стремительный, то теперь оно подразумевало человека дерзкого, самоуверенного, наглого, не подчиняющегося никаким законам.

Продолжение: