Книга вторая: «Фестский диск заговорил» Автор: Вадим Мамаев
Введение
Этот артефакт не даёт покоя человечеству уже больше века. В 1908 году во время раскопок царского дворца в Фесте на острове Крит археологи откопали небольшой глиняный диск, покрытый с обеих сторон загадочными символами, выдавленными по спирали специальными штампами.
Десятки академиков, лингвистов и шифровальщиков годами ломали над ним зубы. Официальная наука выдвинула сотни версий:
• Священный гимн или молитва в честь богини плодородия;
• Победный манифест древнего правителя;
• Свод законов или даже древнейшая настольная игра.
Историки и археологи официально датируют этот памятник минойской эпохи примерно XVII веком до нашей эры.
И всё это — полный бред.
Учёные мужи пытаются прочитать этот артефакт как художественный роман или записку прохожему, в упор не замечая строгой математической, астрономической и геофизической логики. Они ищут буквы там, где заложены точные циклы. Да и с возрастом они промахнулись на тысячелетия: на самом деле этот артефакт относится к гораздо более древней эпохе — к периоду до Сотворения Мира в Звёздном Храме (СМЗХ). Это наследие времён, когда летоисчисление велось совершенно иначе, а планетарные законы работали без сбоев.
А теперь послушайте истину.
Этот диск — ничто иное, как календарь, который показывал нашим далёким предкам, жившим на планете, которую они называли Мидгард-Земля, точные космические и планетарные ритмы. Это сложнейший прибор для синхронизации жизни человека с пульсом Вселенной и средой обитания. Он служил для них ориентиром в глобальных эпохах, подсказывал смену климатических циклов и управлял процессами, которые сегодняшняя наука считает «случайными аномалиями».
В этой книге не будет надуманной мистики или пустой фантастики. Здесь говорит голая логика и инженерия сред. Вы чётко и аргументированно узнаете:
• Почему прибор имеет именно такую круглую двустороннюю форму и спиральную разметку;
• Что на самом деле зашифровано в его 45 уникальных символах-штампах;
• И главное — как именно наши предки пользовались этим вечным календарем до великой катастрофы.
• Расшифровка не окончена и возможны корректировки некоторых событий. По этому у вас есть возможность вносить свои соображения и логические дополнения в этот процесс, которым уже заинтересовались некоторые именитые учёные во главе с профессором Клёсовым Анатолием Алексеевичем. В конце ноября 2026 он планирует опубликовать на своём канале мою дискуссию со специалистами, которые пытаются расшифровать этот артефакт с 2019 года.
Пристегните ремни. Фестский диск заговорил, и его первые слова перевернут всё, что вы знали об истории и физике.
Глава 1. Провал
Тяжёлый ионный гул виманы монотонно вибрировал в обшивке. Алексей уверенно держал штурвал, вглядываясь сквозь бронированное панорамное стекло в разворачивающийся внизу карьер.
То, что они увидели, подлетая к горе Кайлас, заставило даже видавшего виды Урала грязно выругаться. — Суки… Ну какие же суки, а? — Урал прильнул к боковому иллюминатору, сжав огромные кулаки. — Они же её подчистую срежут! Это же уникальный объект, а они его как обычный щебёночный карьер фигачат!
Внизу, у самого подножия священной горы, ворочался титанический исполин — роторный экскаватор пращуров. Его исполинское стреловое колесо, усаженное зубчатыми ковшами размером с двухэтажный дом, скрежетало по древней породе, вгрызаясь в основание Южного фасада. Машина вычерпывала минералы тысячами тонн, оставляя за собой рваные раны пустых террас. Четвёрка героев вылетела сюда именно потому, что по базе поползли слухи: промышленники первой волны ради плановых показателей готовы снести подчистую радиальные структуры вокруг горы.
— Алёшка, бери левее, не подлетай близко к этой железяке! — тревожно крикнула из штурманской рубки Радмира, почуяв неладное. Любава сидела рядом, бледная, крепко держась за поручни. — Нормально, Рада, сделаем только один санитарный облет, зафиксируем координаты выработки и уходим, — отозвался Алексей, закладывая виману в крутой вираж.
В этот момент внизу что-то произошло.
Многотонный ковш роторного монстра с жутким, ультразвуковым визгом наткнулся под слоем скальной породы на скрытый объект. Это был не гранит. Сквозь пыль сверкнула монолитная, зеркально-гладкая плита из неизвестного, странного металла. Зубья ковша со страшной силой рванули её, и в ту же секунду грохнул взрыв колоссальной мощности.
Это не было детонацией взрывчатки. Произошёл гигантский электрический или энергетический разряд. Прямо на глазах у героев у титанического экскаватора в одно мгновение, выгорела вся силовая электроника. Все кабели, провода и распределительные щиты с треском разлетелись в клочья, превращаясь в тучи ослепительных искр, веером брызнувших во все стороны. Сам монстр-экскаватор остался стоять мёртвой, заклинившей грудой железа, но выданный им импульс пробил саму ткань пространства.
Воздух перед виманой мгновенно задрожал, превращаясь в плотное, колеблющееся киселеобразное марево. Датчики давления в кабине коротко пискнули и упали.
— Назад! — заорал Урал, но было поздно.
Силовое поле портала перехватило управление, лишая пилотов малейшего шанса на маневр. Корабль на полной скорости тупо влетел в это серое мерцающее облако.
Секунда абсолютной, звенящей тишины, дезориентация — и виману резко вышвырнуло наружу. Со скрежетом и ударами о камни корабль покатился по жёсткому, каменистому склону горы, пока наконец не замер, тяжело осев на гидравлические опоры.
В кабине повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающих радиаторов. В иллюминаторы ударил такой яростный, палящий солнечный свет, что приборы климат-контроля тут же зафиксировали резкий скачок забортной температуры — столбик термометра на этом высокогорном плато стремительно пополз к отметке в +40°C. Воздух за стеклом буквально плавился.
Алексей медленно поднял голову, тяжело выдохнул и посмотрел на экраны внешнего обзора. — Все целы? — спросил он, вытирая пот со лба. Девчонки за спиной закивали, Урал угрюмо осматривал механические индикаторы.
Они осторожно посмотрели в иллюминаторы, и по коже побежали мурашки. Вокруг стояло абсолютное, звенящее безлюдье. Южный склон Кайласа был на месте, но... всё остальное исчезло. Не было ни дымящихся терриконов, ни дорог, ни вахтового посёлка, ни — самое главное — того самого мёртвого роторного экскаватора. Вокруг простиралось лишь дикое, выжженное солнцем плато.
— Ничего не понимаю... — Урал ошарашенно поскрёб затылок. — Куда всё делось? Где этот грёбаный экскаватор, у которого движки разлетелись? Мы же над ним висели! Куда люди делись? Что за чертовщина?!
Алексей медленно откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с пустой линии горизонта, и глухо произнес: — Погоди шуметь, Урал. Давай рассуждать логически. Мы все чётко видели: экскаватор не исчез. Он остался стоять там, внизу, когда у него кабели в искры превратились. А прямо перед нашим носом возник этот световой кисель, в который мы тупо влетели на скорости.
Он повернулся к другу и многозначительно посмотрел ему в глаза: — Вспоминай. Первый раз, когда ты от погони уходил, а я за тобой гнался. Второй раз, когда этот чёрный пиджак нас зашвырнул на семь с половиной тысяч лет назад. Тебе это ничего не напоминает? Велика вероятность, брат, что мы снова провалились во времени. И на этот раз снова случайно.
Урал замер, переваривая слова друга, а потом тяжело опёрся руками о панель: — Мать моя... Третий раз за жизнь? Ну это уже система, Лёха. Понять бы только — куда именно нас на этот раз зашвырнуло...
В штурманской рубке всхлипнула Любава. Радмира крепко обняла её за плечи, хотя у самой губы заметно подрагивали. Осознание того, что они заброшены неведомо куда, мёртвым грузом давило на грудь.
Алексей быстро поднялся со своего кресла, подошёл к девчонкам и мягко, но уверенно взял их за руки. — Так, тихо, без паники, — его голос звучал спокойно. — Главное — все живы и целы. Урал, прекрати гидравликой греметь, подойди сюда. Девчата, посмотрите на меня. Мы уже бывали в таких переделках, и, как видите, живы и лаже счастливы благодаря вам, нашим любимым красавицам. Наша задача сейчас — не гадать, какой на календаре век, а проверить матчасть. Мы в коробке, которая умеет летать и защищать нас от любых сред. Всё будет хорошо! Рада, Любава — глубокий вдох и выдох.
Урал тяжело вздохнул, убрал разводной ключ в карман комбинезона и виновато улыбнулся девчонкам: — Да ладно вам, девки, чего вы? Нам ли с Лёхой к перемене мест привыкать? Ну, закинуло и закинуло. Сейчас техосмотр проведём и разберёмся.
— Давайте за работу, — Алексей похлопал Урала по плечу. — Проверяем системы.
Следующие полчаса прошли в лихорадочном тестировании. Алексей и Урал прогоняли диагностические утилиты по всем контурам виманы. Выяснилось, что их дискообразный корабль оказался на редкость живучим. Импульс от выгоревшего экскаватора слегка покоцал внешнюю обшивку, сорвал пару пассивных датчиков эхолокации на нижнем ободе и оставил глубокие царапины на гидравлических опорах, когда тарелка катилась по камням. Но внутренние системы, экранированные толстым слоем композитной брони, не пострадали. Ионные накопители держали заряд, капельный контур кондиционирования работал исправно, а искин послушно выдавал телеметрию.
— Живая наша птичка, — довольно констатировал Урал, вытирая лоб. — Панели целы, реактор в норме. Лететь можно хоть сейчас.
— Отлично. Давайте выйдем, осмотримся на местности, — Алексей активировал замок аппарели.
Герметичная дверь с шипением ушла в паз, и в салон тут же ворвался сухой, обжигающий воздух. Герои один за другим спустились на раскалённые камни плато. Вокруг простиралась жуткая, звенящая тишина. Никаких следов недавней грандиозной стройки, никаких кабелей, дорог или времянок строителей первой волны. Дикая, нетронутая природа.
Алексей сделал глубокий вдох и тут же слегка закашлялся. Воздух показался ему удивительно плотным, почти осязаемым, словно его можно было пить, как густой коктейль. При этом грудную клетку слегка сдавило.
— Кхм... Слышь, Лёх, а чего дышится так странно? — Урал шумно потянул носом, массируя широкую грудь. — Воздух вроде чистый, гарью не пахнет, а как будто кислорода не хватает. Тяжеловато идёт.
— Ничего удивительного, — отозвалась Любава, осторожно прикрывая рот ладонью. — Вы на растительность посмотрите, какая тут мощь. Состав атмосферы в допотопные времена совершенно другой. Из-за вечного солнца и гигантских лесов здесь огромный уровень углекислого газа к тому же мы в горах. Нашим лёгким из будущего нужно время, чтобы перестроиться под этот первобытный коктейль.
— Зато в теле... — Радмила удивленно приподняла руки, разминая плечи, — в теле какаято невероятная лёгкость. Заметили? Ноги сами земли будто не касаются. Как в невесомости слегка.
— Да, есть такое, — подтвердил Алексей, сделав пару шагов по гранитным валунам. — Ощущение, что гравитация здесь гораздо слабее. То ли плотность купола атмосферы слабее, то ли из-за бешеного шестнадцатичасового вращения планеты центробежная сила нас отталкивает от земли сильнее обычного.
Урал, внимательно слушавший эти рассуждения, прищурился. Он посмотрел на свои тяжёлые армейские ботинки, потом перевёл взгляд на ровную каменистую площадку.
— Меньше прижимает, говорите? Ну-ка, расступись... — буркнул здоровяк.
Он слегка присел, пружинисто качнулся на ногах и резко, изо всех сил толкнулся вверх.
То, что произошло дальше, заставило девчонок испуганно ахнуть. Урал не просто подпрыгнул — он буквально взмыл в воздух, словно его подбросила невидимая катапульта. Его грузная стокилограммовая фигура легко взлетела на полтора метра от земли. На мгновение здоровяк завис в высшей точке, глупо взмахнув руками, после чего плавно, как космонавт на Луне, опустился обратно на раскалённые камни.
— Ни хрена себе! — выдохнул Урал, ошарашенно глядя на свои ботинки. — Вы видели?! Я вообще усилий не приложил!
— Урал, осторожнее! — крикнула Радмила, но её уже никто не слушал.
Загоревшись азартом, здоровяк оттолкнулся ещё раз — теперь уже с разбега. В этот раз он взлетел ещё выше, поджав колени, и приземлился в нескольких метрах в стороне. Глядя на него, Лёха не выдержал, разбежался и тоже легко взмыл в воздух, сделав в затяжном прыжке плавный кульбит. Через секунду на плато началось настоящее сумасшествие: вся команда, позабыв про палящий зной и тяжеловатое дыхание, со смехом скакала по камням, наслаждаясь этой фантастической, неземной лёгкостью.
Урал, приземлившись после очередного гигантского прыжка, широко и довольно ухмыльнулся, вытирая пот со лба:
— Слышите, народ! Да я теперь прыгаю, как Майкл Джордан в лучшие годы! Лёха, слышишь? Дайте мне мяч и корзину, я этот ваш Кайлас сверху одной левой заколочу!
Алексей, тяжело и весело дыша, похлопал друга по плечу, возвращая к реальности: — Ладно, Джордан, хорош скакать, а то улечу я без тебя. Прыгучесть у нас отличная, но давай-ка вернёмся к делу.
— Урал, глянь на солнце, — негромко позвал он друга. — Ну, солнце. Жарит как в духовке, у меня уже плешину припекает, — буркнул тот. — Ты не понял. Посмотри, где оно висит. Оно стоит в абсолютном зените. Строго перпендикулярно вершине Кайласа. Лучи бьют ровно под девяносто градусов, тени от горы вообще нет, она вся под собой. И нет снежных шапок.
Урал нахмурился, прикинул что-то в уме и ошарашенно посмотрел на Алексея: — Слышь, Лёх... Но мы же на тридцать первой широте. В наше время тут солнце в зените физически стоять не может. Это же не экватор! Твою же дивизию... Ось планеты смещена? Или наклона ещё этого нет? — Вот именно, — хмуро кивнул Алексей. — Географически мы на Кайласе, а по климату и солнцу — чёрт знает где. Небо совершенно другое. Это лишний раз доказывает, что временной сдвиг колоссальный. Мы попали в период, когда планетарный баланс ещё не настроился и земля вращалась как гайка Джанибекова.
Примечание автора:
Эффект Джанибекова — феномен неустойчивости вращения твёрдого тела, открытый советским космонавтом Владимиром Джанибековым в 1985 году на орбитальной станции «Салют-7». В условиях космического вакуума закрученная гайкабарашек летит вперёд, стабильно вращаясь вокруг своей оси, но через равные промежутки времени совершает мгновенный и плавный переворот на 180 градусов, после чего продолжает движение в обратном направлении до следующего «кувырка».
В земных условиях этот феномен иногда называют «теоремой теннисной ракетки», списывая странности её полёта на сопротивление воздуха. Однако поведение гайки в безвоздушном пространстве доказывает обратное: вакуум не пуст. Вращающийся объект кувыркается под воздействием давления эфира — фундаментальной вселенской среды. В нашей истории Земля допотопного периода, обладая большей скоростью вращения (16-часовые сутки) и нестабильным геодинамическим балансом массы, ведёт себя точно так же, как эта гайка в космосе.
Любава, поправив сбившиеся волосы, тревожно осмотрелась: — И что мы теперь будем делать? Здесь же никого нет. Совсем. Алексей повернулся к вимане, на корпусе которой лениво переливались габаритные огни. — Раз здесь пусто, на месте сидеть глупо, — Алексей повернулся к вимане, на корпусе которой лениво переливались габаритные огни.
— Нам нужны маркеры цивилизации, чтобы понять куда нас занесло. Урал, Рада, Любава — по коням. Загружаемся в тарелку. Взлетаем и держим курс на юг, в сторону нашей прибрежной базы в Коваламе, под Ченнаи. Если это прошлое — посмотрим, что сейчас творится на побережье. Набираем высоту и уходим по приборам.
Через минуту аппарель захлопнулась, ионизированный воздух вокруг опор виманы заискрился синевой, и корабль, бесшумно оторвавшись от раскалённого плато Кайласа, свечой ушёл в чужое, непривычно палящее небо древней Земли.
На крейсерской скорости виманы перелёт через субконтинент не занял много времени. Но чем ближе они подлетали к южному побережью, тем сильнее гнетущая тишина в кабине сменялась полным, ошеломлённым оцепенением. Экраны внешнего обзора транслировали картину, от которой у видавших виды пилотов перехватило дыхание. Лица девчонок прильнули к панорамному стеклу штурманской рубки. Команда, говоря простым языком Урала, коллективно подохренела от увиденного.
Никаких признаков современной Индии не было и в помине. Там, где должны были тянуться бесконечные кварталы многомиллионного Ченнаи, дороги и цепочки курортных отелей Ковалама, расстилался сплошной, первобытный океан растительности. Но это не были привычные тропические джунгли.
Под брюхом виманы колыхались бескрайние, сочно-зелёные леса из гигантских хвощей. Эти доисторические растения, которые в их времени жалкими пучками росли по болотам, здесь вздымались ввысь на тридцать-сорок метров, напоминая циклопические ветвистые колонны. Среди этого колышущегося зелёного моря датчики виманы то и дело фиксировали движение. На открытые песчаные проплешины лесных опушек лениво выползали твари, которых герои раньше видели разве что на картинках в детских энциклопедиях про динозавров. Огромные чешуйчатые ящеры с массивными хвостами и длинными шеями неторопливо объедали сочные верхушки пра-хвощей, даже не поднимая голов на бесшумную тень пролетающей в небе тарелки.
— Лёха... мы что, в юрский период провалились? — хрипло выдохнул Урал, не отрывая взгляда от монитора, где компьютер послушно обводил в красные рамки силуэты бродящих внизу рептилий. — Это же... это же ящеры! Нас что, назад на миллионы лет отбросило?!
Но когда к доисторическим животным и бесконечным хвощам глаза экипажа уже начали немного привыкать, а в голове почти уложилась мысль о временах динозавров, вимана вышла к береговой линии Бенгальского залива. И вот тут перед ними открылась панорама, которая окончательно разорвала все мозги в клочья.
Вдоль всего бесконечного океанского побережья тянулась лесополоса. Но назвать это «лесополосой» можно было только при полном отсутствии других слов в человеческом языке.
Это была стена из живых кремниевых титанов. Деревья-небоскрёбы стояли ровным, упорядоченным строем, словно защитный волнолом планетарного масштаба. Диаметр стволов этих гигантов у самого основания был просто невообразимым — он доходил до семи-восьми километров! Обычный человек, стоя у подножия такого дерева, увидел бы перед собой лишь уходящую за горизонт бесконечную ровную стену из волокнистой, полупрозрачной кремниевой коры.
Алексей лихорадочно вбил параметры в бортовой компьютер, заставляя оптику виманы просчитать вертикальный контур. Цифры на экране мигнули и выдали расчётную высоту.
— Твою мать... — прошептал пилот. — Высота — под тридцать километров. Урал, посмотри на них... Они же вершинами в открытый космос уходят!
Вимана, кажущаяся крошечной песчинкой на фоне тридцатикилометровых великанов, плавно пошла на снижение. Алексей перевёл двигатели в режим малого горизонтального контура, и тарелка, едва шурша ионизированным воздухом, поплыла вдоль этой невообразимой стены на высоте пары километров, чтобы экипаж мог рассмотреть всё в деталях и охренеть, так сказать, окончательно.
Снизу это выглядело ещё страшнее. Кора живых кремниевых исполинов плавно переливалась глубинным кварцевым светом, а сквозь её полупрозрачные волокна, толщиной с хорошую вековую сосну каждая, пульсировали мощные фиолетовые сполохи. Хвощевые леса внизу казались просто мягким мхом у подножия этих подпирающих небо колонн.
Они прошли в таком оцепенении около сотни километров, двигаясь строго на юг вдоль побережья, как вдруг идеальный строй великанов резко, словно по линейке, оборвался.
Дальше началась зона абсолютного хаоса. Живая лесополоса закончилась, и перед глазами пилотов предстала картина планетарного погрома. Огромные кремниевые деревья здесь больше не стояли — они лежали вповалку, плотными рядами, километровыми комлями к бушующему океану, а их чудовищные кроны были направлены вглубь континента. Стволы многих из них полопались при падении, превратившись в целые горные гряды из шестигранных базальтовых сегментов.
— Стоя-я-я-ть! Тормози-и-и, Лёха!, … Наза-а-ад! — вдруг истошно, срывая голос, заорал Урал, резко подавшись вперёд и едва не врезавшись лбом в панорамное стекло рубки.
Алексей среагировал на инстинктах профессионального пилота. Руки судорожно рванули тумблеры реверса, переводя ионные потоки в режим экстренного торможения. Виману ощутимо тряхнуло, гравитационные компенсаторы жалобно взвыли, гася инерцию, и тарелка буквально замерла на месте, зависнув в паре километров от границы живого леса.
И в этот же миг прямо перед их командным пунктом разверзся настоящий ад.
Очередной кремниевый титан — крайний в выжившем строю — дрогнул. По его семикилометровому стволу сверху вниз, от уходящей в космос кроны к самому основанию, с оглушительным, яростным треском побежала ослепительная ветвистая молния. Это был не удар из облаков — дерево лопалось изнутри, его внутреннее энергетическое ядро не выдержало волнового шока.
Звук настиг виману через секунду — чудовищный, ультразвуковой скрежет разрываемого кремния, от которого зазвенели стёкла иллюминаторов и заложило уши. Исполин рушился прямо на глазах.
Сначала он медленно, нехотя наклонился в сторону материка. Огромная масса воздуха, увлекаемая трехсоткилометровым стволом, мгновенно превратилась в ураганный шквал. Ветер с рёвом ударил в обтекаемый корпус виманы, швыряя её в сторону как пушинку, но Алексей мёртвой хваткой вцепился в штурвал, удерживая баланс на пределе возможностей двигателей.
Падая, гигант начал разваливаться на части прямо в воздухе. Его монолитный ствол от колоссального напряжения лопался вдоль волокон. Многокилометровые сучья и куски каменной коры, каждый размером с приличный современный городской квартал, с грохотом весеннего ледохода разлетались в разные стороны, перемалывая в труху стометровые хвощи внизу.
Верхушка титана, уходившая в термосферу, падала так долго, что казалось, этот процесс длится вечность. Огненный вал из вырывающегося наружу сжатой энергии и каменной пыли взметнулся до самых облаков, заволакивая обзорные экраны сплошной серой хмарью. Огромный кусок лопнувшего сука пролетел всего в каких-то десятках метров от тарелки, обдав корпус снопом искр статического электричества.
Когда грохот наконец стих, а пылевая завеса немного рассеялась, на месте недавнего живого бога планеты лежала новая, дымящаяся горная цепь с идеально ровной, плоской площадкой на месте слома уходящего в землю корня. Позади живой лесополосы появился ещё один будущий базальтовый «пенёк» — очередная столовая гора.
Примечание автора:
Столовые горы (тепуи) — плосковершинные горы с вертикальными, словно обрубленными стенами. Официальная академическая наука объясняет их происхождение «миллионами лет денудации» — то есть обычным выветриванием и размывом дождевой водой. Согласно учебникам геологии, ветер и капли воды на протяжении эпох избирательно точили скалы, умудрившись каким-то чудом срезать тысячи гектаров твердейшей породы по идеальной горизонтальной линейке, оставив при этом безупречно плоские вершины и строго вертикальные шестигранные, иногда дуговые уступы.
Однако эта теория рассыпается при первом же беспристрастном взгляде:
1. Отсутствие осыпей. Возле подножия большинства столовых гор нет и сотой доли тех триллионов тонн скальных обломков, которые должны были накопиться за миллионы лет «выветривания». Земля вокруг них абсолютно чистая.
2. Идеальная геометрия. Природа не строит по линейке и транспортиру. Плоские площадки («пни») и вертикальные базальтовые столбы-призмы, из которых состоят эти горы, с инженерной точностью копируют внутреннюю волокнистую структуру живых кремниевых исполинов.
3. Следы промышленной распиловки. До сегодняшнего дня на планете сохранились неопровержимые вещественные доказательства этой глобальной заготовки. Ярчайший пример — знаменитый национальный парк «Петрифайд-Форест» (Окаменелый лес) в штате Аризона, США. Там на площади в сотни квадратных километров лежат колоссальные многометровые стволы и сучья тех самых кремниевых гигантов. Самое поразительное, что они не просто упали — они лежат, нарезанные на идеально ровные диски-пеньки, словно кто-то гигантский совсем недавно прошёлся по ним чудовищной «бензопилой». Официальная наука пытается объяснить это «естественным растрескиванием кварца при остывании», но срезы настолько гладкие, ровные и перпендикулярные стволу, что любой здравомыслящий человек видит здесь чистую механическую или лучевую торцовку.
С точки зрения альтернативной физики и логики нашей истории, столовые горы и окаменелые цилиндры Аризоны — это вовсе не результат «работы ветра», а неопровержимые материальные следы грандиозного планетарного погрома. Это колоссальные окаменевшие пни, сучья и поваленные стволы древнего кремниевого леса, который был срезан и утилизирован в ходе Великой Перестройки Земли.
В рубке виманы повисла мёртвая, звенящая тишина. Слышно было только, как тяжело и часто дышит Урал, медленно опускаясь обратно в кресло.
— Ещё бы секунда… и мы бы там и остались, — прошептал Алексей, вытирая рукавом холодный пот со лба. Руки на штурвале до сих пор мелкой дрожью выдавали пережитый стресс. — Урал, ты как это вообще заметил?
— Я не заметил, я почувствовал, как статика на приборах скакнула, — Урал сглотнул, не сводя дикого взгляда со свежего завала. — Они не просто падают, Лёха. Их валят.
— Так значит, надо и нам валить отсюда, потому что следующее дерево как раз над нами?!
Не дожидаясь ответа, Лёха резко дёрнул рукоять управления на себя и вбок. Вимана послушно взвыла силовыми контурами и свечой ушла вверх и вперёд, закладывая крутой вираж в сторону открытого океана и обходя стороной дымящуюся вершину только что рухнувшего гиганта.
Когда плотный туман из кремниевой пыли и испарившегося эфира наконец рассеялся над волнами, перед экипажем предстала по-настоящему эпическая картина. Алексей завис над водной гладью Бенгальского залива, удерживая тарелку в режиме маскировочного мерцания.
Всего в полукилометре от них, прямо на траверзе следующего исполинского ствола, в воздухе неподвижно висела странная парящая платформа. Она выглядела как технологичная овальная площадка с невысокими защитными бортиками по периметру. В носовой части этой конструкции располагался компактный пульт управления, за которым стоял пилот, удерживая платформу в идеальном гироскопическом балансе.
Прямо посередине площадки была жестко закреплена массивная металлическая тренога. Вокруг неё суетились несколько человек в странных плотных комбинезонах. Они слаженно, быстрыми и точными движениями разворачивали на треноге тяжелое устройство, внешне очень похожее на современный противотанковый ракетный комплекс (ПТУР) — только вместо ракетного тубуса на станке крепился длинный гранёный раструб, отливающий матовым фиолетовым глянцем.
Эти люди были настолько поглощены своей опасной и ювелирной работой по подсечению очередного трехсоткилометрового титана, что даже не повернули голов в сторону закладывающей вираж виманы героев.
Алексей максимально приблизил оптический зум правого экрана, выводя изображение парящей платформы на весь пульт. В рубке раздался дружный, затаённый вздох.
Ликвидаторы, управлявшие странным комплексом, внешне полностью походили на людей — те же две руки, две ноги, пропорциональные тела. Но их рост заставлял усомниться в увиденном: каждый из них был высотой от двух с половиной до трёх метров. Когда один из них повернулся лицом к оптике виманы, на экране чётко проступили открытые, благородные славянские черты лица, крупные серые глаза и правильные носы. Из-под плотных защитных шлемов, напоминающих полированные полусферы без забрал, выбивались густые русые и светло-русые волосы.
Одеты они были в простые комбинезоны. Ткань выглядела плотной, грубой, серо-зелёного оттенка — словно её соткали вручную, долго выбивая прочные, жёсткие волокна из того самого исполинского хвоща, что рос внизу.
В этот момент великаны закончили настройку. Старший из них, стоящий у пульта в носовой части платформы, сделал резкий отмах рукой. Оператор на треноге нажал на рычаг.
Из фиолетового раструба беззвучно вырвался ослепительный, концентрированный луч ярко-розового цвета. Он с хирургической точностью ударил в основание соседнего семикилометрового кремниевого гиганта. В месте удара базальтовая кора дерева мгновенно зажглась белым светом, закипая и превращаясь в пар, — луч прожигал кремниевую плоть насквозь, как раскалённый нож масло.
— Зачем они это делают? — вслух, словно в бреду, начал рассуждать Алексей, глядя на ювелирную работу гигантов. — Чем им не угодили эти деревья? Зачем ломать то, что росло веками?
Лёха оторвался от экрана и машинально бросил взгляд в верхний иллюминатор на солнце. Оно по-прежнему стояло неподвижно. Огненный шар сместился относительно их курса — теперь он сиял в той стороне, откуда они прилетели, зависнув ровно над точкой Кайласа. Но за те несколько часов, что они были в пути, светило не опустилось ни на один градус и даже не собиралось уходить за горизонт. Время словно застыло.
— Это не солнце, Алексей, — тихо, но твёрдо произнесла Любава. Она стояла у панорамного стекла, глядя на застывшее в небе светило, и её пальцы чуть дрожали. — Это Соляр. Мы попали с вами в те самые времена, когда над Мидгард-Землёй светил Соляр.
— Что ты имеешь в виду? — Урал резко повернулся к ней. — Солнце, Соляр — какая разница?
— Разница огромная, — Любава обернулась, и в её глазах отразился розовый отблеск далёкого луча пращуров. — Мне дед в детстве рассказывал старые сказы, из тех, что ведуны из рода в род передавали. Нам говорили, что это сказки про великанов-Волотов. Но дед утверждал, что Волоты — это наши прямые предки, первые люди на Земле. И жили они в век, когда небо не крутилось, а Соляр стоял неподвижно в одной точке, согревая пра-родину вечным теплом. В тех сказах говорилось, что Земля тогда была как дикий, ретивый конь — она вращалась с бешеной скоростью, и металась, готовая в любой момент кувыркнуться и погубить всё живое. И тогда предки, чтобы наступил истинный мир, чтобы земля перестала исходить великим сдвигом и ход её стал ровным, решились на Великую Перестройку.
Любава перевела взгляд на экран, где трёхметровые Волоты продолжали срезать кремниевый ствол.
— В старых ведах написано: «И поднялись Волоты-богатыри, и порешили перековать лик сырой земли. И убирали они горы высокие в местах одних, и воздвигали кряжи каменные в местах иных, дабы уравновесить чашу земную...» Они ломают старый ход, Урал. Они убирают эти естественные кремниевые лопатки, которые крутят планету не туда, и прямо сейчас строят новые каменные опоры на полуденной меже — те самые пирамиды, чтобы Земля обрела новую, спокойную ось вращения. Это не разрушение. Это великий инженерный труд нашего рода...
— А ведь Любава права, — подала голос Радмила, заворожённо глядя на экран, где трёхметровые исполины продолжали свою ювелирную и страшную работу. — Мне бабка в весях ведала предание про этих великанов. Называли их Волотами, а где-то Асилками да Велетами. И это не сказка была, Урал! Предание строго говорило: Волоты — это первый корень нашего рода, мужи вельми сильные и ростом великие. И делали они ровно то, что мы сейчас видим: лик Земли под новый лад перекраивали. Русла рек, как ручейки, по воле пускали, кряжи каменные ровняли, а в других местах, наоборот, насыпали, чтобы Земля-матушка ровно ход держала. Обычные люди потом эти плоские горы и срезанные кручи «Волотовками» прозвали. Думали, могилы это великаньи. А это, получается, не могилы вовсе — это рабочие площадки их, пни от спиленного кремниевого леса!
— Значит, Волоты… — тихо повторил Алексей, провожая взглядом ярко-розовый луч, который уже наполовину срезал основание многокилометрового ствола. — Они же Титаны в греческих мифах, они же Атланты… Ребята, вы понимаете, что мы сейчас видим?
Урал оторвался от экрана и вопросительно посмотрел на друга.
— Вспомните скульптуры Атлантов в Эрмитаже, — увлечённо заговорил Алексей, и его глаза блеснули от внезапного озарения. — Вспомните сотни античных статуй и картин во всех музеях мира. Чудовищные гиганты, застывшие в безумном физическом напряжении. Их колени упёрты в камни, могучие спины согнуты под неестественным углом, а руки мёртвой хваткой обхватывают земную сферу. Нам со школьной скамьи втирали бред, будто они «держат небосвод, чтобы он не упал». Глупость какая! Как небо может упасть на землю?
Алексей указал на экран, где трёхметровый великан-Волот ювелирно балансировал на парящей платформе: — Они её не держат. Они её тормозят! Они гасят чудовищную центробежную силу и инерцию бешеного шестнадцатичасового вращения. Они намертво фиксируют кору своими телами и энергетическими вихрями пирамид, пока планету разворачивает на новую ось. Вот откуда в нашем языке появилось выражение «титанический труд». Это не просто тяжёлая работа. Это память человечества о величайшем планетарном инженерном подвиге нашего родного корня, перековавшего лик Земли! И этот подвиг навечно застыл в мировой архитектуре и искусстве под их именем — в честь Титанов.
— Ну что, пращуры, мешать мы вам не будем, — Алексей с глубоким уважением посмотрел на работающих гигантов. — Нам бы самим на этой перестраиваемой Земле не сгинуть…
Не дожидаясь ответа, Лёха резко дёрнул рукоять управления. Вимана послушно взвыла силовыми контурами и свечой ушла вверх, растворяясь в непривычно палящем небе древней Земли.
Глава 2. Великий Договор
Десять лет до Великого Сдвига. Территория современной Англии, Стоунхендж.
Над равниной будущей Британии стоял вечный, незыблемый полдень. Янтарный Соляр, застывший в зените над далёким Кайласом, заливал мир плотным, осязаемым светом. Воздух, густой от испарений исполинских кремниевых лесов, казался жидким янтарём. В этой плотной среде звуки разносились на многие мили, а краски были столь сочными, будто мир только что вышел из-под кисти Творца.
В самом сердце равнины высилось рукотворное чудо — Стоунхендж.
Обычный человек, окажись он здесь, не узнал бы эти очертания. Это были не разрозненные, серые обломки, поросшие мхом, а колоссальный, монолитный комплекс, сияющий белизной обтёсанного камня. Он представлял собой безупречную, гигантскую копию Фестского диска, развёрнутую к небу. Пять концентрических колец из исполинских столбов были соединены по верху идеальной дуговой спиралью из плоских горизонтальных блоков, образуя замкнутую круговую платформу на высоте многоэтажного дома. На этих гладких каменных плитах, словно на ступенях амфитеатра, были высечены те же знаки, спирали и насечки, что предки наносили на свои малые глиняные календари.
В этот день Стоунхендж стал местом великого соглашения.
На вершине кольцевой галереи, прямо на горизонтальных перекрытиях, сидели трое Асилков. Их десятиметровые фигуры, облачённые в свободные серебристые тоги, казались частью самого ландшафта. Опершись на мощные колени, они смотрели вниз, в центр круга, с высоты своего невероятного роста. Лица этих чистокровных титанов Орэя (Марса), переживших гибель родного дома, не выражали эмоций, но в бездонных тёмных глазах отражалась мудрость сотен ушедших поколений.
Внизу, в самом центре ровной каменной арены, стояли представители Волотов — трёхметровые гиганты нового поколения, уже адаптированные к условиям Земли. Рядом с Асилками они казались подростками, но в их фигурах, собранных и мускулистых, читалась энергия строителей и реформаторов.
Обе расы ещё помнили отголоски недавней войны, когда волоты восстали против жестокого отношения своих создателей, выжигав двумя направленными ударами их каменных аватаров на острове Пасхи. Тот конфликт закончился заключением хрупкого мира, и сегодня этот мир должен был перерасти в нечто большее.
Один из Асилков медленно поднял руку, и от этого движения по каменному кольцу Стоунхенджа прошла едва заметная вибрация. Его голос, низкий и раскатистый, словно гул просыпающегося вулкана, заполнил всё пространство чаши:
— Мы выслушали ваше предложение, Волоты. И мы одобряем его.
Старейшина Асилков перевёл взгляд на раскинувшуюся за пределами мегалита равнину, где под палящим Соляром тяжело колыхались кроны кремниевых древ:
— Нам надоело хоронить себя в пещерах острова-антипода на двести семьдесят дней полярной ночи всякий раз, когда планета совершает свой мучительный пятидневный кувырок. Нам надоело это вечное разделение на мёртвую тьму и яростный свет. Мы хотим вернуть покой. Мы хотим видеть небо таким же предсказуемым, каким оно было на нашей погибшей прародине Орэе.
Второй титан склонил голову, разглядывая Волотов:
— Вы — строители на этой земле. Вы научились укрощать камень (делать бетон – «философский камень») и понимать ритмы этого мира. Мы передаём вам чертежи и знания наших предков. Запустите проект Мидгард – Орэй (Земля – Марс). Сделайте так, чтобы планета больше не кувыркалась. Замедлите её бешеное шестнадцатичасовое вращение, выровняйте его с марсианским ходом — пусть сутки длятся привычные нам двадцать четыре часа, а солнце плавно обходит весь небосвод за день.
Волот, стоявший во главе инженеров, прижал ладонь к груди в знак уважения:
— Мы приняли ваши знания, Первопредки. Мы свяжем планету единой цепью магнитных контуров и заставим её подчиниться нашей воле. Торможение будет плавным. Скоро этот мир станет стабильным, безопасным и предсказуемым. Мы построим новый Орэй (Марс) на этой цветущей Мидгард-Земле.
Десятиметровые титаны одновременно поднялись со своих мест. Их исполинские силуэты на мгновение закрыли собой янтарный диск Соляра над Кайласом.
— Приступайте, — эхом разнеслось над равниной. — Переделайте этот мир.
Великие Асилки, даровавшие технологии, и гениальные Волоты, взявшиеся за инструменты, были абсолютно уверены в своей правоте. Они безупречно рассчитали механику движения тверди и наклон осей (ума не приложу, КАК?). Но ни один из величайших умов двух рас не заметил крошечной, роковой погрешности в финальных формулах. Мегалитический капкан был взведён. Волоты приступали к величайшему терраформированию в истории, даже не подозревая, что своими руками начинают копать циклопическую братскую могилу, в которой их цивилизации суждено будет погибнуть...
Примечание автора и источники:
1. Хронологическое разделение эпох (Древность и Допотопное время): В книге строго разграничиваются понятия, искажённые современной исторической наукой:
• Древние времена — это архаичная кремниевая эра планеты. Эпоха истинных гигантов высотой в десятки и сотни метров, оставивших после себя гигантские окаменевшие древесные стволы, которые сегодня ошибочно принимаются за «столовые горы» и скальные плато (базальтовые скалы по всему миру).
• Допотопные времена — последующая углеродная эпоха Соляра (период 16-часовых суток и Фестского диска). Время жизни Асилков (10 метров) и Волотов (3–4 метра), завершившееся глобальным терраформированием.
• Потоп — прямое физическое следствие искусственного вмешательства Волотов в механику планеты. Искусственное замедление вращения Земли и принудительное изменение её оси привели к инерционному сдвигу колоссальных масс воды океанов. Инерционная волна смыла часть существовавших материков, затопила экваториальные зоны и полностью изменила очертания суши, сформировав современный лик Земли.
2. О войне Волотов и Асилков (Война Истуканов): Сведения о противостоянии промежуточной расы строителей (Волотов) и марсианских первопредков (Асилков/Титанов) опираются на славянский фольклор и народный месяцеслов Русской равнины. Двукратные направленные удары по острову Пасхи, уничтожившие систему управления каменными аватарами (Моаи), оставили после себя две гигантские идеально круглые воронки в чистом поле (Рано Као и Рано Рараку). Современная геология безальтернативно называет их «вулканами», несмотря на полное отсутствие классического конуса излияния и горы как таковой.
3. О связи с работами А. Ю. Осипова и концепцией Волотова: Проект терраформирования «Земля – Марс» через торможение планеты мегалитическими контурами базируется на следующих научно-исследовательских базах:
• Теория волновой структуры пространства и эфиродинамика: Математический аппарат расчёта 16-часовых суток и плотности среды соотносится с трудами и лекциями исследователя альтернативной физики А. Ю. Осипова, доказывающего существование плотного энергетического каркаса Земли, который использовался древними цивилизациями для управления процессами планеты.
• Концепция мегалитического торможения: Идея о том, что Стоунхендж, Аркаим и другие каменные кольца (лабиринты) являлись не культовыми сооружениями, а инженерными объектами единой планетарной энергосети, синхронизирована с исследованиями В. А. Волотова по геодинамике и палеогеографии. Именно в рамках этой концепции доказывается, что древние строители пытались стабилизировать ось планеты, но вызвали резкое изменение атмосферного давления и фазовый скачок гравитации из-за падения центробежной силы, что привело к измельчанию и гибели гигантов.
4. География и архитектура Стоунхенджа: «Напольного Календаря»
Стоунхендж был спроектирован гениально. За счёт своего удаления от оси Кайлас – Пасхи ровно на 63,3 градуса, он обладал уникальным свойством:
• Вечный полузакат-полурассвет: Круглый год, и во время Великого Лета, и во время Великой Зимы, Соляр висел над мегалитом на одной и той же высоте — 26,7 градусов над горизонтом. Менялось только направление (север/юг) после кувырка планеты.
• Каменный круг никогда не погружался во тьму, и на его плиты никогда не ложилась глухая ночная тень. Он всегда был залит мягким косым светом, идеально подсвечивающим все 30 секторов, соответствующих девяти-дневным неделям полугодия (270 дней).
• Фишка маркера (валун отличного камня) проходила одну и ту же спираль дважды за год, синхронизируясь со сменой фаз светила. Всего 540 дней = 60 недель = 13 месяцев. Ещё от 1 до 9 дней уходило на «кувырок Джанибекова».
Глава 2. Домой
— И что же нам теперь делать? — Любава растерянно перевела взгляд с экрана, где Волоты продолжали срезать кремниевый ствол, на притихший экипаж. — Ковалама нашего нет, Ченнаи нет… Куда нам податься?
Урал уверенно хмыкнул, поправляя воротник комбинезона: — Чё-чё… Домой полетели!
В рубке повисло секундное недоумение. Алексей даже джойстик управления отпустил, обернувшись к другу: — В какой такой «домой», Урал? Ты берега не попутал? Нет нашего дома. Мы в черт знает каком веке, под нами ящеры бегают!
— Я имею в виду — на координаты нашего Кисловского, — веско пояснил Урал. — Тарелке лететь — всего ничего. Если уж смотреть, как предки планету перестраивают, так надо у себя дома смотреть. Заодно проверим, что на Русской равнине творится.
Алексей прикинул параметры, вбил координаты в навигатор виманы и уверенно кивнул: — А что, резон в этом есть. Набираем высоту, уходим от побережья.
Вимана свечой ушла в небеса, оставляя внизу океан, Волотов на платформе и ложащиеся вповалку кремниевые великаны. На огромной высоте корабль лег на курс «Северо-Запад».
Чем дальше они шли на север, тем сильнее менялась картина на приборах климат-контроля. Палящее пекло Кайласа и влажная духота индийского побережья постепенно отступали. На подлете к Русской равнине забортный термометр стабилизировался на комфортных +24°C.
Но самое удивительное было на небе. Огненный шар Соляра больше не жег темя в зените, а послушно замер на южной стороне небосвода, на высоте примерно в две трети от горизонта. Он сиял мягким, золотистым светом, который не двигался ни на йоту, хотя по часам виманы уже давно должно было наступить глубокое утреннее время. Вечный, застывший полдень.
Когда вимана пошла на снижение в районе Кисловского, перед героями открылась картина, которая заставила их забыть про ящеров.
Внизу не было диких хвощевых джунглей. На бескрайних, залитых золотым светом просторах раскинулся огромный, отлаженный аграрный сектор працивилизации. Земля была разбита на правильные, ухоженные поля. Сверху отчетливо было видно людей: одни уверенно вели по бороздам тяжелые плуги, другие сеяли, чуть поодаль у реки цепочки рыбаков вытягивали огромные сети, полные серебряной рыбы, а в лесных дубравах мужчины с луками и странными легкими копьями гнали крупного зверя. Это был живой, бьющий через край цикл выживания — именно те самые сцены, которые пращуры спустя века зарисуют на Фестском диске как символ вечной жизни своего рода.
— Ну надо же… — прошептала Радмила, глядя на пашню внизу. — Они же живут. Просто живут и работают.
— Приземляемся во-о-он на той полянке у перелеска, подальше от их полей, — Алексей аккуратно повел виману вниз. — Пойдем знакомиться с хозяевами земли. Надеюсь, хлебом-солью встретят, а то после этих скачков во времени у меня в животе уже марш играют…
Вимана мягко, почти беззвучно коснулась земли на широкой равнине. Ионные контуры затихли, оставив лишь едва слышное тиканье остывающих систем.
Алексей откинулся на спинку кресла и посмотрел на экраны обзора. Пейзаж за бортом разительно отличался от индийского побережья. Вместо бескрайних лесов здесь расстилалась холмистая равнина, покрытая густыми зарослями жесткого кустарника — беннеттитов и низкорослых саговников с чешуйчатыми стволами. Эти живучие, быстрорастущие семенные папоротники и выносливые кусты были идеальными приспособленцами: они стремительно поднимались за короткий теплый цикл и легко переносили периоды заморозков. Настоящие хозяева эпохи ящеров — тех самых хладнокровных рептилий, что способны были переждать глубокий холод во льдах, а после оттаивать вместе с первыми лучами неподвижного Соляра.
Солнце здесь, на широте Кисловского, застыло на южной стороне небосвода, примерно в шестидесяти градусах над горизонтом. Оно не палило, а светило постоянным, ровным янтарным светом. Термометр показывал стабильные, мягкие плюс двадцать четыре.
Едва опоры корабля зафиксировались в грунте, как экраны внешнего обзора зарябили от движения. Из ближайших зарослей к тарелке с весёлым гомоном припустила целая гурьба детей.
— Лёха, глянь! — Урал ткнул пальцем в центральный монитор. — Ничего себе детишки…
Мужики в рубке невольно переглянулись. К вимане бежали мальчишки и девчонки, но их рост поражал — даже самые младшие из них были ростом с Алексея и Урала, а старшие ребята — под два метра — и вовсе смотрели бы на взрослых пришельцев свысока. Русые, крепкие, в простых светлых рубахах из лубяного волокна, они окружили корабль плотным живым кольцом.
В шлюзовом отсеке Любава и Радмила уже вовсю шуршали сумками. — Так, мужики, стоять! — скомандовала Любава, подхватывая тяжелый холщовый мешок. — С пустыми руками к детям не выходят. Нам с ними дружить надо. Мы тут в Индии запасы делали, пирогов напекли, фруктов тропических набрали. Несите коробки, это наши дары.
Когда тяжелая аппарель с шипением поползла вниз, гомон снаружи на секунду стих. Дети подались назад, с искренним любопытством разглядывая открывшийся проем.
Первым на упругую траву ступил Алексей, за ним — Урал с коробками, а следом девчонки. Реакция детворы оказалась совершенно неожиданной. Окружив четвёрку плотным кольцом, гигантские дети пращуров сперва замерли в недоумении, а потом среди них пронесся дружный, звонкий шепот: — Глядите… Малыши! С неба свалились! — Какие крохотные! А одёжка-то, одёжка — как у взрослых воинов, с заклепками!
Один из самых высоких мальчишек — богатырь под два с лишним метра с забавными веснушками на носу — осторожно, с чисто детским любопытством протянул руку и аккуратно, пальцем потрогал плотную ткань комбинезона на плече у Урала. Убедившись, что пришелец не кусается, он восторженно обернулся к остальным: — Живые! И мягкие!
Остальная детвора тут же осмелела. Они обступили героев со всех сторон, наперебой пытаясь рассмотреть диковинных «малышей». Две прыткие девчонки, которые были на голову выше Радмилы, с восхищением принялись разглядывать её косу, аккуратно трогая заколки, а мальчишки постарше уже вовсю облепили саму виману, с восторгом шлепая ладошками по гладкому титановому борту и пытаясь заглянуть в сопла ионных контуров.
— Ну-ка, ребятня, посторонись! — с улыбкой заговорила Любава, раскрывая холщовый мешок. — Мы к вам с гостинцами из теплых земель!
Запах свежих, еще хранивших тепло печи пирогов и аромат сочных индийских фруктов мгновенно переключили внимание гигантов. Девчонки принялись раздавать угощения. Огромные ладошки детей бережно принимали диковинные, пахнущие солнцем плоды и румяные пирожки.
— Ух ты, сладкая! — веснушчатый парень с ходу откусил половину пирога и зажмурился от удовольствия. — Никогда такого не пробовал! Ребята, берите, вкусно!
Захрустели сочные южные фрукты, детвора довольно зашумела, окончательно признав в пришельцах своих в доску. Атмосфера настороженности растаяла в одну секунду — по-детски искренне и просто.
И именно в этот момент, привлеченные шумом и детским смехом, из-за кустов беннеттитов со стороны полей начали неторопливо подтягиваться взрослые. Высокие, под три метра ростом мужчины-великаны, держащие в руках рабочие инструменты для пахоты, и статные женщины остановились чуть поодаль, с удивлением и добрыми улыбками наблюдая, как их огромные дети облепили четверых необычных маленьких гостей.
Взрослые великаны, неторопливо подойдя ближе, благодушно похлопали своих детишек по плечам, мягко оттесняя гудящую детвору назад. Дети, неохотно расступаясь, продолжали дожевывать пироги и фрукты.
Вперед вышел статный мужчина, чья русая борода была аккуратно перевязана кожаным шнурком. Он обвел взглядом четверых маленьких гостей, и вдруг его лицо приняло торжественное, глубокое выражение.
И тут началось то, от чего у нашей червёрки перехватило дыхание.
Мужчина медленно, с невероятным достоинством поднял правую руку высоко к небу — в этот миг, вытянувшись во весь свой трехметровый рост, он казался монументальным изваянием, став зрительно выше еще метра на полтора. Его ладонь на мгновение замерла в вышине, ловя свет неподвижного Соляра, а затем плавным, единым движением пошла вниз. Детина сложился почти пополам, описывая рукой в воздухе идеальный полукруг, и коснулся пальцами самой земли у ног пришельцев. Вслед за ним точно так же, синхронно и без единого звука, в глубоком поясном поклоне согнулись все подошедшие взрослые. Это выглядело настолько мощно и слаженно, словно перед ними колыхнулся вековой бор.
Алексей, первым справившись с оцепенением, прижал руку к сердцу и ответил таким же глубоким земным поклоном. Урал, Любава и Рада тут же повторили его движение.
— Здравия вам, люди неба, на нашей матушке Мидгард-земле, — прогудел предводитель великанов, распрямляясь. Голос его вибрировал, как струна контрабаса. — Вижу по одеже вашей — мастера великие, хоть ростом и вполовину наших отроков будете. Устали, чаю, с перелета, проголодались? Проходите в дома наши, не гоже гостям на меже топтаться. Накормим и напоим тем, что боги и земля наша святая послали.
Они двинулись вслед за великанами сквозь заросли беннеттитов. И вскоре перед глазами героев открылось то, что Урал, охарактеризовал бы одним словом — монументально.
Среди холмов высились огромные хоромы, масштаб которых поражал воображение. Каждое строение было примерно тридцать на сорок метров в основании. Сами дома были высоко приподняты над землей — аккурат метра на три — и покоились на мощных сваях-опорах. К массивным дверным проемам вели широкие пологие лестницы и пандусы. В коньке эти исполинские терема достигали добрых двадцати метров в высоту.
Но больше всего Урала поразил материал стен.
— Лёха, глянь на бревна, — не удержался он, подойдя к стене и ощупывая стыки. — Это же не дерево. Это хвощ! Каламит!
Стены были сложены из гигантских, идеально подогнанных друг к другу стволов ископаемого хвоща диаметром чуть ли не в метр каждый. Стволы, полые внутри и разделенные на прочные кремниевые сегменты, работали как идеальные сэндвич-панели. Воздух внутри полых «бревен» создавал мощнейший термос, способный удерживать внутреннее тепло, когда наступал суровый период 270-дневного цикла и Русская равнина погружалась в зимний сон. А кремниевая корка делала эти стены вечными — они не гнили от сырости и были прочны, как кость.
Они поднялись по ступеням широкой, пологой лестницы на трёхметровую высоту и оказались перед входом. Инженерная мысль пращуров читалась в каждой детали. Первыми гостей встречали массивные наружные двери. Их проём был циклопическим — добрых четыре метра в высоту, чтобы трёхметровые великаны могли проходить свободно, даже не наклоняя головы.
Перешагнув порог, четвёрка оказалась в просторных, прохладных сенях. Это была классическая, грамотно продуманная прихожая-тамбур, выполнявшая роль температурного шлюза. Здесь не было отопления, но воздух оставался заметно теплее, чем снаружи. Урал понимающе кивнул: в суровые зимы 270-дневного цикла, когда Русская равнина погружалась в ледяной сон, такие сени спасали жилую зону — они не давали морозному воздуху с улицы махом ворваться в дом и выстудить его.
А вот дверь, ведущая уже прямиком из сеней в жилую избу, заставила героев удивиться. Нарушая масштаб гигантского строения, этот проход был намеренно занижен — всего около двух метров в высоту. Чтобы войти в дом, огромному хозяину приходилось складываться чуть ли не вдвое, сильно наклоняясь вперёд. При этом снизу проём подпирал непривычно высокий, почти по колено Алексею, массивный порог.
— Ого, ну и барьер, — кряхтя, Лёха первым перевалился через толстое бревно хвоща. Урал аккуратно подсадил Любаву и Раду, а затем перешагнул сам, едва не задев головой верхний косяк.
Для великанов такое устройство входа было абсолютно привычным делом. Точно так же спустя тысячелетия будут строить избы в Сибири и на Урале: высокий порог держит стелющийся по полу холод, а низкая притолока мешает внутреннему горячему воздуху, который всегда поднимается к потолку, стремительно вылетать наружу при каждом открытии двери. Пращуры берегли выработанное тепло как зеницу ока.
Но когда они преодолели этот шлюз и распрямились внутри горницы, у них снова перехватило дыхание. Жилое пространство дома напоминало грандиозный парадный зал. Потолки уходили вверх метров на шесть, создавая невероятный объём воздуха. Свет неподвижного Соляра мягко проникал сквозь широкие оконные проемы, затянутые тонко выделанной, прозрачной рыбьей кожей.
Добрую четверть всего этого исполинского дома занимала монументальная, сложенная из тёсаного камня и обмазанная светлой глиной печь. Это был настоящий энергетический центр, а на широкой лежанке, уходящей под самый потолок, могла бы свободно поместиться целая футбольная команда.
Огромная печь, сейчас молчала — пращуры были рачительными хозяевами и в теплый период внутри не готовили, перенеся всю кухонную утварь под навесы на улице, где стояла печь поменьше.
Посреди комнаты высился обеденный стол. Для обычного человека его столешница находилась на уровне груди — примерно полтора метра от пола. Мощные, тяжёлые стулья, сбитые из прочных плах, имели соответствующую высоту.
— Так, Лёха, — вполголоса усмехнулся Урал, примеряясь к мебели. — Кажется, за этим столом мы сможем обедать только стоя. Ну, или подтягиваться на локтях.
Хозяева дома тут же заметили замешательство маленьких гостей. Великанша-хозяйка всплеснула руками и негромко, певуче скомандовала парням, толпившимся у входа:
— Ишь, пни старые, не сообразили! Ну-ка, подсобите путникам!
Двое молодых парней-богатырей с готовностью метнулись в сени и в одно мгновение притащили в горницу четыре массивных, аккуратно обтёсанных деревянных чурбака. Их ловко подставили к великанским стульям, соорудив подобие прочных ступеней.
— Проведайте приступочки, гости дорогие, — добродушно прогудел хозяин. — Садитесь к столу, откушайте, чем богаты.
Алексей и Урал, весело переглянувшись, первыми зашагали по импровизированным тумбам и забрались на огромные сиденья. Девчонки, придерживая подолы, чинно последовали за ними. Теперь их ноги уверенно опирались на чурбаки, а сами они наконец-то оказались на одном уровне со столешницей.
Статная хозяйка с радушной улыбкой водрузила в самый центр стола огромное, в метр шириной деревянное блюдо, от которого шёл умопомрачительный пар. Запах печёной стерляди, свежих кореньев и горячего подового хлеба мгновенно заполнил всю шестиметровую высь терема. Здесь были горы вяленого мяса крупного лесного зверя, миски с сочной спелой смородиной, размером с крупное яблоко. Рядом дымились глубокие чаши с наваристой кашей. Но главным украшением были огромные, лоснящиеся от масла пироги с рыбой, точь-в-точь уральские расстегаи.
Урал, едва взобравшись на стул, шумно втянул носом воздух и блаженно зажмурился:
— Лёха, чуешь? Запах один в один как у нас в Кисловском, когда на престольный праздник бабы пекут! Ну надо же, рецепт сквозь миллионы лет пронесли…
Тарелки перед гостями расставили самые маленькие, детские, какие только нашлись в хозяйстве, но для четверки пришельцев они все равно казались огромными блюдами — добрых полметра в диаметре каждая.
В этот момент в горницу степенно, один за другим, вошли старейшины рода, прослышавшие о прибытии «людей неба». Это были убеленные сединами, мудрые великаны. Возглавлял их почтенный старец с окладистой белой бородой до самого пояса.
Отвесив глубокий земной поклон дому, хозяевам и гостям, старцы уселись за стол. По славянской традиции, трапезу полагалось начинать с хлеба. Старейшина взял огромный каравай — добрый метр в диаметре — и бережно, с глубоким почтением прижал его ребром к своей широкой груди. В его правой руке блеснул массивный, остро отточенный тесак. Резали хлеб на весу, к себе — этот древний жест веками жил в роду.
Старец уверенно полоснул лезвием, отсекая первый, дышащий теплом ломоть. Он уже потянул этот кусок гостям, но ломоть весил без малого килограмма три и в руках Алексея выглядел бы как половина строительного блока. Старейшина вовремя остановился, на мгновение задумался и с доброй улыбкой опустил хлеб на расстеленное поверх столешницы белое льняное полотенце.
Сделав несколько точных движений ножом, он аккуратно разделил исполинский ломоть на четыре равные части. И только после этого, соблюдая чин, степенно протянул ароматные куски: сначала Алексею, затем Уралу, а после — Любаве и Радмиле.
— Откушайте хлеба нашего, путники, — густым, мягким басом произнес старец, а затем принялся нарезать привычные, огромные ломти для своих соплеменников. — Земля у нас добрая, Соляр сытый, хлеб силу дает.
Но, прежде чем пришельцы успели потянуться к своим долям, почтенный старец, строго следуя нерушимому закону гостеприимства, взял первый, отрезанный лично для себя кусок каравая. На глазах у всей горницы он неторопливо отломил увесистую горбушку и степенно отправил её в рот, тщательно разжёвывая. Этим древнейшим жестом он молчаливо подтвердил: хлеб чист, в нём нет лиха, и хозяева делят со странниками одну долю.
Едва старейшина проглотил первый кусок,— трапеза официально началась.
— Ну, теперь держись, — вполголоса буркнул Урал, хватая ложку размером с хорошую поварёшку. — Лёха, если я сейчас не съем этот расстегай, я за себя не отвечаю.
Понимая, что уставшие с перелёта «малыши» едва сдерживают слюну при виде ломящегося стола, хозяева лишь добродушно улыбались в усы. Радмила и Любава поначалу пытались аккуратно отщипывать от огромных кусков рыбы, но быстро поняли, что с местными масштабами церемониться глупо, и принялись за еду с не меньшим аппетитом, чем мужчины.
Минут двадцать в шестиметровой выси терема стояла благовещенская тишина, прерываемая лишь стуком деревянных ложек о полуметровые детские тарелки, хрустом сочной спелой смородины и довольным сопением Урала, который за обе щеки уминал жирную, запечённую на летней кухне стерлядь. Гости ели истово, сосредоточенно, начисто забыв на время о временных петлях, Волотах и судьбе планеты. Перед глазами была только невероятно вкусная, настоящая земная еда пращуров.
И только когда тарелки заметно опустели, а Урал, блаженно откинувшись на высокую спинку исполинского стула, сыто зажмурился и вытер губы тыльной стороной ладони, белый как лунь старейшина аккуратно поставил перед собой пустую чашу из-под каши.
Он внимательно, с глубокой мудростью в прищуренных глазах посмотрел на Алексея, затем на Урала и веско, без спешки произнес:
— Ну вот теперь, когда силы к телу притекли, и дух ваш успокоился… поведайте нам, люди неба. Кто вы, из каких родов, и какая нужда привела вас в наши края?
Алексей бережно положил на полотенце недоеденную корочку хлеба, посерьёзнел и прямо посмотрел в глаза белобородому старцу. В горнице воцарилась чуткая, тишина.
— Мы сами того не желая, оказались в вашем далёком для нас времени, — неторопливо, взвешивая каждое слово, начал Лёха. — Наш корабль прошёл сквозь грозовой контур над священной горой, и нас забросило сюда. Мы — ваши далёкие потомки. Из тех времён, когда матушка-земля наконец усмирила свой дикий, буйный нрав. В нашем мире она больше не застывает одним боком к Соляру на долгие сотни дней, а мерно и послушно вращается, подставляя солнцу то один бок, то другой. У нас день сменяет ночь каждые сутки, а зима приходит лишь раз в год, уступая место весне и лету. И циклы эти предсказуемы и мягки.
Старейшины переглянулись, в их мудрых глазах промелькнуло удивление, но перебивать гостя они не стали, слушая певучую, но понятную речь пришельца.
— Сегодня мы неожиданно для себя оказались на самом пупе земли — там, у великой каменной горы Кайлас, где вынырнули из временного разлома. И уже оттуда, запустив контуры виманы, прилетели прямиком к вам, в эти северные края. Прилетели потому, что именно в этом самом месте мы и живём в наше время. Там у нас обустроено своё родовое поместье Кисловское. По дороге к вам, у берега южного океана, мы видели, как работают ваши великие сородичи, Волоты. Видели, как они на парящих платформах валят древние, гигантские многолетние кремниевые древа, перестраивая лик земной. Мы понимаем, что вы готовите планету к жизни. Но у нас к вам сейчас гораздо больше вопросов, чем у вас к нам. Главная наша беда в том, что мы совершенно не знаем, в каком именно времени мы находимся. На сколько лет назад от нашего родного дома нас забросило?
Урал веско кивнул, подтверждая слова друга, а девчонки затаили дыхание, ожидая, что ответит седовласый старец.
Белобородый старец долго молчал, мерно поглаживая ладонью сухую, кремниевую кромку столешницы. Остальные старейшины сидели неподвижно, словно каменные изваяния. Наконец, старец поднял глаза, и в них отразился тёплый свет неподвижного Соляра.
— Дивные дела ты говоришь, Алексей, — прогудел он, и голос его заставил слегка зазвенеть глиняную посуду на столе. — Говоришь, матушка-земля в твоё время крутится, как веретено, подставляя бока свету? Трудно такое помыслить, ведь Соляр издревле поставлен богами крепко, дабы греть наши пашни в двести семидесятый день круглого цикла, пока мы не уйдём в долгий сон. Время нашего Рода мы считаем не песчинками, а конами и поколениями.
Старец качнул головой, и белые пряди скользнули по его широким плечам.
— Хранители нашего круга ведают чётко: Род наш пришёл из далёких полуденных земель, там, куда уходит Соляр на исходе дня, четыре тысячи лет назад. Долго наши предки искали истинный дом. И вот уже сто лет, как мы пришли на эту равнину и осваиваем эти богатые земли, где мы с вами сейчас хлеб преломляем. Всего век как держим эту землю!
Старец подался вперёд, и его огромная фигура затмила оконный проём.
Алексей и Урал на секунду замерли, переваривая услышанное, а затем синхронно переглянулись. В глазах Лёхи вспыхнул азарт штурмана, на ходу вычисляющего координаты.
— Урал, считай, — быстро, вполголоса заговорил Алексей, подаваясь к другу через полутораметровый стол. — Если брать ДНК-хронологию по Клёсову, наш славянский род насчитывает двенадцать тысяч лет от нашего времени. Так?
— Так, — Урал даже ложку отложил, его лицо сосредоточенно вытянулось. — Двенадцать тысяч.
— Старец говорит, что от начала их Рода до прихода сюда прошло четыре тысячи лет. Отнимаем. Остаётся восемь тысяч. И сто лет они осваивают конкретно эти холмы вокруг нашего Кисловского. Отнимаем ещё сотню — получаем семь тысяч девятьсот лет от наших дней!
— Подожди… — Урал на мгновение зажмурился, шевеля губами. — Нас же выкинуло из будущего аккурат к отметке Сотворения Мира в Звёздном Храме, когда новый отсчёт времени пошёл. А это семь тысяч пятьсот лет назад от нашего века, ну и плюс те несколько лет, что мы в Индии у Кайласа провели. То есть мы должны были быть на отметке примерно семь тысяч четыреста… А тут — семь тысяч девятьсот!
Лёха победоносно шлёпнул ладонью по столу, отчего полуметровые детские тарелки тихо звякнули: — Вот именно! Семь девятьсот минус семь четыреста… Брат, да мы провалились назад ровно на пятьсот лет! Мы на пять веков позади той точки, откуда нас швырнуло во времени! До заключения мира в Звёздном Храме ещё целых пятьсот лет ждать!
Великан-старец внимательно, с мягкой отеческой улыбкой наблюдал за эмоциональным спором «людей неба». Их быстрая математика и непонятные слова про «Звёздный Храм» его не пугали — он видел перед собой кровных потомков, которые прямо сейчас, на его глазах, распутывали нити самой судьбы.
Глава 4. Ошибка расчётов
Сто двенадцать лет до Великого Сдвига. Африканская тектоническая платформа, долина реки Нил (будущее плато Гиза).
Солнце Соляра, окутанное плотной янтарной дымкой первобытной атмосферы, заливало золотом бескрайнюю цветущую равнину. До самого горизонта колыхались сочные, изумрудные травы высотой в человеческий рост. На пологих, илистых берегах полноводного Нила, лениво перебирая лапами и подставляя Соляру панцири, грелись ману — исполинские сорокаметровые предки крокодилов, чье утробное рычание порой перекрывало даже шум великой стройки.
А стройка была поистине титанической. Прямо посреди зеленого моря, на монолитном гранитном плато, высились три колоссальные ступенчатые горы — будущие Великие Пирамиды, которые сейчас являлись строящимися узлами планетарного гироскопа. Вокруг них, подобно рою блестящих шмелей, кружили дисковидные платформы Волотов. Прямо с вершин недостроенных объектов в небо уходили ослепительно-розовые вертикальные столбы ионизированной плазмы, упираясь в самый купол атмосферы и заставляя воздух гудеть от колоссального напряжения.
На вершине холма, откуда открывался панорамный вид на строящийся комплекс, раскинулся священный Архитектурный Круг. Центром круга служил колоссальный, парящий в полуметре над травой диск из цельного кристалла кремния, на котором пульсировала трехмерная голограмма геоида Земли, опутанная пунцовой сеткой инерционных векторов.
Вокруг стола, величаво опершись на каменные седалища, располагались пятеро Асилков — древнейших, первородных титанов с Марса (Орэя). Их девятиметровые тела, облаченные в белоснежные тоги с золотым шитьем, казались изваяниями древних богов. Суровые лица, умудренные веками жизни, выражали абсолютную, непреклонную уверенность. Им было по восемьсот-девятьсот лет. Они были Высшими Архитекторами, чей разум создал этот проект.
Чуть поодаль, почтительно вытянувшись в струну, стояли шестеро Волотов — главных инженеров строительных корпусов. Трехметровые, широкоплечие, с лицами, словно высеченными из гранита, они руководили возведением контура на разных материках планеты. Для обычных людей они были великанами, но здесь, перед лицом девятиметровых Асилков, Волоты казались лишь исполнительными подростками, преданно ловящими каждое слово великанов.
Председатель Совета Асилков — седовласый исполин, чей возраст приближался к тысячелетию, медленно поднял руку, призывая к тишине. Его громоподобный голос заставил ману на берегу Нила испуганно замолчать и уйти под воду.
— Первопредки передали нам технологии, которые позволят сдвинуть проект с мёртвой точки, — заговорил Председатель. — Управление давлением среды запущено. Но чтобы окончательно подчинить себе геодинамику Мидгард-Земли, мы должны завершить демонтаж парусной системы планеты и замкнуть экваториальный контур. Главные инженеры строительных корпусов Волотов, доложите Совету о том, что уже сделано на местах, и каковы ваши дальнейшие шаги. Выйдите по очереди и откройте нам карты.
Первым вперед шагнул Волот, отвечающий за Северо-Американский и Азиатский строительные сектора. Он активировал свой кристаллический планшет, и на парящем кремниевом диске вспыхнули координатные точки.
Примечание: Для понимания указываю современные названия континентов и локаций.
— Владыки, наш строительный корпус завершил плазменный демонтаж крупнейших кремниевых древ на североамериканском континенте АрийЗона, — доложил инженер, выводя на экран трехмерные изображения плоских скальных массивов. — Срезаны под корень гигантские лопатки в районе Вайоминга — там теперь остался лишь массивный пень (известный как Башня Дьявола). Полностью демонтированы рощи на юго-западе, сформировав столовые горы в Юте и Аризоне, включая Долину Монументов. В Азиатском секторе наши лучевые установки срезали кремниевые гиганты на полуострове Крым — там зафиксировано плато Белой Скалы (Ак-Кая). В глубине материка, в Сибири, плазменными резаками высокой плотности ликвидированы стволы, оставившие после себя Кондёрский массив. Вся эта древесная кремниевая структура, уходившая корнями на десятки километров вглубь литосферы, больше не работает как естественная лопатка планетарной «ветряной мельницы». Мы успешно лишаем Землю избыточного давления среды, снимая её эфирный парус.
Следом за ним шаг вперед сделал второй Волот, курирующий Южно-Американский и Африканский контингенты стройки:
— В Южной Америке плазменные лучи срезали под корень колоссальные кремниевые древа на Гвианском нагорье, — отчитался он, и голограмма показала величественные, плосковершинные тепуи, окутанные облаками. — Знаменитая гора Рорайма и соседние тектонические останцы — это бывшие лопатки, которые заставляли Мидгард-Землю вращаться быстрее Орэя в 1,5 раза. Теперь они обесточены. В Африканском секторе аналогичные работы завершены на северо-востоке, где спилена группа древ, образовавшая столовые горы в регионе Эфиопии. Скорость осевого вращения планеты уже начинает падать, пассивное торможение атмосферой идет по графику.
Председатель Асилков удовлетворенно кивнул и перевел взгляд на третьего Волота, который отвечал непосредственно за возведение распределенного энергетического контура пирамид.
— Доложи, на какой стадии находится строительство стабилизационных линз и как продвигается формирование гироскопического кольца, — потребовал старейшина.
Инженер-Волот вывел на кремниевый стол схему планетарного экватора, вдоль которого мерцали тысячи золотых точек.
— Всего в планетарных масштабах на данный момент развернуты силы в составе сорока тысяч инженерных отрядов Волотов, — четко произнес он. — Общая численность задействованных мастеров и техников превышает три миллиона единиц. Мы используем тяжелые антигравитационные платформы, волновые стабилизаторы поля и акустические генераторы частот. Владыки, хочу сразу опровергнуть слухи: мы не перетаскиваем многотонные блоки с места на место с помощью виман — это было бы крайне неэффективно и затянуло бы стройку на тысячелетия. Все наши пирамиды строятся методом монолитной заливки из жидкого камня по принципу скользящей опалубки! Этот искусственный геополимерный бетон, который наши мастера называют «философским камнем», замешивается прямо на строительных площадках.
Волот увеличил чертеж одной из возводящихся пирамид Гизы.
— Для непрерывной подачи этого жидкого камня на верхние ярусы мы используем два основных технологических метода, — продолжил инженер. — Первый — это челночные грузовые виманы, оснащенные нижними сливными бункерами. Они поднимают готовый раствор и распределяют его по периметру опалубки. Второй метод — акустические насосы высокого давления. Направленная звуковая волна определенной частоты создает внутри подающих шахт антигравитационный коридор, и жидкий бетон сам поднимается на любую заданную высоту без использования механической силы.
— Опиши Совету принцип работы энергетической части установки, — приказал главный вычислитель Асилков. — Нам важно убедиться, что вихревые параметры линз соответствуют марсианскому стандарту.
— Слушаюсь, Владыка, — Волот провел рукой по планшету, раскрывая внутреннее устройство пирамиды в разрезе. — В самом сердце геометрического центра каждой пирамиды обустроена изолированная резонансная камера. Внутри нее устанавливается гранитный саркофаг, отлитый из особого жидкого камня со сверхплотной, кристаллической структурой, обогащенной оксидами тяжелых металлов. В этот саркофаг заливается ртуть — жидкий металл высокой очистки. При запуске внешних генераторов ртуть в саркофаге начинает раскручиваться, создавая мощнейшее вихревое электромагнитное поле. Этот электромагнитный вихрь по специальным вертикальным каналам и разгонным волноводам устремляется вверх, концентрируется в замковом камне — пирамидионе — и вырывается наружу, образуя над поверхностью пирамиды колоссальный вихревой столб энергии.
Инженер продемонстрировал, как на голограмме розовый луч над пирамидой закручивается в спираль.
— Эфирные потоки, то есть естественное эфирное давление среды, входя в контакт с этим рукотворным электромагнитным вихрем, создают колоссальное встречное давление на поверхность планеты, — увлеченно объяснял Волот. — Это давление прикладывается симметрично с двух сторон, действуя точно так же, как физическая сила на диск механического гироскопа. Суммарный вектор этих тысяч вихрей, выстроенных строго в одну линию по всему периметру нового экватора, жестко и намертво зафиксирует положение планеты в пространстве, не позволяя ей совершать хаотичные кувырки.
Главный архитектор геодинамических систем — Волотов, стоявший во главе инженерного корпуса, внимательно выслушал все доклады, а затем повернулся к девятиметровым титанам:
— Какова наша главная задача на финальном этапе, Владыки?
Председатель Асилков сурово сузил глаза:
— Самая главная и самая сложная задача — поймать идеальный момент времени для одновременного запуска всего контура. Вы должны понимать: планету невозможно плавно остановить в ее текущем положении. Включение гироскопа должно произойти в тот самый момент, когда Земля во время очередного неизбежного кувырка развернется боком к Солнцу. Нам нужно рассчитать этот миг с точностью до доли секунды. Как только геоид займет нужное положение, все пирамиды по всей планете должны включиться одновременно, нанеся синхронный электромагнитный удар по эфирной среде и поймав планету в мертвый захват. Если хотя бы один сектор контура опоздает, планета проскользнёт нужный сектор и придётся ждать следующего кувырка 270 дней.
Волот нахмурился, переводя взгляд на расчетные таблицы:
— Хорошо. Какие сроки? В какие сроки планируется завершить абсолютно всё, что мы наметили? Нам нужно подготовить людей, технику и запасы ртути.
Волоты-инженеры переглянулись между собой. Они отошли на край холма, тихо посовещались, сверяя темпы заливки жидкого камня в Гизе, на Русской равнине и в Южной Америке, после чего их старший вычислитель повернулся к Совету Асилков:
— С учетом дегазации раствора, монтажа ртутных саркофагов и юстировки волноводов... Ориентировочно — сто пятьдесят лет. Нам нужно полтора века, чтобы войти в безопасный коридор.
— Отлично. Мы утверждаем этот график, — подытожил Председатель Совета Асилков, собираясь закрыть заседание. — Разворачивайте дополнительные антигравитационные платформы. Пора окончательно спилить этой мельнице лопатки.
Волоты почтительно склонили головы и начали переворачивать свои кристаллические планшеты, собираясь откланяться и вернуться к строительным платформам.
— Подождите. Разрешите слово?
Голос прозвучал спокойно, но в нем отчетливо звенела сталь. Волоты и Асилки удивленно обернулись.
В самом конце Архитектурного Круга стоял не высокий Асилк. По меркам расы Асилков, чьи патриархи легко доживали до девятисот и более лет, он был совсем зеленым, дерзким юнцом — ему едва исполнилось пятьсот лет, что по человеческим меркам едва приравнивалось к сорока годам зрелости. Его восьмиметровая фигура была полна силы, светлые волосы взъерошены ветром, а в руках он судорожно сжимал портативный инфо-кристалл.
Старшие Асилки посмотрели на него с глубоким, раздраженным вздохом. Председатель устало сомкнул веки: — Что там у тебя, Ной? Говори быстрее, время дорого.
Ной посмотрел на свой кристалл, шагнул к парящему кремниевому столу и вывел активную вспомогательную диаграмму прямо на поверхности утвержденной глобальной графики. — В ваших расчётах переходного процесса произошла критическая ошибка. Вы полностью упустили из виду инерцию водной массы и фазовый скачок эфирного давления окружающей среды.
Старшие Асилки переглянулись. Один из них, главный вычислитель Совета, высокомерно хмыкнул, даже не глядя на диаграмму: — Мальчик, мы просчитали инерцию мантии, объём вод морей и океанов и вес материков! Что ты, недоучка, мог найти неверное в расчетах Великих умов Асилков?
— Эфирное сжатие и гидроудар! — отчеканил Ной, указывая на пересечения силовых линий. — Принудительное торможение маховика коры с помощью вихревого гироскопа пирамид создает эффект эфирного тормоза. Плотность эфира внутри контура резко возрастёт, многократно увеличивается давление на биосферу. Но главное — вода! Океаны! По инерции жидкая среда не останавливается вместе со скальной твердостью. Как только гироскоп зажмет кору в момент кувырка, триллионы тонн океанской воды сорвутся со своего места и пойдут сокрушительным противоходом! Начнется Всемирный Потоп, который подчистую смоет всю нашу цивилизацию вместе с пирамидами!
В Архитектурном Кругу воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Трое трехметровых Волотов у стола испуганно переглянулись, их гранитные лица побледнели. Они посмотрели на старших Асилков, ожидая ответа богов.
Из уст главного вычислителя Совета вырвался издевательский, раскатистый хохот, который подхватили остальные престарелые титаны.
— Водный противоход? Гидроудар? — несмотря на смех пророкотал старик. — Ты наслушался сказок, Ной! Мы используем прецизионные формулы Орэя (Марса)! По всем параметрам они настроены точно на такие же характеристики — двадцать четыре часа, и там окружающая среда находится в абсолютном равновесии! И здесь всё будет точно так же!
— На Марсе ядро мертвое! — отчаянно пытался докричаться Ной, чувствуя, как от обиды и ярости кровь приливает к лицу. — Там втягивающий поток эфира в разы слабее! Земля — яркий, тяжелый квази-кристалл, ее эфирный захват мощнее! Торможение вызовет фазовый скачок! Цивилизация погибнет!
Председатель Совета Асилков медленно поднялся со своего седалища. Его девятиметровый рост казался сокрушительным, взгляд — ледяным. Ною было невыносимо обидно: его, молодого, но блестящего ученого, демонстративно унижали на глазах у Волотов — младшей касты, которая всегда смотрела на Асилков как на эталон мудрости. Теперь эти трехметровые прорабы прятали издевательские улыбки, глядя, как распекают «молодого специалиста».
— У тебя есть проверенные приборами доводы, Ной? — ледяным тоном спросил Председатель. — Или это снова лишь твоя сырая математическая модель?
Ной опустил взгляд, его уши заметно покраснели. Он крепче сжал свой кристалл: — Прямых расчетов ядра нет, датчики не берут такой ввод...
Председатель Совета пренебрежительно, с глубоким омерзением махнул рукой в сторону бескрайней зеленой поймы:
— Ну так вот что, молодой человек. Возьми эту свою красивую теорию, засунь ее себе глубоко в задницу и больше сюда не приходи! Свободен. А у нас — реальная физика и величайшая стройка межпланетного масштаба. Коллеги Волоты, возвращайтесь на платформы. За работу!
Равнина снова наполнилась гулом голосов. Волоты, перешептываясь и бросая на Ноя насмешливые взгляды, поспешили к своим виманам. Старейшие Асилки демонстративно отвернулись, вернувшись к обсуждению облицовки пирамид.
Юный пятисотлетний вычислитель Ной молча выключил свой кристалл и спрятал его в складки тоги. В его душе горела незаживающая рана. Его не просто прогнали — его растоптали перед подчиненными. Гордость великого рода Асилков была уязвлена навсегда.
Развернувшись, Ной твердым, размашистым шагом направился к своей вимане, припаркованной на краю плато. На этой планете больше некого было спасать — гордыня ослепила и богов, и их инженеров. Он улетит туда, где его никто не побеспокоит. Далеко на север, в тихую, уединенную Месопотамскую низменность, к прохладным водам Евфрата. Раз цивилизация решила совершить самоубийство — пускай. Он спасет свою кровь сам.
Глава 5. Расшифровка Фестского диска
Свежий утренний воздух — если слово «утро» вообще применимо к миру, где янтарный Соляр застыл в одной поре над горизонтом — встретил путешественников едва уловимым ароматом озона и цветущих трав. Перешагнув порог гостеприимного дома, Урал невольно задержался на деревянном помосте, оглядываясь назад. Его профессиональный взгляд строителя мгновенно зацепился за то, мимо чего обыватель прошёл бы не задумываясь.
— Глядите-ка, — Урал подозвал девчонок, указывая рукой на срез наружной стены возле дверного проёма. — Это же гениально в своей простоте.
Стены этого грандиозного сооружения не были сложены «в один обхват», как могло показаться изнутри. Они состояли из двух параллельных рядов гигантских бамбуковых (хвощовых) стволов, высушенных до звонкого, каменистого состояния. Но самое главное крылось в перевязке: внутренний ряд бамбука был смещён ровно на половину диаметра относительно наружного. Следующий слой монолитных стволов аккуратно перекрывал стыки предыдущего, полностью исключая даже намёк на «мостики холода».
— Двойной контур с перехлёстом, — восхищённо покачал головой Урал, проводя ладонью по идеально гладкой поверхности. — А все пазы и технологические зазоры наглухо, герметично забиты светлой, почти белой глиной. Такая конструкция работает как двойной термос: в зимний период она держит тепло внутри мёртвой хваткой, а в период великого стояния Соляра, когда солнце палит нещадно, сохраняет в комнатах благословенную прохладу. На века сделано.
— Урал, а как же окна? — спросила одна из попаданок, разглядывая широкие, светлые проёмы, из которых сейчас ветерок лениво выдувал белоснежные тканевые занавески. — Если зимой тут полярная ночь и дикий холод, через такие стёкла... вернее, проёмы, всё тепло за час выдует. Да и зачем окна во тьме?
— А вот тут они применили принцип пробки, — ухмыльнулся Урал, подмигнув спутнице. — Присмотритесь к четвертям с уличной стороны.
Оказалось, что для тёмного и холодного полугодия у хозяев были приготовлены колоссальные глухие щиты — своеобразные «вставни». Сконструированные по той же схеме, что и основные стены — из двойного перевязанного бамбука — они вставлялись в оконные проёмы изнутри, точно пробка в горлышко бутылки. При этом наружная часть такого щита-вставни была заметно больше по ширине и высоте, чем внутренний контур оконного проёма. Накатываясь снаружи на стену, этот нахлёст создавал безупречный замок для сквозняков и запечатывал дом наглухо. Во время долгой полярной ночи, когда снаружи царил кромешный мрак и лютовал мороз, освещать дом через окна всё равно было нелогично, зато такая «пробка» превращала жилище в непреступную для холода крепость.
Дождавшись, пока пришельцы вдоволь налюбуются плотницким гением предков, к ним неторопливо подошёл один из старейшин общины. Его одежда из мягкого растительного волокна пахла сушёными травами, а в глазах светилась спокойная мудрость людей, не знающих суеты.
Урал повернулся к нему, уважительно склонив голову: — Мы благодарны за кров и пищу. Наш мир устроен иначе, и то, что мы видим здесь, поражает воображение. Прошу тебя, если это возможно, покажи нам свой народ. Чем занимается община? Как устроен ваш быт в этом вечном дне? Мы хотим понять, как работает этот удивительный мир.
Старейшина добродушно улыбнулся, его взгляд потеплел. Он повёл рукой в сторону бескрайних изумрудных полей, над которыми высились циклопические конструкции аграрных контуров: — Что ж, идёмте. Скрывать нам нечего. Я покажу вам, как земля кормит нас, пока великий Соляр дарит нам свой свет...
Они двинулись по широкой дорожке. Проходя мимо просторного, утопающего в зелени подворья самого старца, Любава вдруг замерла на месте и удивленно потянула Алексея за рукав, указывая пальцем во двор.
Возле дома располагался огромный, аккуратно огороженный каменный лабиринт. Он был искусно выложен по идеальной спирали из невысоких округлых валунов, примерно по пятьдесят сантиметров в диаметре каждый. Весь этот монументальный наземный чертёж был чётко разбит на отдельные, радиально расходящиеся сектора.
— А что это у вас тут такое? — полюбопытствовала Любава, заворожённо разглядывая ровные каменные ряды.
Старейшина остановился и с мягкой гордостью посмотрел на каменную спираль: — Так это же наш календарь. Календарь нашего рода.
Алексей-Добромысл тут же оживился. Поняв, о чём идёт речь, он быстро достал свой планшет, активировал экран и вывел на него чёткую линейную графику Фестского диска, повернув дисплей к хозяину подворья.
Старец взглянул на светящуюся картинку, прищурился от яркого солнца, а затем понимающе и уважительно кивнул: — Да, именно такой. Только у вас он совсем маленький, в карман помещается. А этот у нас выложен для всеобщего обозрения, прямо под открытым небом. Это нужно для того, чтобы род — каждый без исключения житель рода — проходя мимо, точно знал, в каком именно времени он сейчас находится и что конкретно ему следует делать в этот период.
Любознат обошёл лабиринт по периметру, с интересом разглядывая валуны, почесал затылок и озадаченно спросил: — Слушай, отец... Вещь, конечно, монументальная, моё почтение. Но как же вы определяете по этой огромной спирали, какой сейчас конкретно идёт день или неделя? Ни стрелок, ни маятников я тут не вижу.
Старейшина усмехнулся и указал рукой вглубь каменных секторов: — А ты присмотрись внимательнее, Любознат. Видишь во-о-н тот большой изумрудный камень, который ярко зеленеет и резко выделяется среди всех остальных серых валунов? Именно он и определяет точку, ту самую неделю, которая сейчас идёт. Каждую неделю я лично прихожу сюда и переставляю этот изумруд на новое место, в следующий сектор спирали. Так весь наш род и сверяет свои часы.
Оставив позади каменные часы общины, они направились дальше по окраине поселения, где жилые постройки плавно уступали место бескрайним изумрудным полям, уходившим к самому горизонту. Но внимание путешественников привлекли не циклопические масштабы посадок и даже не пасущиеся вдали диковинные животные, а люди, работавшие на этих полях. Точнее — их головы.
Урал замер на месте, протирая глаза. Девчонки рядом прыснули в кулаки. Было полное ощущение, что на грядках копошатся гигантские человекоподобные дикобразы, у которых иглы были направлены вертикально вверх. Эти причёски представляли собой жесткие, слепленные в монолитные пучки пряди волос, вздымающиеся над черепом добрых тридцать сантиметров в высоту. И весь этот волосяной ёж грозно топорщился в зенит.
Когда они подошли чуть ближе, Урал присмотрелся к одному из тружеников в профиль.
— Мама дорогая… — пробормотал он. — Панки живы. XXI век, Лондон, подпольный рок-клуб. Не хватает только кожаной куртки с заклепками и гитары наперевес.
ГРУшник не выдержал, повернулся к неторопливо шагающему провожатому и, едва сдерживая смех, выдал: — Простите, уважаемый… А что это у ваших аграрных бойцов с причёсками? Это у них конкурс на лучшего косплейщика безумного Макса или локальное панк-движение против системы? У нас в мире с такими ирокезами только на рок-концерты ходят, чтоб со сцены виднее было. Они туда, в эти пучки, лак «Прелесть» тоннами заливают или на пиво клеят, чтоб так стояло? Для чего вообще такое… изящество на грядках? Им ветром голову не парусит?
Старейшина остановился, посмотрел на работающих общинников, а потом перевёл взгляд на округлившиеся глаза Урала. По его лицу разлилась широкая, добродушная улыбка, которая через секунду переросла в гулкий, раскатистый смех. Гигант хохотал от души, сотрясая мощную грудь.
— Панки? Пиво? — сквозь смех переспросил он, утирая выступившую слезу. — Ну и чудные же названия в вашем мире! Нет, дружок, никакое это не озорство и не дань моде. Всё гораздо прозаичнее и… практичнее. Намазывают они их, к слову, обычной светлой глиной, смешанной с соком дикого хвоща — держит намертво, никакой ветер не сорвёт. А делают они это для того, чтобы к вечеру голова не раскололась от перегрева.
Старец похлопал себя по седой шевелюре и объяснил: — Посмотри наверх. Великий Соляр стоит почти в зените всё время. Он не заходит, не прячется за тучи, он бьёт радиацией и тепловым потоком вертикально вниз, прямо в темя. Если оставить волосы распущенными или просто побрить голову, череп нагреется за полчаса так, что кровь закипит. А этот «ёж», как ты выразился, работает как идеальный природный радиатор и тепловой щит одновременно!
Он развёл пальцами, показывая структуру: — Пряди, поднятые вверх и скрепленные глиной, создают между собой воздушные каналы. Горячий воздух от кожи головы по этим пазухам поднимается вверх, создавая естественную тягу — как в печной трубе. Получается постоянное охлаждение за счёт конвекции. К тому же, плотный каркас из волос и светлой глины принимает на себя весь основной удар солнечных лучей, не подпуская тепло к самой черепушке. Работай хоть весь день согнувшись над землёй — голова будет свежей и холодной. Это просто техника безопасности, Урал.
Алексей слушал старейшину, открыв рот, и вдруг в его голове будто коротнуло высоковольтным разрядом. Перед глазами с абсолютной, фотографической чёткостью вспыхнуло изображение Фестского диска. Тот самый знаменитый рисунок профиля человека, который наштампован там почти в каждом секторе!
«Ирокез! — закричал внутренний голос Алексея. — Это же гребень, который историки упорно называли «пернатым шлемом филистимлян» или «короной из перьев»! Они спорили, военный ли — это головной убор или жреческий венец! А это, блин, просто причёска с глиной для защиты от солнца на полях!» К тому же такое изображение всегда было в паре и изображением поля в виде круга с точками.
Пазл в голове строителя со свистом и щелчком встал на своё место. Стало предельно понятно, почему этот «панк» встречается на диске регулярно, олицетворяя рабочие недели Великого Лета под палящим Соляром.
А память Урала тут же подкинула ещё одну важную деталь, и он на секунду нахмурился, вспоминая схему диска. — Погоди-ка, отец… — Урал прищурился, анализируя календарную спираль. — Если этот ваш волосяной радиатор нужен всегда, когда жарит солнце, то почему на диске в самом-самом начале летнего цикла есть два изображения, где человек нарисован абсолютно лысым? Первые три недели на стороне Кайласа — и там голая голова без всяких иголок. Как так? У них глина закончилась?
Старейшина понимающе улыбнулся и кивнул: — А ты сообразителен, гость мой. Всё верно, в первые три недели Лета ходить с «ежом» на голове нет никакой нужды. Вспомни, что происходит сразу после тектонического кувырка планеты. Солнце только-только вышло над горизонтом, повернувшись к нашей равнине. Огромные массы льда и снегов, накопившиеся за долгую полярную ночь, начинают бурно, лавинообразно таять. От этой колоссальной массы влаги в небо поднимается пар. На первые три-четыре недели над землёй встаёт густейшая, плотная и очень высокая облачность. Солнце в этот период видится лишь размытым белым пятном, оно совершенно не жарит. Воздух прохладный, влажный, идёт мягкое весеннее пробуждение природы. Зачем в это время городить радиаторы на голове? Вот в этот сырой и туманный период люди и ходят с чистыми, бритыми головами, давая коже отдохнуть. А вот как только туман рассеивается и Соляр встаёт в свой вечный зенит — тут уж извините, все дружно берут в руки глину и превращаются в твоих «панков». Иначе до осени не доживёшь.
Урал стоял посреди изумрудного поля и тихо матерился про себя от восторга. Величайшая загадка археологии, над которой сто лет бились лучшие умы планеты, расшифровалась простым законом термодинамики и правилами гигиены труда на древней Славянской равнине.
Они подошли ближе к опушке хвощового леса. Могучие, каменистые стволы исполинских деревьев уходили высоко в небо, раскидывая над головами сочную, перистую зелень. Сквозь неё лучи застывшего в зените Соляра пробивались мягким янтарным кружевом.
Здесь гул стоял такой, что вибрировала сама подошва сапог. Прямо на прочных стволах, под защитой нижних ветвей, крепились колоссальные полутораметровые конструкции.
— Ого! Смотрите, какие люльки висят! — Любознат (он же Урал) первым устремился вперёд, так и лучась своим фирменным любопытством. — Отец, а это что за архитектурные формы? Для птиц великовато, для людей — высоковато.
Одна из девчонок, прищурившись от яркого света, потянула Любозната за рукав: — Урал, осторожнее! Какие птицы? Ты посмотри, КТО туда залетает!
Будто в подтверждение её слов, прямо перед ними в воздухе с тяжелым, басовитым рокотом завис летучий полосатый «тигр» величиной с хорошего воробья. Пчела деловито прожужжала мимо замершей компании и тяжело опустилась на жесткую нижнюю платформу полутораметрового кокона.
Вот тут вперёд и вышел Алексей-Добромысл. Он замер, глядя на эту картину, и его глаза округлились. В его памяти мгновенно, до мельчайших трещинок, всплыл тот самый редкий оттиск с Фестского диска, который историки никак не могли внятно расшифровать.
— Ребята, это не просто люльки, — тихо, боясь спугнуть авиацию великанов, заговорил Алексей. — У меня в голове сейчас пазл со свистом сошёлся. Это же дикий улей и лесная пчела! Помните штамп с полосками и козырьком?
Любава, которая раньше часами разглядывала зарисовки диска в блокноте Алексея, удивленно ахнула: — Точно! Посмотрите на сам кокон — эти поперечные полосы, это же соты выстроены полосами, один в один как на рисунке! А сверху... смотрите, над каждым ульем приделан массивный полукруглый навес. На диске он выглядел как странный изогнутый капюшон над полосатым сектором!
— Логично! — подхватил Любознат, мгновенно оценив инженерную мысль. — Этот навес-козырёк создаёт постоянную тень для летка, одновременно являясь креплением к верке дерева. Солнце-то не двигается, жарит сверху в одну точку, а под таким зонтиком внутри улья всегда прохладно. Ай да предки, ай да конструкторы!
Алексей сделал шаг ближе к старейшине: — Уважаемый, так значит, знак улья на диске — это не просто пиктограмма? Это обозначение вашей лесной пасеки?
Старец добродушно улыбнулся, глядя на то, как пришельцы по очереди вскрывают устройство его мира: — Вы правы, дети. Ты зриш в самый корень священного диска. Дикие пчёлы собирают нектар в лесных угодьях, а мы лишь помогаем им, обустраивая эти борти под кронами, где прохладнее. И работа эта подчинена строгому, арифметическому ритму нашей планеты.
Старейшина обернулся к полям и продолжил: — Вы, должно быть, заметили, что знака улья нет на первых секторах летней спирали? В те первые недели, когда наши люди ходят с бритыми головами, а равнину укутывает густой туман от тающих снегов, пчёлы только приходят в себя. Природа даёт им время разогнаться и набрать силу.
— А появляется он только на восемнадцатой неделе! — торжествующе воскликнул Алексей, победно посмотрев на друзей. — Я помню координатную сетку! Восемнадцатый сектор — это экватор Лета!
— Именно, — кивнул старец. — Когда солнце выпивает туманы и травы выдают много цвета, мы выходим на первый сбор. Это мёд для сытости общины — лёгкий, светлый, чистая энергия на каждый день. Его мы берём много.
— Но ведь на диске есть и второй знак улья, ближе к финалу! — подала голос Радмила. — Кажется, на двадцать шестой неделе, прямо перед зоной кувырка?
— Твоя память тебя не подводит, девица, — уважительно отозвался старейшина. — Двадцать седьмая неделя — наш самый важный, священный рубеж. До того, как планета совершит свой переворот и уйдёт в долгую полярную ночь, мы забираем у лесных пчёл последний дар. Это лечебный мёд, собранный с самых стойких, поздних медоносов, впитавших больше всего света Соляра. Он тёмный, густой, напитан всеми благами. Этот золотой запас никто не смеет съесть просто так. Мы прячем его в подземные хранилища. Только этот «мёд жизни» спасает наш разум и согревает кровь в течение всех двухсот семидесяти дней кромешной тьмы и лютого холода, пока равнина находится во тьме. Без него нам не выжить.
Любознат восхищенно покрутил головой, переводя взгляд с гигантских пчёл на Ведуна: — Ну что, Лёха... то есть, Добромысл. Какая, говоришь, там следующая картинка на твоём диске? Давай колись, а то мне уже не терпится узнать, какую ещё полезную автоматику наши пращуры заложили в этот календарь!
От лесной пасеки под кронами исполинских хвощей они двинулись дальше к предгорьям, где воздух становился чище, а горизонт слегка приподнимался, открывая величественный вид.
— Ну, Добромысл, открывай свой электронный свиток, — Любознат (он же Урал) по-хозяйски похлопал Алексея по плечу. — Раз уж мы с пчелиными бортями и панк-причёсками разобрались, пора переходить к тяжёлой артиллерии. Что там за главный калибр на этом диске, который постоянно мелькает?
Радмила, шедшая чуть впереди, обернулась:
— Вот-вот! Мы же дошли до самого главного вопроса. Алексей, покажи символ, который присутствует практически в самом центре. Как именно обозначается эта ваша ось земли?
Алексей остановился, активировал планшет и вывел на экран крупный план центральной фигуры:
— Вот, смотрите. Треугольник с аккуратным шариком на самой вершине.
— Пирамидка с бусинкой? — прищурилась Радмила. — И что это?
— Это священная гора Кайлас, — тихо, с благоговением произнес Алексей. — В те далёкие времена, до тектонического сдвига, она и противоположный ей в южном полушарии остров Пасхи как раз и являлись физической осью Земли. Но посмотрите на сам символ: это не просто абстрактный конус. Гора Кайлас представляет собой идеальную трёхгранную пирамиду. На её южном склоне, если приглядеться, есть глубокая вертикальная расщелина. А шарик на вершине...
Старейшина, который внимательно слушал молодых людей, одобрительно кивнул его словам:
— Верно, — Память твоего мира тебя не подводит. А теперь посмотри на этот знак в центре спирали. Треугольник-Кайлас совмещён с округлым диском потому, что в наше время — во время Великого Лета — Соляр на протяжении всех двухсот семидесяти дней стоит в зените прямо над этой горой, никуда не заходя. Это солнце, застывшее над макушкой мира на целых полгода. А сама гора Кайлас зовётся пупом земли.
— Погоди, Лёха, — Урал, который внимательно вглядывался в чертеж на планшете, нахмурился, анализируя геометрию. — Ты хочешь сказать, что Кайлас — это был физический полюс?
— Не просто полюс, Урал, а точка выхода планетарной оси, — Алексей быстро пролистал несколько вкладок на планшете, открывая космологические расчеты. — Смотрите, какая тут заложена безупречная планетарная механика. Кайлас — это одна вершина оси. Если мы мысленно проведём образную виртуальную ось через гору Кайлас прямо сквозь этот центр, то на противоположной стороне планеты, в Южном полушарии, мы выйдем аккуратно в районе острова Пасхи!
Радмила заглянула Алексею через плечо, рассматривая оборотную сторону Фестского диска:
— Ой, а ведь на обратной стороне, ровно в тех же осевых секторах, вместо Кайласа отштампован совсем другой знак... Похож на круглую розетку или... ромашку!
— Именно, Рада, ромашка! — азартно подхватил Алексей. — Историки нашего времени мозг сломали, думая, что это за цветок на другой стороне диска. А эта ромашка символизирует древнего бога Маке-маке — главного творца в мифологии острова Пасхи. Изображения этого бога и его жрецов всегда венчали странные лучистые короны, на подобие как у американской статуи Свободы или как лепестки этой самой ромашки на диске. Это маркер антипода Кайласа. Две крайние точки одной незыблемой оси!
Старейшина слушал молодых людей, опершись на свой посох, и в его глазах прыгали добрые искорки.
— Вы правы, пришельцы, — неторопливо заговорил старец, обводя рукой бескрайний изумрудный горизонт. — Мир, в котором вы очутились, устроен по законам высшего порядка. Наша же планета идет по небесному пути величественно и стабильно, всегда повернутая к Соляру одной стороной. Суточный круг у нас короткий — всего шестнадцать часов отсчитывают внутренние ритмы живого. А неделя наша длится девять дней.
— Девять дней? — переспросила Любава. — Как в древних славянских сказках — «за тридевять земель», «неделя девятидневка»?
— Именно так, доченька, — кивнул старик. — Посмотрите на сторону «А» вашего маленького диска — на это Светлое полугодие. В ней ровно тридцать секторов. Каждый сектор — это одна наша девятидневная неделя. Тридцать недель по девять дней дают ровно двести семьдесят дней непрерывного, вечного лета! Двести семьдесят дней Соляр не заходит за горизонт, согревая Русскую равнину, давая нам возможность пахать, сеять и собирать богатые урожаи под его благодатными лучами.
— А потом? Что происходит на стороне «Б»? — тихо спросила Радмила.
— А сторона «Б» — это когда Соляр уходит на ту сторону Мидгард-Земли и наша равнина погружается в глубокий зимний сон. Мы уходим в дома из каменистого хвоща, греемся на печах и отдыхаем от трудов, пока планета обращена к холодной бездне. Но многие из нашего рода перелетают на ту сторону вслед за Саляром и ведут там иное хозяйство, которое и описано на обратной стороне, где в центре «ромашка». Чистый календарный цикл покоя и движения — пятьсот сорок дней.
Урал, мгновенно прикинул цифры в уме и тут же победно вскинул руку: — Постойте! Отец, тут не сходится! Если сложить двести семьдесят дней лета и двести семьдесят дней ночи, получается пятьсот сорок дней. Но астрономический солярный год по чистым часам должен длиться дольше — примерно пятьсот сорок семь с половиной, а то и под пятьсот сорок девять древних суток! Где еще почти десять дней болтаются? Календарь бы развалился за пару лет!
Старейшина хитро прищурился и указал длинным пальцем на самый край планшета, где на Фестском диске в точках перехода со спирали были нанесены странные перпендикулярные линии с четкими насечками — по пять дырочек-точек с каждой стороны.
— А ты глазастый, строитель, — глухо рассмеялся старец. — Вот они, твои потерянные дни. Смотри сюда. Наша Земля не может просто взять и мгновенно повернуться к солнцу другим боком — её бы разорвало центробежной силой. Когда Лето кончается и наступает пора уступать место Зиме, планета совершает великий разворот — тектонический кувырок по своей оси.
Алексей аж подпрыгнул на месте:
— Кувырок Джанибекова?! Планетарного масштаба?!
— Да, — спокойно подтвердил старец. — И эти пять точек на переходе — это пять стремительных, полных оборотов планеты во время смены полюсов. Для наблюдателя на земле в этот момент происходит нечто невообразимое: Соляр проходит над горизонтом пять раз, то взлетая, то падая в бездну, пока планета наконец не зафиксирует свою ось в новом положении. Один такой кувырок туда, на темную сторону — это пять дней динамического хаоса. И через полгода кувырок обратно к свету — еще пять дней. В сумме — ровно десять дней перехода!
— Пятьсот сорок дней стабильности плюс десять дней кувырков... — Урал лихорадочно считал на пальцах. — Получается ровно пятьсот пятьдесят дней по календарю диска! Лёха, слышишь? Разница с астрономическим идеалом в пятьсот сорок семь с половиной дней — всего каких-то два с небольшим дня на весь гигантский год! Это же ничтожная погрешность в полпроцента!
— Невероятно... — Любава покачала головой, переводя взгляд с лабиринта во дворе старца на изумрудные поля. — Но если Соляр неподвижно стоит в зените все двести семьдесят дней лета, как обычный человек поймет, что девять дней недели подошли к концу? Ведь нет ни рассветов, ни закатов, день и ночь не сменяют друг друга!
— Для этого у нас есть небесные часы, доченька, — старец поднял посох вверх, указывая на бледный, но четко видимый в янтарном небе диск Луны. — Соляр застыл, но Луна — движется. За весь наш солярный год она совершает восемнадцать с половиной оборотов вокруг Земли — строго по девять оборотов на каждое полугодие, плюс фаза кувырка. Но поскольку дней в вашем понимании нет, человеческая память легко может запутаться в восемнадцати одинаковых лунных циклах. Именно поэтому наши предки и строили эти огромные каменные лабиринты-спирали на земле, повторяющие схему Фестского диска. Раз в девять дней, как только Луна меняет свою фазу и координату относительно неподвижного солнца, Хранитель рода переставляет изумрудный маркер на один сектор вперед. И каждый житель знает: пошел новый отрезок времени, пора браться за новые дела. От лесной пасеки под кронами исполинских хвощей они двинулись дальше к предгорьям, где воздух становился чище, а горизонт слегка приподнимался, открывая величественный вид на бескрайние просторы Русской равнины.
— Ну, Добромысл, открывай свой электронный свиток, — Любознат (он же Урал) по-хозяйски похлопал Алексея по плечу. — Раз уж мы с пчелиными бортями и панк-причёсками разобрались, пора переходить к тяжёлой артиллерии. Что там за главный калибр на этом диске, который в самом центре нанесён?
Радмила, шедшая чуть впереди, обернулась:
— Вот-вот! Алексей, покажи символ, с которого всё начинается. Как именно обозначается эта ваша ось земли?
Алексей-Добромысл остановился, активировал планшет и вывел на экран крупный план центрального сектора:
— Вот, смотрите. Треугольник с аккуратным шариком на самой вершине.
— Пирамидка с бусинкой? — прищурилась Радмила. — И что это?
— Это священная гора Кайлас, — тихо, с благоговением произнес Алексей. — В те далёкие времена, до тектонического сдвига осей, она и противоположный ей в южном полушарии остров Пасхи как раз и являлись физической осью Земли. Но посмотрите на сам символ: это не просто абстрактный конус. Гора Кайлас представляет собой идеальную трёхгранную пирамиду. На её южном склоне есть глубокая вертикальная расщелина, которую пересекает горизонтальная терраса — получается гигантский крест.
Старейшина, который внимательно слушал молодых людей, опершись на посох, одобрительно кивнул: — Верно мыслишь, Добромысл. Память твоего мира тебя не подводит. А теперь посмотри на этот знак в центре спирали. Видишь, треугольник-Кайлас совмещён с округлым диском? Это не просто вершина. В наше время — во время Великого Лета — Соляр на протяжении всех двухсот семидесяти дней стоит в зените прямо над этой горой, никуда не заходя. Это зенитное солнце, застывшее над макушкой мира на целых полгода, полгода нашего времени.
— Погоди, Лёха, — Урал, который внимательно вглядывался в чертеж на планшете, нахмурился, анализируя геометрию. — Ты хочешь сказать, что Кайлас — это был физический полюс?
— Не просто полюс, Урал, а точка выхода планетарной оси, — Алексей быстро пролистал несколько вкладок на планшете. — Смотрите, какая тут заложена безупречная планетарная механика. Кайлас — это одна вершина оси. Если мы мысленно проведём образную виртуальную ось через гору Кайлас прямо сквозь центр планеты, то на противоположной стороне Земли, в Южном полушарии, мы выйдем аккуратно в районе острова Пасхи!
Радмила заглянула Алексею через плечо, рассматривая оборотную сторону Фестского диска:
— Ой, а ведь на обратной стороне, ровно в тех же осевых секторах, вместо Кайласа отштампован совсем другой знак... Похож на круглую розетку или... ромашку!
— Именно, Рада, ромашка на другой стороне диска! — азартно подхватил Алексей. — Историки нашего времени мозг сломали, думая, что это за цветок. А эта ромашка символизирует древнего бога Маке-маке — главного творца в мифологии острова Пасхи. Изображения этого бога и его жрецов всегда венчали странные лучистые короны, точь-в-точь как у американской статуи Свободы или как лепестки этой самой ромашки на диске. Это маркер антипода Кайласа. Две крайние точки одной незыблемой оси!
Старейшина добродушно улыбнулся, слушая рассуждения парней: — Вы правы, пришельцы. Мир, в котором вы очутились, устроен по законам высшего инженерного порядка. Это сейчас ваша Земля крутится как безумное веретено, подставляя солнцу то один бок, то другой за двадцать четыре часа. Наша же планета идет по небесному пути величественно и стабильно, всегда повернутая к Соляру одной стороной. Суточный круг у нас короткий — всего шестнадцать часов отсчитывают внутренние ритмы живого. А неделя наша длится девять дней. Посмотрите на сторону «А» вашего маленького диска — на это Светлое полугодие. В ней ровно тридцать секторов. Каждый сектор — это одна наша девятидневная неделя. Тридцать недель по девять дней дают ровно двести семьдесят дней непрерывного, вечного лета!
— А потом? Что происходит на стороне «Б»? — тихо спросила Радмила.
— А сторона «Б» — это Тёмное полугодие, еще тридцать секторов и еще двести Ряд дней полярной ночи. Чистый календарный цикл покоя и движения — пятьсот сорок дней стабильности.
Урал, как профессиональный строитель, мгновенно прикинул цифры в уме и нахмурился: — Постойте! Отец, тут не сходится! Если сложить двести семьдесят дней лета и двести семьдесят дней ночи, получается пятьсот сорок дней. Но астрономический солярный год по чистым часам должен длиться дольше — примерно пятьсот сорок семь с половиной, а то и под пятьсот сорок девять древних суток! Где еще почти десять дней болтаются?
Старейшина хитро прищурился и указал длинным пальцем на самый край планшета, где на Фестском диске в точках перехода со спирали были нанесены странные перпендикулярные линии с четкими насечками — по пять дырочек-точек с каждой стороны.
— Вот они, твои потерянные дни. Когда Лето кончается и наступает пора уступать место Зиме, планета совершает великий разворот — тектонический кувырок по своей оси. У вас в мире этот физический эффект называют кувыроком Джанибекова. И эти пять точек на переходе — это пять стремительных, полных оборотов планеты во время смены полюсов. Для наблюдателя на земле в этот момент Соляр бешено мелькает над горизонтом пять раз подряд, пока планета наконец не зафиксирует свою ось в новом положении. Один такой кувырок туда, на темную сторону — это пять дней динамического хаоса. И через полгода кувырок обратно к свету — еще пять дней. В сумме — ровно десять дней перехода! Пятьсот сорок дней стабильности плюс десять дней кувырков — получается ровно пятьсот пятьдесят дней по инженерному календарю диска!
— Лёха, слышишь? — Урал лихорадочно застучал пальцем по экрану планшета, брыкаясь инженерным азартом. — Разница с астрономическим идеалом в пятьсот сорок gent с половиной дней — всего каких-то два дня на весь гигантский год! Это же ничтожная погрешность в полпроцента! Но Хьюстон, у нас другая проблема. Луна-то в космосе — это тяжелейший гироскоп, небесный маховик. Ей на наши кувырки плевать, скорость её вращения не менялась тысячи лет. Как стабильная Луна считает наши месяцы?
Алексей Добромысл замер, глядя на цифры, и вдруг его лицо озарила догадка. Он начал быстро набивать формулы в расчётное поле планшета: — Урал, стоп! Мы же считали лунный оборот по современным 24-часовым суткам! А теперь переведи космическую константу Луны на местный стандарт. Смотрите: полный оборот Луны вокруг Земли относительно звёзд всегда составлял и составляет двадцать семь целых и три десятых современных суток. Умножаем двадцать семь и три на двадцать четыре часа — получаем шестьсот пятьдесят пять целых и две десятых часа на один виток. А теперь делим это на здешние шестнадцать часов в сутках! Сколько получается?
Урал округлил глаза, глядя на экран:
— Получается ровно сорок целых и девяносто пять сотых суток... То есть сорок один древний день на один оборот Луны!
— Именно! — победно вскрикнул Алексей. — А теперь делим этот сорок один день на местную девятидневную неделю. Получаем, что один лунный месяц длился ровно четыре целых и пятьдесят пять сотых недели!
Радмила захлопала в ладоши:
— И что это даёт?
— А то, что теперь мы берём всю рабочую спираль Фестского диска — тридцать недель Лета плюс тридцать недель Зимы, всего шестьдесят недель стабильности! Делим шестьдесят недель на четыре целых и пятьдесят пять сотых недели лунного витка и получаем... ровно тринадцать целых и восемнадцать сотых! Мы с ювелирной, прецизионной точностью выходим на тринадцать месяцев в солярном году! За один оборот Земли вокруг Солнца Луна делала ровно тринадцать витков!
— Невероятно... — Любава покачала головой, переводя взгляд со светящегося экрана на старейшину. — Значит, в народной памяти все эти славянские названия — студень, травень, изок — это и были те самые тринадцать месяцев солярного года?
— Да, доченька, — тепло улыбнулся старец. — Это была прикладная инструкция для жизни на равнине. Каждые сорок один день Луна отсчитывала новый шаг, а природа меняла свой лик под неподвижным Соляром. Летом, когда жизнь била ключом, мы делили время на мелкие месяцы — Травень, Цветень, Изок, Червень, Серпень... А долгой полярной ночью, когда равнина спала, время для нас растягивалось, и мы объединяли её в длинные зимние блоки — Студень, Просинец да Сечень.
Урал с благоговением выдохнул, глядя на каменный лабиринт на подворье старца: — Так значит, Стоунхендж, все эти гигантские каменные спирали на нашем Севере... это были просто стационарные, увеличенные аналоги Фестского диска? Их строили Волоты на старом экваторе, чтобы перемещением маркеров по каменным секторам синхронизировать время и аграрные циклы для всей планеты сразу!
Старейшина поднял свой массивный посох, указывая вперед, туда, где за предгорьями открывался новый, неизведанный горизонт:
— Ну что, пробудившиеся, раз уж вы теперь сами расшифровали инженерный чертеж нашей планеты — идемте дальше. Земля зовет, а Соляр лени не прощает.
Глава 6. Тайна Кавказа
Утро шестого дня началось так, как должно начинаться идеальное летнее утро. После плотного, пахнущего свежим хлебом и парным молоком завтрака, вся наша гвардия попаданцев лениво выбралась на крыльцо.
Погода стояла — сказка. Солнце ласково пригревало, не обжигая, на чистейшем ультрамариновом небе лениво покачивались редкие, пушистые, ослепительно белые облака. Воздух был другим — плотным, сладким, им хотелось дышать полной грудью.
Девчонки — Любава и Радмила — переглянулись, заговорщически улыбаясь. Любава потянулась, зажмурившись от яркого света, и озвучила общую мысль: — Мальчики, ну а что мы всё дела да дела? Расчеты эти ваши, гироскопы, катушки... Голова уже кругом! Давайте съездим на море, искупаемся? А то лето идет, а мы воды еще толком не видели!
Лёха и Урал удивленно переглянулись. Лёха почесал затылок, хмыкнул и посмотрел на Урала: — А что, мысль здравая. Только куда? Какое тут море ближе всего и где искупаться можно без экстрима?
Урал, не задумываясь, выдал первое, что пришло ему в голову из географии его прошлой жизни: — Да куда-куда... В Туапсе ближе всего! Поехали в Туапсе, там и пляжи были галечные отличные, и места красивые. Запрыгиваем в виману — и ломанулись!
Принято! Такая последовательность заходов и визуальных планов гораздо сильнее держит интригу и логически выстроена безупречно. Сначала — пугающая стена на горизонте, затем — приближение к ровному сегменту Лагонаки, и только потом — разворот и осознание всей картины с поваленным стволом и рваным выломом у побережья.
Давай перепишем этот пролёт на вимане именно в такой кинематографичной последовательности:
Сказано — сделано. Шумная компания погрузилась в дискообразный аппарат. Двигатели тихо запели на ультразвуковой частоте, и вимана, мягко оторвавшись от земли, ушла в крутой набор высоты, держа курс на юг.
Погода стояла изумительная, видимость в плотном, чистом воздухе была феноменальной. Но то, что открылось им по курсу, заставило Лёху судорожно вцепиться в штурвал.
Они только-только пролетали над территорией будущего Краснодара, когда на горизонте показалось оно. Это не было похоже на облака или обычные горные хребты. Прямо перед ними, занимая пол-неба, вздымалась исполинская стена. Она уходила вверх на добрых сто километров, буквально пробивая стратосферу и растворяясь в космической черноте. С высоты полёта было отчетливо видно, как этот циклопический барьер уходит далеко влево, в сторону Каспийского моря, и обрывается прямо у них перед носом, в районе будущей Адыгеи.
— Лёха, тормози маневренные... — тихо выдохнул Урал, прилипнув к лобовому стеклу. — Что это за стена? Кавказский хребет же не такой высокий в нашем времени!
Алексей сбросил скорость, переводя виману в режим плавного подлёта к точке обрыва стены — туда, где находились верховья Лагонаки. И вот тут, подлетая ближе к плато, они начали различать детали, от которых по коже побежали мурашки.
Прямо перед ними открылась идеально гладкая, ровная полукруглая площадка — гигантский горизонтальный вырез в теле этой стокилометровой преграды, словно кто-то аккуратно вынул из неё идеальную дольку арбуза. Этот плоский полукруг уходил вглубь материка, образуя ровное, как стол, плато.
Лёха заложил вираж, разворачивая виману влево, чтобы заглянуть за этот срез, и у ребят перехватило дыхание.
За границей идеального полукруглого плато Лагонаки лежал сам поваленный ствол. Чудовищное, корявое, но сохранившее общие округлые очертания тело кремниевого гиганта диаметром под сто километров растянулось по планете на восток, уходя в сторону Каспия.
А справа от ровного горизонтального среза Лагонаки, по прямой линии к побережью Сочи и Туапсе, тянулся совершенно другой рельеф. Там не было никакой гладкой плоскости. Там вздымался корявый, жуткий, вырванный с мясом и корнями торец этого бревна.
Ребята завороженно рассматривали эту невероятную физику древней катастрофы. Всё встало на свои места:
• Ровный сегмент: Примерно на треть диаметра ствола в районе Лагонаки шел идеальный горизонтальный надпил Волотов. Он уходил вниз под углом, задавая направление падения. Напоминал дольку арбуза.
• Корявый вылом: Но когда подпиленный гигант потерял устойчивость и под собственным весом в миллиарды тонн рухнул в сторону Каспийского моря. Падая, дерево всей своей массой выдрало оставшиеся две трети своего комля из земли.
Этот колоссальный вылом и создал весь будущий хаотичный рельеф Сочи и Туапсе — с его глубокими впадинами, ставшими руслами рек, острыми пиками вздыбленного грунта и горами Индюк — Семашхо — Два Брата .
— Они его просто повалили... — прошептал Лёха, удерживая виману в режиме зависания над стыком идеального среза и рваного вылома. — Сделали направленный клиновидный подпил в Лагонаки, и эта стокилометровая махина сама выломала свои корни у Туапсе при падении.
Когда первый шок от увиденного прошёл, у гвардии попаданцев наконец-то включилась инженерная логика. Они зависли на вимане прямо над колоссальным стыком идеального полукруглого плато и хаотичного, вздыбленного залома у Туапсе.
— Но почему именно под таким углом к экватору? — спросил подошедший сзади Урал, разглядывая проекцию. — До самого экватора отсюда ведь еще пилить и пилить на юг. И лежит ствол не параллельно и не перпендикулярно ему, а как-то наперекосяк... Градусов под сорок пять.
— В этом-то и весь цимус! — Лёха азартно щелкнул пальцами. — Смотри: если бы они положили его перпендикулярно экватору, он бы просто тормозил планету. А так — это же чистая турбинная лопасть! Эфирный ветер дует вдоль экватора, натыкается на этот гигантский скошенный барьер высотой в сто километров, и скользит по нему. Возникает вектор силы, направленный вбок. Этот ствол, как шаг резьбы на гигантском болте, буквально задает направление и стабилизирует вращение всей Земли! Они так настраивали суточный цикл планеты после Сдвига. Положили идеальный балансир.
Лёха вывел на экран архивы из их будущего, показывая спутниковую карту Кавказа:
— А теперь посмотри, что от этой лопасти осталось через тысячи лет эрозии. Вот, глянь на наши фото — это скала Киселёва в Туапсе. Годовые кольца в боковом разрезе! Море за века размоет ломаный хаос у берега, обнажив вертикальные базальтовые ребра залома.
— Официальные учебники геоморфологии врут нам, что эти ровные полосы — «морской флиш», осадочные слои, которые тектоника каким-то чудом повернула вертикально и поставила под прямым углом к воде. Но посмотри внимательнее на структуру! Это же идеальное, ритмичное чередование двух совершенно разных слоев.
Лёха приблизил изображение на экране, указывая пальцем на контрастные полосы.
— Видишь? Ровная, идеальная параллельная полоса твердого скального грунта, а сразу за ней — мягкая, более темная прослойка. Это не случайное наслоение грязи. Твердая полоса — это несущие силовые волокна кремниевого дерева. Они держали всю конструкцию. А мягкая прослойка между ними — это бывшие капиллярные питательные каналы! По ним поднималась влага и соки от корней к кроне.
— Точно... — Урал завороженно вгляделся в снимок. — Органические соли и влага в этих капиллярах со временем превратились в податливые осадочные породы. И теперь в нашем двадцать первом веке эти каналы осыпаются первыми, образуя плодородные ниши, где прямо на вертикальной стене умудряются расти кустарники и сосны. А прочные кремниевые ребра остаются стоять!
— Вот именно! Природа сама подсказывает нам ответ, — Лёха победно улыбнулся. — Вся прибрежная зона Туапсе — это обнажившийся, разорванный торец комля. Море вымыло мягкие питательные слои, оставив нам эту гигантскую «гребенку» из вековых кремниевых ребер. А Каратянский хребет, горы Индюк и Семиглавая — это просто более крупные, засыпанные землей фрагменты этого великого разрушения.
— А там, где лежал ствол древа, волокна идут под наклоном или горизонтально:
— А теперь давайте посмотрим на всё наше дерево, точнее, то, что осталось от него после тысяч лет эрозии, — Лёха прищурился и решительно взмахнул рукой над сенсорной панелью.
Голографический проектор тихо пискнул, и вместо локальных срезов скал в воздухе развернулся колоссальный, детализированный снимок из космоса. На нём, зажатый между двумя морями, рельефно проступал весь Кавказский регион.
— Посмотрите вот сюда, — Лёха приблизил центральный сектор трёхмерной карты, где среди заснеженных пиков выделялась огромная двухвершинная гора. — Видите это явное утолщение ствола в районе современного Эльбруса? Ствол здесь не просто расширяется, на нём виден колоссальный наплыв кремниевой плоти, от которого в стороны когда-то отходили мощнейшие боковые ветви.
Радмила удивлённо округлила глаза и, подавшись вперёд, указала пальчиком на голограмму: — Выходит... Эльбрус — это просто сучок на этом огромном стволе дерева?
— Именно, — усмехнулся Лёха. — Гигантский, окаменевший сучок, который в будущем частично осыпется от тектонических сдвигов, превратив в самую высокую гору Европы. А сейчас это просто мощный боковой отросток нашего поверженного гиганта.
Урал весело прищурился, посмотрел на девчонок, а потом на притихшего Лёху, и хлопнул друга по плечу: — Да, девчата, это просто сучок и на нём можно попрыгать! Лёха, чего стоим? Полетели туда, поглядим на него вживую!
— Погоди-погоди, какое «полетели»?! — тут же в один голос взбунтовалась девчонки.
Любава уперла руки в бока и прищурилась на Урала: — А как же море? Мы вообще-то купаться летели, а не по окаменевшим сучкам прыгать! Вы, как хотите, а у нас по плану пляж и водные процедуры.
Радмила согласно закивала, заговорщически улыбаясь: — Да-да! Мы уже и купальники- невидимки приготовили. Так что сначала море, а ваши геологические раскопки подождут!
Лёха рассмеялся, поднимая руки вверх в знак капитуляции: — Ладно-ладно, бунт на корабле отменяется! Море так море.
Он плавно перевёл виману в режим снижения. Аппарат бесшумно заскользил вниз вдоль стокилометровой, покрытой исполинскими каменными рёбрами стены, туда, где у самого подножия древнего кремниевого пня ласково плескались тёплые волны допотопного Чёрного моря.
Шум прибоя у подножия стокилометровой стены манил прохладой. Алексей аккуратно посадил виману на ровную, покрытую мягким изумрудным ковром площадку у самого обрыва, где древний гигантский скол уходил прямо в набегающие волны.
Допотопный пляж встретил их первозданной чистотой. Никаких тебе шезлонгов, кричащих торговцев пахлавой и пластиковых бутылок — только идеально чистый, крупный золотистый песок и лазурная гладь воды, уходящая к горизонту.
Долго не думая, вся честная компания сбросила с себя одежду и с разбегу, с весёлыми криками, плюхнулась в набегающие волны.
Но стоило первым брызгам попасть на лицо, как Лёха резко затормозил, по пояс в воде. — Погодите-ка... — он удивленно заморгал, слизывая каплю с верхней губы. — Что за дела?
Девчонки тоже замерли. Радмила смешно сморщила носик и осторожно лизнула свое мокрое плечо. — Она... она не солёная! Вообще!
Урал недоверчиво макнул палец в воду, лизнул его и уставился на Лёху: — Реально. Чистейшая пресная вода. Как из лесного родника, только теплая!
Лёха смело зачерпнул ладонями воду и сделал несколько глубоких, жадных глотков. — Обалдеть! Настоящая озерная вода. Ни грамма соли, никакой горечи. Пить можно прямо так!
Любава, звонко рассмеявшись, подплыла к нему ближе. Её мокрые волосы разметались по плечам, а в глазах плясали озорные огоньки. Она сложила свои миниатюрные ладошки лодочкой, бережно зачерпнула прозрачную, как хрусталь, воду и поднесла к его губам.
— На-ка, испей ещё, — ласково пропела она, свободной рукой нежно поглаживая Лёху по мокрой голове. — Пей, мой коник вороной! С моих рук изопьёшь — вовек меня не забудешь, писаным красавцем станешь... Хотя куда уж краше, и так вон какой орёл!
Лёха послушно выпил пресную воду прямо из её ладоней, чувствуя тепло её пальцев, и шутливо фыркнул, как довольный конь, уткнувшись носом ей в плечо, отчего Любава с визгом повалилась назад, в ласковую пресную воду.
Навеселившись вдоволь и наплававшись в воде, которая совершенно не разъедала глаза, ребята выбрались на теплый песок. Лёха развалился на спине, подставив тело ласковому солнцу, и задумчиво уставился в небо.
— Знаешь, Урал, а ведь всё сходится, — заговорил он, закинув руки за голову. — В наше время, в двадцать первом веке, ученые-океанографы давно уже сломали немало копий вокруг Чёрного моря. Они ведь официально доказали, что когда-то это было гигантское пресноводное озеро!
— Да ладно? — лениво отозвался Урал, растянувшись рядом.
— Абсолютно точно. Когда бурили шельф и изучали донные отложения, учёные наткнулись на поразительный факт: глубоко под илом лежат колоссальные залежи органики. И самое интересное — все эти ракушки, окаменелости и скелеты рыб принадлежат исключительно пресноводным и озерным моллюскам, речной рыбе и водорослям. Никаких следов исконно океанской, соленой фауны на древних глубинных горизонтах просто нет! Это было колоссальное, замкнутое пресное озеро. По сути — гигантский резервуар с чистейшей водой.
Лёха приподнялся на локтях и посмотрел на шумящие у их ног волны: — И мы сейчас купаемся именно в этом озере. Чистом, пресном, живом...
Урал прищурился, глядя на бесконечную водную гладь: — Красиво, конечно. Но если сейчас оно пресное, то как оно в нашем будущем умудрилось стать настолько соленым, что в нём даже на глубине кроме сероводорода и бактерий толком ничего не живет? Что тут произошло?
— Хорош болтать! — задорно прокричала Любава, хватая Леху за руку. — Я уже начинаю дымить под солнышком, вернее, под соляром! Погнали в воду! Нужно остыть, а то я совсем обуглюсь!
Урал тут же поддержал девчоночий бунт и с разбегу нырнул «рыбкой», подняв целую волну.
На пару минут у подножия древнего кремниевого пня завязалось настоящее водно-брызгательное побоище. Девчонки визжали, мужики отбивались как могли, а чистейшая вода смывала с них остатки дорожной пыли и накопившегося напряжения.
Наконец, знатно освежившись, все четверо выбрались на нагретый солнцем золотистый песок. Радмила блаженно растянулась во весь рост, довольно прикрыв глаза. — Вот теперь хорошо, теперь я точно не обуглюсь, — промурлыкала она.
Лёха сел, обхватив руками колени и стряхивая капли с волос. Он снова завороженно уставился на бескрайнюю водную гладь. Мысли о геологии и разгадках тайн будущего никак не хотели отпускать его светлую голову.
Урал лениво пересыпал песок из ладони в ладонь, но в его глазах загорелся тот самый знакомый, дотошный блеск исследователя. — Слушай, Лёх, ну не томи, — Урал приподнялся на локте. — Если сейчас это пресноводный рай, то как в него попали миллионы тонн соли? Что должно было произойти, чтобы этот гигантский питьевой резервуар превратился в солёный отстойник, да ещё и забитый сероводородом на глубине?
Лёха весело фыркнул и покачал головой, дружески пихнув Урала в плечо: — Ну и неугомонный же ты у нас Любознат! Всё бы тебе докопаться до шестерёнок мироздания. Дай хоть девчонками на солнышке полюбоваться!
Девчонки согласно закивали, а Радмила запустила в Лёху горстью сухого песка, заставив его рассмеяться и закрыться рукой.
— Ладно, ладно, сдаюсь, — Лёха посерьёзнел, его взгляд уплыл куда-то за горизонт пресноводной глади. — На самом деле всё просто и одновременно жутко. Это случилось во времена того самого Великого потопа, когда Волоты включили контроль над планетарной системой и когда их цивилизацию целенаправленно зачищали.
Лёха сел на песке по-турецки и начал чертить пальцем схему прямо на мокром берегу: — Смотрите. Из-за резкого изменения наклона оси и смещения полюсов — того самого Сдвига — вращение планеты затормозилось. Представь себе ведро с водой, которое резко остановили на бегу. Вода по инерции полетела дальше. Этот колоссальный инерционный гидроудар погнал гигантские цунами высотой в километры по всем материкам. Плюс началось лавинообразное таяние полярных ледников от трения слоев атмосферы и литосферных плит. Уровень Мирового океана поднялся на катастрофическую высоту.
Он провёл глубокую линию на песке, соединяя воображаемый океан с их пресным озером: — Океанская солёная вода попёрла со стороны Атлантики в Средиземное море. А наше пресное озеро было отделено от него лишь узким скалистым перешейком — там, где сейчас находится Босфорский пролив. И вот в пик Потопа эту естественную плотину просто прорвало к чертям собачьим!
Лёха сделал резкий жест рукой, разрушая песчаный перешеек на своей схеме: — Солёная океанская вода хлынула исполинским, ревущим водопадом через Босфор. Этот адский поток нёсся неделями, вымывая каньоны и затапливая колоссальные площади. Тяжёлая, плотная солёная вода зашла снизу, как клин, и начала заполнять чашу озера, поднимая уровень воды на сотни метров.
Он грустно посмотрел на резвящихся у берега пресноводных рыбёшек: — Вся эта уникальная озерная пресноводная флора и фауна — триллионы моллюсков, водорослей, рыбы — погибла мгновенно от шокового засоления. Они просто опустились на дно мертвым многометровым ковром. А поскольку пресная вода легче, она осталась тонким слоем сверху, заперев мёртвую органику внизу, без доступа кислорода. Так и началось это бесконечное гниение без воздуха, которое превратило глубины Чёрного моря в безжизненную сероводородную пустыню нашего двадцать первого века.
Любава тихо вздохнула, прижавшись плечом к Лёхе: — Получается, мы сейчас купаемся в пресном чуде, которому суждено погибнуть в грандиозной катастрофе?
— Получается, так, — тихо ответил Лёха, обнимая её за плечи. — Но прямо сейчас оно живое. И мы здесь. Так что цените момент, пока Босфор ещё цел!
Глава 7. Глаз Сахары
Утро на борту виманы началось с запаха свежезаваренного травяного чая и тихого гудения приборной панели. За прозрачным куполом рубки расстилалась бескрайняя, утренняя Русская равнина образца девятого тысячелетия до нашей эры — чистая, умытая росой, дышащая первозданной свежестью.
Алексей, уже успевший изучить показатели приборов, стоял у центрального проектора. Урал, шумно прихлебывая чай из своей любимой огромной кружки, лениво потянулся: — Ну что, командир? Вчера у нас был день водных процедур, море повидали. Куда сегодня лыжи вострим? Каков план на смену?
Алексей улыбнулся и коснулся сенсорного экрана. Над проектором развернулась огромная голографическая сфера Земли, но не той цветущей планеты, которую они видели за бортом, а сухой и безжизненной — из их родного двадцать первого века. Проектор сфокусировался на Африканском континенте.
— Раз уж на море мы побывали, предлагаю сегодня заглянуть в глаза пустыне, — Алексей увеличил масштаб, и в центре рубки зависла гигантская концентрическая структура, напоминающая колоссальный окаменевший вихрь посреди выжженных песков Мавритании. — Точнее, в то, что от неё осталось в наше время. Это структура Ришат, или Глаз Сахары. В XXI веке — это безжизненная соляная плешь диаметром в пятьдесят километров, окруженная барханами. Но сейчас, в допотопную эпоху, когда экватор проходит через Африку, а планетарный Соляр на Кайласе работает на полную мощность, там должно быть нечто совершенно иное. Очень хочется посмотреть, как это место выглядело до того, как случился Великий Сдвиг и последующие ядерные войны богов.
— О, целое море песка, которое ещё не стало песком! — одобрительно хмыкнул Урал. — Одобряю. Люблю масштабные объекты. Погнали, глянем, что за чудо-инженерия у них там крутилась.
Любава согласно кивнула, разглядывая трёхмерную модель: — Действительно, если это была одна из главных загадок, там должно быть потрясающе красиво.
Все зашумели, обсуждая предстоящий перелет, и только Радмила стояла чуть в стороне. Она смотрела на мерцающую голограмму Ришата, и в её глазах отражался холодный синий свет проектора. Девушка зябко повела плечами и обхватила себя руками за локти. Её внутреннее чутьё — то самое древнее, обостренное женское знание, которое не раз спасало их в прошлых переходах — сейчас буквально кричало об опасности. Какая-то липкая, неприятная тревога шевельнулась в груди, будто там, за тысячи километров в цветущей Африке, их ждало что-то чужое, холодное и крайне недружелюбное. Озвучивать свои страхи вслух Радмила не решилась — слишком уж научно и обоснованно выглядел план Алексея, да и причин для паники вроде бы не было.
Урал, несмотря на свою внешнюю простоватость и армейский юмор, обладал поразительной эмпатией, особенно когда дело касалось Радмилы. Он тут же заметил, как изменилось её лицо, как погасла её обычная мягкая улыбка.
Отставив кружку, Урал тихо подошел к ней со спины, мягко положил свои широкие, тяжелые ладони ей на плечи и слегка сжал их, делясь своим спокойным, непробиваемым теплом. — Эй, Рада... Ты чего приуныла? — негромко, без тени обычной подначки спросил он, заглядывая ей в лицо через плечо. — На тебе лица нет. Случилось чего? Приснилось плохое?
Радмила вздрогнула от его прикосновения, но тут же расслабилась, прислонившись спиной к его крепкой груди. Она выдавила слабую улыбку: — Да так, Уралушка... Мысли всякие. Просто мысли. Сама не знаю, почему-то как на эту Сахару смотрю, аж мороз по коже. Кажется, будто там нас никто не ждет с караваем.
— Ну и пусть не ждут, — Урал развернул её к себе и крепко, надежно обнял, утыкаясь подбородком в её макушку. — У нас, если что, свой «каравай» на борту имеется, калибром побольше их местных игрушек. Не дрейфь, прорвемся. Я рядом.
Он чмокнул её в висок, и Радмила, зажмурившись, покрепче прижалась к нему. Тревога не ушла совсем, но отступила вглубь, уступив место надежному чувству безопасности, которое всегда исходило от этого сильного и простого человека.
— Так, экипаж, закончили обнимашки-целовашки, по местам! — весело скомандовал Алексей, делая вид, что не замечает романтической сцены, хотя сам довольно улыбался. — Направление у нас — на юго-запад, точнее, сначала берём курс строго на запад, а над Европой уже довернём к Африке.
Алексей заложил координаты в навигатор виманы и, подмигнув друзьям, с выражением продекламировал:
— Как там пелось? «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, остров невезения в океане есть... Там живут несчастные люди-дикари, на лицо ужасные, добрые внутри!» Вот и полетели, проверим, какие они там внутри и насколько несчастные. Полетели!
Виману мягко качнуло. Внешний купол на секунду полыхнул фиолетовым свечением, ловя восходящую волну планетарного эфирного поля, и корабль, бесшумно сорвавшись с места, устремился ввысь.
Выйдя на крейсерскую высоту, вимана бесшумно скользила над бескрайними просторами. Герои прильнули к панорамным окнам. Под ними проносилась Русская равнина. Пейзаж внизу менялся неохотно: куда ни бросишь взгляд, тянулись густые хвощовые леса, перемежающиеся аккуратными, ухоженными полями. На этих полях, словно муравьи, трудились обычные люди — точно такие же, у которых они только что гостили в Кисловском. Всё выглядело мирно и гармонично.
Они пролетели над землями, где в их времени будут стоять Москва, тарритории Белоруссии Польши, Словакии. Никаких городов и задымленных мегаполисов — только чистая, дышащая планета под защитой работающего на полную мощность Соляра. Затем ландшафт стал более холмистым: под корпусом виманы промелькнули будущие Венгрия и Хорватия.
Вскоре впереди заблестела узкая, вытянутая полоса воды — Адриатическое море. Вимана пересекала его, и тут Урал первым заметил невероятное зрелище по правую сторону от курса.
— Алексей, притормози-ка... — ошарашенно протянул Урал, прислонившись лбом к стеклу панорамного обзора. — Парни, девчата, гляньте туда. Это же опять оно!
С правой стороны, перпендикулярно вытянутой Адриатике, лежало колоссальное, не поддающееся человеческому воображению зрелище. Это было ещё одно гигантское кремниевое ДРЕВО — безмолвный каменный великан рухнувшей ДРЕВней эпохи. По своим циклопическим размерам оно было точно таким же, как-то невероятное дерево-гора, которое они видели на Кавказе. Но если кавказский гигант рухнул и вытянулся ровной линией, то этот альпийский исполин падал иначе.
Он лежал огромной, причудливой дугой. Видимо, во время падения колоссальный ствол не выдержал собственной запредельной тяжести и в нескольких местах лопнул с оглушительным, планетарным треском. В местах этих гигантских разломов кремниевые пласты разошлись, образовав глубокие ущелья, а обломанные острые сучья размером с хорошие современные горы торчали во все стороны, упрямо целясь в синее небо.
Ствол этого невероятного исполина лежал как раз на границе современной северной Италии и Швейцарии, уходя своими окаменевшими ветвями дальше — на территории будущих Австрии, Германии и Франции. Его корень находился у самого побережья Средиземного моря.
Любава подошла ближе к Алексею, завороженно разглядывая открывшуюся панораму сквозь оптическое увеличение навигационного экрана.
— Посмотрите, — тихо, почти благоговейно сказала она, указывая на основание колосса. — Ствол у него, похоже, даже толще, чем у того дерева, которое мы видели вчера на плато Лагонаки, и гораздо более корявый. Кавказское было стройным гигантом, а это — настоящий лесной патриарх, узловатый и древний.
— Да уж, — пробасил Урал, почесав затылок. — Представляю, какой тут стоял грохот, когда эта махина рушилась. Тут не то что уши заложит — тут материк содрогнулся.
Герои провожали взглядом величественный памятник древней истории, понимая, что будущие Альпы — это не просто складки земной коры, а поверженный исполин.
Оставив позади поваленного альпийского великана, вимана стремительно пошла на юго-запад. Под корпусом замелькали зеленые просторы Италии и Сардинии, переходящие в лазурное зеркало Средиземного моря.
По мере того как корабль пересекал условную линию нулевого меридиана, на борту начало происходить то, чего путешественники до сих пор в этом времени не замечали. Небо над ними стало плавно менять свой цвет с ярко-голубого на глубокий янтарно-пурпурный. Огромный сияющий диск Соляра, который на Русской равнине они привыкли видеть высоко в небе — под углом чуть более шестидесяти градусов к горизонту, — теперь неумолимо опускался всё ниже и ниже.
Когда вимана окончательно пересекла меридиан и пошла над севером Африканского континента, Соляр практически скрылся за краем земли. Над горизонтом остался лишь его самый краешек — тонкая, ослепительно сияющая дуга, окрасившая облака в невероятные, багрово-золотые тона.
— Смотрите, — тихо сказала Радмила, завороженно глядя на догорающий небосвод. — Неужели закат? Мы ведь здесь ещё ни разу не видели, чтобы наступала настоящая ночь.
Все притихли, глядя на это величественное и непривычное для их путешествия зрелище. Урал удивленно почесал затылок:
— И правда. В Кисловском Соляр сутками светил, зависнув на одной высоте, а тут — бац, и спать ложится? Как так-то, Лёха?
Алексей мягко улыбнулся и вывел на центральный экран схему планетарного освещения.
— Всё физически точно, друзья, — пояснил он, указывая на голографическую модель геоида. — Не забывайте, где мы находимся. Сейчас мы подлетаем к старому, допотопному экватору. А Соляр — это стационарный источник света, он жестко зафиксирован в зените над «пупом Земли», то есть над горой Кайлас. Поскольку планета не вращается так, как в нашем XXI веке, а жестко ориентирована на этот источник, угол освещения зависит только от нашего удаления от Кайласа. В Кисловском мы были ближе к центру купола освещения. Но здесь, на экваториальной окраине, мы удалились так далеко, что ушли на самую границу светового пятна. Для этого места такой закат — вечное состояние. Здесь всегда эти мягкие, бесконечные сумерки, потому что солнце-Соляр вечно балансирует на самой линии горизонта.
— Вечный вечер... — Любава восхищенно покачала головой. — Как в сказке. Только представьте, каково это — жить в мире, где никогда не заходит солнце, а здесь — в мире, где вечно длится один и тот же тихий закат.
— Красиво-то красиво, — пробасил Урал, вглядываясь в сгущающиеся внизу фиолетовые тени африканских лесов. — Но в сумерках летать — то еще удовольствие. Алексей, мы уже близко к этому твоему «Глазу»?
— Так мы уже на месте, — Алексей сбавил ход виманы, переводя двигатели в режим бесшумного парения. — Только нет тут пока никакого «глаза». Вообще ничего общего с мавританской пустыней из нашего века.
Все прильнули к панорамному остеклению. Внизу, в золотисто-багровых сумерках вечного заката, расстилалось бескрайнее море зелени — густые тропические леса, перемежающиеся ровными изумрудными полями. Никаких концентрических песчаных валов, никакой выжженной соляной плеши.
— Эй, штурман, погрешность приборов? — Урал недоверчиво сощурился, разглядывая монотонный пейзаж. — Тайга тайгой, только пальмовая. Где обещанное чудо инженерной мысли?
— Хотя нет, стойте... — Алексей мягко довернул виману вправо и потянул штурвал на себя, приподнимая кораблб над верхушками исполинских деревьев. — Смотрите туда!
Лес впереди внезапно расступился, словно раздвинутый чьей-то гигантской рукой, и перед глазами путешественников открылось зрелище, от которого у всех перехватило дыхание. Это был огромный, утопающий в зелени мегаполис, совершенно не похожий на задымленные и угловатые города будущего.
Он состоял из множества гармоничных, куполообразных каменных строений из светлого, почти светящегося в сумерках камня. Каждое такое купольное здание было окружено аккуратным забором, за которым раскинулись ухоженные сады и возделанные поля. Но подлинным сердцем этого невероятного поселения был колоссальный, величественный дворец, возвышающийся в самом центре. Он состоял из трех широких уровней-террас, каскадом спускавшихся вниз. На некоторых террасах блестела кристально чистая вода огромных бассейнов, в которых отражалось закатное небо, а по краям вились экзотические растения.
Но самым удивительным и даже пугающим во всем этом великолепии были его жители, неторопливо прохаживающиеся по широким улицам-каналам поселения.
— Мама дорогая... — тихо прошептал Урал, и его кружка с недопитым чаем едва не выскользнула из рук. — Это что за дяди Стёпы?
По городу ходили настоящие великаны-Асилки. Их рост казался совершенно нереальным — они достигали десяти метров в высоту! На фоне их величественных фигур купольные дома выглядели соразмерно, а вимана Алексея казалась мелкой, назойливой мухой.
Некоторые из этих органических титанов неторопливо прогуливались парами, облаченные в легкие, струящиеся одежды, отливающие мягким металлическим блеском. Между домами с веселым, раскатистым смехом, похожим на глухое ворчание грома, бегали и резвились детишки. Вот только эти «детишки» уже сейчас имели рост в два, а то и три метра — размером с хорошего взрослого медведя или Волота-строителя.
— Они... они огромные, — Радмила невольно сделала шаг назад, поближе к Уралу, чувствуя, как её утренняя тревога начинает обретать вполне осязаемые очертания. — Кажется, мы для них — просто муравьи.
— Да уж, под такую пятку лучше не попадаться, — завороженно протянул Урал, прикидывая масштабы. — Алексей, мы точно хотим приземлиться прямо посреди этого детского сада? Нас же прихлопнут и не заметят!
— Согласен, — тут же поддержал Радмилу Урал, насупившись и не сводя глаз с десятиметровых исполинов. — Давай-ка, Лёха, валим отсюда огородами куда-нибудь на окраину. Присядем тихонько, осмотримся, оценим диспозицию. Вон туда рули, к лесочку на полянку. А то заявимся прямо к ним во двор — ещё на раздачу местных люлей попадём, даже поздороваться не успеем.
Алексей молча кивнул. Спорить со здравым смыслом друга он не стал — габариты местных жителей действительно внушали трепет.
Он плавно перевёл виману в режим маскировки, приглушив и без того тихое свечение эфирного купола, и заложил крутой вираж в сторону от центрального трёхъярусного дворца. Корабль бесшумно скользнул над купольными крышами окраинных домов, удаляясь от шумных улиц мегаполиса.
Спустя минуту вимана зависла над небольшой уютной полянкой, со всех сторон окружённой раскидистыми тропическими деревьями с гигантскими веерными листьями. Место было идеальным: отсюда сквозь просветы в ветвях отлично просматривались окраины города великанов, но сам корабль оставался надёжно укрыт густой зеленью.
Алексей мягко посадил машину на сочную, густую траву. Двигатели затихли, оставив лишь едва слышный шелест из центральной части.
— Ну что, приехали, — негромко сказал Алексей, откидываясь на спинку пилотского кресла. — Эфирный порт «Глаз Сахары», допотопная версия. Добро пожаловать в гости к Асилкам. Каковы будут предложения, господа исследователи?
— Урал, ребята, вы даже не представляете, насколько мы близко к истоку, — взволнованно произнёс Алексей, разворачивая голографическую шкалу времени. — Смотрите. По исследованиям Анатолия Клёсова, наш общий генетический предок — назовем его Адамом — появился примерно двенадцать тысяч лет назад от нашего родного XXI века. А мы сейчас с вами находимся за восемь тысяч лет до наших дней.
Урал нахмурился, шевеля губами: — Так... Двенадцать тысяч минус восемь... Это получается всего четыре тысячи лет разницы?
— Именно! Всего четыре тысячи лет от сотворения нашего Рода! — Алексей победно ткнул пальцем в мерцающую шкалу. — А теперь вспоминайте Библию и древние хроники. Сколько жили первые люди? Адам прожил девятьсот тридцать лет. Сиф — девятьсот двенадцать. Мафусаил — почти тысячу! В условиях плотной допотопной атмосферы и мощнейшего эфирного поля Соляра их организмы практически не старели. Четыре тысячи лет делим на средний возраст жизни в тысячу лет...
Любава пораженно ахнула, прижав ладонь к губам: — Это же получается... они всего лишь четвёртое поколение от Адама и Евы?!
— Вот именно! — выдохнул Алексей. — Эти Асилки, которые сейчас ходят там, на окраине Ришата — это правнуки тех самых первопредков! Для них Адам и Ева — это не мифические персонажи из древних свитков. Это их родные прапрадеды, которых они прекрасно помнят, из рассказов своих бабушек. Эти гиганты — прямые носители первородной, чистейшей ДНК.
В рубке воцарилась звенящая тишина. Даже Радмила на секунду забыла о своей тревоге, пораженно глядя на исполинов за стеклом. Они смотрели на живую, первородную историю своего собственного генетического древа.
— Мать моя женщина... — тихо выговорил Урал, снова припадая к стеклу. — Так это что же... мы к родственникам в гости прилетели? К очень большим, но всё-таки родственникам?
— Генетически — да, — кивнул Алексей. — Но вот поймут ли они это? Для них мы — измельчавшие, ослабевшие потомки из далекого будущего, потерявшие и рост, и технологии.
— Так, хорош разгадывать генеалогические древа, — Урал решительно поднялся и поправил ремень на комбинезоне. — Родственники они нам или нет, а сидеть в кустах вечно не получится. Пошли оглядимся.
Было решено действовать предельно аккуратно. Радмилу и Любаву оставили у виманы — на случай, если придется экстренно рвать когти, а Алексей с Уралом, стараясь держаться в тени гигантских папоротников, направились к ближайшему купольному дому на окраине. Наверное, они успели отойти метров на сто пятьдесят, пригибаясь и высматривая хозяев, как вдруг тишину вечного заката прорезал звонкий девичий визг, перешедший в отчаянный крик.
Алексей и Урал замерли как вкопанные и синхронно обернулись.
У опушки леса, прямо возле их замаскированного корабля, возвышалась циклопическая фигура. Огромный великан, ростом под девять метров, лениво наклонился и бесцеремонно сгреб брыкающихся девчонок — одну в левую руку, другую в правую, словно парочку любопытных котят. Даже не удостоив виману взглядом, он с абсолютно невозмутимым видом развернулся и спокойно, не торопясь, зашагал вглубь леса.
— Стоя-я-а-ать! — утробно, на весь лес взревел Урал.
Его глаза мгновенно налились кровью. Мужики лишь на долю секунды пересеклись взглядами: им не нужно было слов. Как бешеный пес, сорвавшийся с цепи, он рванул обратно к вимане. Алексей бросился следом за великаном, понимая, что упустить гиганта из виду в этих дебрях — верная смерть для девчонок.
Алексей изо всех сил продирался сквозь огромные ветви, стараясь не отставать от тяжелых, размеренных шагов великана. Тот шел напролом, даже не замечая мелкого преследователя под ногами.
Не прошло и минуты, как позади раздался тяжелый топот и треск ломающихся веток. Урал на полной скорости догонял Алексея. Тяжело дыша, он сжимал в руках грозное оружие — плазменную пушку, которая по своей форме и габаритам точь-в-точь напоминала старый добрый ручной гранатомет «Муха», только с тускло светящимися накопителями энергии вдоль ствола.
— Ну всё, урод, — хрипло процедил Урал, на бегу вскидывая тяжелое оружие на плечо. — Сейчас я тебе устрою деторождение... Лёха, держись правее!
Они настигли великана как раз в тот момент, когда густой тропический подлесок начал редеть, открывая впереди просторную поляну. Гигант уже успел выйти на открытое пространство, всё так же невозмутимо неся в руках брыкающихся Радмилу и Любаву.
Урал на секунду замер, широко расставив ноги для устойчивости. Вскинув пушку, он дико заорал: — Стоять, гад!
Чуть правее великана высилось колоссальное, древнее хвощовое дерево с массивным чешуйчатым стволом. Урал довернул ствол пушки в его сторону, тщательно выцеливая траекторию так, чтобы падающее чудовище рухнуло рядом, но ни в коем случае не прихлопнуло гиганта вместе с заложницами.
Вз-з-жух!
Слепящий голубой сгусток плазмы с шипением сорвался с дула и с легкостью лезвия срезал половину исполинского ствола под углом. Воздух мгновенно запахло паленой органикой и озоном.
Срезанная наискось многотонная хвощовая корона с оглушительным треском и ревом начала обрушиваться вниз, ломая соседние ветви и поднимая тучи сухого опада.
Великан резко остановился. Грохот падающего исполина заставил его отреагировать — он полуобернулся своей массивной грушевидной головой размером около двух метров в сторону шума. Медленно, с явным недоумением, Асилок перевел взгляд ниже и краем глаза заметил стоящего на опушке Урала, который уже хладнокровно перезарядил дымящийся плазмоид, держа гиганта на мушке.
Он сплюнул под ноги, поудобнее перехватил плазмоид и выдал со всей мощью своих легких, так, что птицы с криком взмыли с верхушек деревьев:
— Слышь, пассажир девятиэтажный! Ты чё, берега попутал, шкаф недопиленный?! А ну быстро, сука, девок моих на палубу опустил! Аккуратно, бля, как хрусталь бабушкин, без резких движений!
Великан от такого напора даже слегка опешил, застыв с девчонками в руках. А Урал, поймав кураж, сделал еще шаг вперед, ствол пушки зажужжал, накапливая заряд:
— Слышал, чё сказал, баклан переросток?! Опустил баб — и рылом в грязь! Хлеборезку в пол, грабли за кумпол и не шуршать! Дышать через раз по моей команде! Только дернись, падла, я тебе в твоей фанере такие технологические отверстия оформлю — сорок штук без наркоза! Я из тебя, тварь, такой дуршлаг сделаю, что сквозь твои ребра Соляр напрямую светить начнет, как сквозь сито дырявое! Зубы на полку, гнида, и замер, пока я тебе вторую пачку чакр не открыл!
От этого яростного, наглого наезда, подкрепленного тяжелым гулом плазменного оружия и только что рухнувшим вековым хвощом, у великана на лице отразилась крайняя степень замешательства. Девятиметровый исполин, привыкший к тому, что мелкие людишки при виде него обычно падают ниц или в страхе разбегаются, явно не ожидал встретить на опушке такого бешеного и свирепого «карлика» с дымящимся шайтан-мультуком на плече.
Девятиметровый гигант, переводя ошарашенный взгляд со срезанного хвощового ствола на гудящее жерло плазмоида, заметно растерял всю свою спесь. Напор Урала и его сочный, пусть и совершенно непонятный по смыслу, но пугающе убедительный рык подействовали безотказно.
Асилок медленно, стараясь не делать резких движений, начал сгибать свои суставчатые колени. Он плавно, почти комично присел перед мужчинами на корточки, вытянул свои длинные ручищи в стороны и аккуратно разжал огромные кулаки, выпуская испуганных, но целых и невредимых девчонок на мягкую траву.
Радмила и Любава, едва почувствовав под ногами твердую почву, пулями отскочили в сторону, забежали за спину тяжело дышащего Урала, который продолжал держать великана на мушке.
Напряжение в воздухе по-прежнему звенело, как натянутая струна. Сделав шаг вперед, Алексей холодно и отчетливо, глядя прямо в огромные, налитые страхом глаза Асилка, скомандовал: — Замри, сука, и скажи: «Ку!»
Великан медленно перевел взгляд с Урала на Алексея. На его лице отразилось полное непонимание человеческих слов, но сама властная интонация и направленный в упор взгляд подействовали безотказно. Не меняя нелепой позы, всё так же удерживая равновесие в глубоком полуприседе с разведенными в стороны руками, он послушно приоткрыл массивную челюсть и выдал: — Ку-у...
Этот короткий слог, произнесенный утробным, сверхнизким голосом девятиметрового титана, прозвучал как удар колоссального колокола. Звуковая волна физически прокатилась по поляне. Трава под ногами великана мгновенно заколыхалась живым зеленым ковром, а листья и ветки древнего хвощового леса вокруг них завибрировали мелкой, дрожащей рябью, словно от проходящего рядом товарного поезда. На мгновение показалось, что сам воздух задрожал от этого невероятного резонанса.
Алексей сделал ещё шаг вперёд. Фигура присевшего Асилка всё равно возвышалась над ним как крутая скала, но Лёха держался предельно жёстко, снизу вверх сверля гиганта ледяным взглядом.
— Отвечай, тварь, кто ты такой и зачем схватил наших девчонок?!
— Я... Ирад, сын Еноха, — глухо донеслось сверху, и от этого утробного звука у путешественников заложило уши. — Я не тварь. Я — Асилок. Зачем кричать? Зачем огонь бросать на дерево? Я брать маленьких... Думал, это ничьи. Красивые. Хотел играть с ними. Не знал, что у вас есть громовые палки...
Алексей на секунду замер, пораженный услышанным именем. В его голове мгновенно всплыли строчки из Книги Бытия, глава четвертая, стих восемнадцатый: «У Еноха родился Ирад...». Четвертое поколение от Адама по линии Каина! Лёха быстро совладал с эмоциями, сделал ещё шаг вперёд и спросил:
— Что ты здесь делаешь? Почему ты не в городе?
Великан тяжело вздохнул, отчего верхушки папоротников за его спиной качнулись, и понурил свою огромную голову:
— Меня изгнали, потому что я не хотел жить в городе Каина и делать то, что мне велят. Мне нравится жить на природе. За это меня дразнили диким ослом, и я ушёл от них...
Ирад продолжал стоять — точнее, забавно балансировать в своей нелепой позе с разведенными руками, преданно глядя на пришельцев огромными глазами.
Алексей снисходительно хмыкнул и махнул рукой: — Ладно, отставить «Ку». Садись на жопу и расскажи нам, где ты живешь и чем занимаешься.
Великан с явным облегчением шумно выдохнул, плюхнулся прямо на сочную траву, скрестив свои исполинские ноги, и виновато заулыбался:
— Я живу тут, в лесу рядом... Сам добываю себе пищу, собираю плоды, корешки сладкие. Сам придумываю себе игры разные, занятия. Из огромных камней строю башни, а потом ломаю их. Иногда с облаками разговариваю или за ящерками наблюдаю. А сплю просто на траве, под куполом неба. Накрываюсь лапами папоротника, и тепло. В городе шумно, душно, все злые. А здесь хорошо, тихо.
Алексей переглянулся с Уралом. Гнев у штурмана уже улегся, и он лениво опустил плазмоид стволом вниз, хотя предохранитель снимать не спешил.
— А далеко ты отсюда живешь? — поинтересовался Алексей.
— Вот сразу за этим лесом, на берегу реки, — Ирад махнул своей широкой ладонью в сторону густых зарослей.
— Ну давай, показывай свои владения, — скомандовал Лёха, делая знак девчонкам держаться поближе.
Ирад послушно поднялся, сразу превратившись в шагающую гору, и неторопливо зашагал впереди, аккуратно притаптывая высокие травы, чтобы маленьким гостям было удобнее идти. Девчонки, всё еще немного бледные, испуганно жались к Уралу, который бдительно замыкал шествие.
Они едва успели углубиться под сень доисторического леса метров на пятьдесят, как вдруг тишину разорвал оглушительный треск. Ломая вековые ветки и сминая папоротники, прямо на них из чащи вылетел огромный, покрытый чешуей ящер высотой метра два с половиной. Хищник бешено перебирал мощными задними лапами, щелкал пастью, полной острых зубов, и явно вознамерился плотно пообедать незваными гостями, стремительно несясь на их четверку.
— Шухер! — рявкнул Урал, вскидывая плазмоид, но выстрелить он так и не успел.
Ирад, даже не замедляя шага и не меняя безмятежного выражения лица, легким, почти ленивым движением поги просто влепил несущемуся ящеру звонкий пинок сбоку по хребтине.
ХЛЫСЬ!
Удар был такой силы, что чешуйчатая туша весом под тонну с глухим ревом отлетела метров на двадцать в сторону. Ящер с треском перекувыркнулся несколько раз через голову, вспахивая лапами дерн, чудом устоял на ногах, испуганно пискнул и на полной скорости метнулся обратно вглубь леса, только ветки захрустели.
А великан даже не обернулся и не остановил движение. Он продолжал спокойно вышагивать вперед, словно ничего не произошло. Ирад отмахнулся от двухметрового хищника, как обычный человек отмахивается от назойливой, жужжащей над ухом мухи. По всей видимости, такие встречи здесь происходили каждый божий день.
Урал медленно опустил пушку, округлив глаза: — Ни хрена себе у дедушки рефлексы... Лёх, ты видел? Пожалуй, плазмоид я пока далеко прятать не буду, но с этим парнем мы точно не пропадем.
Лес расступился так же внезапно, как и начался. Сквозь густые кроны доисторических деревьев сначала донесся мерный, убаюкивающий рокот, а затем в глаза ударил багровый закатный свет, отражавшийся от зеркальной глади воды.
Перед путешественниками открылась величественная, широкая река с чистейшей, прозрачной водой. Её неторопливое течение огибало просторную, умытую вечерней росой поляну. Берега, поросшие исполинскими папоротниками и чешуйчатыми хвощами, уходили вдаль, растворяясь в мягкой фиолетовой дымке вечных сумерек.
Здесь, на самом берегу, и располагалось жилище изгнанника. Алексей, Урал и девчонки замерли, пораженные тем, насколько гармонично и бережно было устроено это место. Ожидая увидеть дикую, замусоренную берлогу лесного великана, они обнаружили потрясающий своей простотой и чистотой оазис.
Центральное место на поляне занимала колоссальная лежанка. Ирад не стал рубить живые деревья; он аккуратно убрал сушняк и натаскал опавших хвощовых веток, соорудив из них мягкое ложе. Хотя со временем ветки уплотнились и слежались, гора этой природной «перины» все равно возвышалась метра на три над землей. Вокруг ложа ровными полукругами были выложены крупные, гладкие речные валуны.
Удивительно, но в его владениях не было ни одного поломанного живого сучка, ни намека на грязь или хаос. Все подчинялось какому-то внутреннему, интуитивному порядку. Чуть в стороне от лежанки, на плоском широком камне, ровными рядами лежала его коллекция — разноцветная галька, причудливые куски кремния, отполированные речной водой, и гигантские пустые раковины ископаемых моллюсков, рассортированные по форме и оттенкам. Великан явно обладал врожденным чувством прекрасного.
Там, где поляна спускалась к реке, Ирад соорудил из крупных камней полукруглые запруды. Вода плавно переливалась через эти искусственные пороги, образуя тихие, глубокие мини-бассейны с кристально чистой водой. В этих тихих заводях лениво плескалась крупная доисторическая рыба, заходящая сюда на нерест или в поисках корма. Ираду не нужны были удочки или сети — он просто заходил в воду и аккуратно брал рыбу руками прямо из своего живого «холодильника».
Никаких столов, стульев или привычной человеку утвари здесь не было. Да и зачем они существу, чьим домом был весь этот бескрайний, щедрый мир?
Увидев эту пасторальную картину, Радмила и Любава окончательно расслабились. Страх перед девятиметровым великаном растаял, уступив место чисто женскому любопытству. Девчонки, восхищенно озираясь, пошли к Ираду и принялись наперебой засыпать его бытовыми вопросами.
— Ирад, а как же ты спишь, когда дождь идет? Не мокнет твоя постель? — звонким голоском спросила Любава, трогая упругую чешуйчатую ветку его гигантской постели.
Великан, аккуратно присевший на траву у запруды, чтобы быть ближе по росту к своим маленьким гостям, мягко улыбнулся: — Когда небо плачет, я накрываюсь вон теми большими листьями, — он указал на веерные листья папоротника размером с хороший навес. — Вода стекает, а мне сухо и сладко спится.
— А посуда? Ты из чего пьешь? — Радмила подошла к его коллекции и бережно коснулась огромной, перламутровой раковины.
— Вот из них и пью, — Ирад кивнул на раковины. — Вода в реке сладкая, чистая. А если хочу ягодного сока, просто давлю пригоршню спелых плодов прямо в эту чашу. Хотите, я вам принесу?
Парни стояли чуть поодаль, с нескрываемым умилением наблюдая за этой сценой. Урал, так и не выпустивший из рук свой плазмоид, тем не менее окончательно расслабил плечи. Он опёрся на тяжелый ствол пушки, как на трость, и тихо пробасил Алексею:
— Слышь, Лёх... А ведь красиво живет чертяка. Ни тебе налогов, ни ипотеки, ни шума городского. Вода — чистый хрусталь, рыба сама в руки идет. Смотрю я на него и думаю: а ведь это мы, со своими технологиями, городами и вечной суетой, куда-то не туда свернули. Вот она, настоящая свобода. Человек просто растворен в этом мире, и мир платит ему взаимностью.
— Да, Урал, — тихо отозвался Алексей, завороженно глядя, как последние багровые лучи Соляра золотят верхушки древних хвощей. — Это и есть первозданная гармония. До того, как люди решили, что они умнее Творца, и начали переделывать Землю под свои амбиции. Нам есть чему у него поучиться.
Ирад забавно пошевелил ушами, прислушиваясь к щебету девчонок, а затем мягко поднялся во весь свой исполинский рост и беззвучно исчез в сумеречной стене леса.
Пока его не было, Радмила и Любава увлечённо перебирали его сокровища на плоском валуне. Каждая ракушка казалась произведением искусства — перламутр переливался всеми оттенками розового, лазурного и глубокого золотого. Алексей и Урал присели рядом на тёплые речные камни, умиротворённо слушая мерный рокот перекатов.
Минут через десять кусты бесшумно раздвинулись, и на поляну вернулся Ирад. В руках он бережно нёс сорванный гигантский лист, на котором горой были насыпаны невероятных размеров ягоды. Своей формой и ароматом они напоминали привычные землянику, чернику и костянику, но каждая ягодина была размером с крупный спелый персик.
Великан неторопливо подошёл к берегу, где у него на большом камне лежали аккуратно разложенные по размеру и цветам створки раковин доисторических моллюсков. Некоторые из них — вытянутые и овальные — напоминали глубокие блюда длиной больше метра.
Ирад бережно опустил лист с ягодами на траву. Спустившись к речной воде, он тщательно вымыл свои огромные руки, с удовольствием плеснул водой в лицо, смывая лесную пыль, а затем с тихим вздохом облегчения провёл ладонями по густой, сухой и ароматной траве у берега, вытирая их насухо. От этого простого жеста по поляне разнёсся густой, медовый запах сена.
Затем великан взял одну из самых крупных овальных раковин-блюд, тщательно сполоснул её в реке и установил на плоском камне. Присев рядом, он набрал полные пригоршни ягод и обеими руками с лёгкостью выдавил их прямо в раковину. Густой, тягучий, багрово-фиолетовый нектар заструился по перламутровым стенкам, мгновенно наполнив воздух таким умопомрачительным ароматом спелого лесного лета, что у всех присутствующих разом потекли слюнки.
Закончив, Ирад бережно выбрал из своей коллекции четыре самые маленькие, чистые разноцветные ракушки, формой похожие на глубокие пиалы. Зачерпнув ими свежевыжатый сок из своего импровизированного корыта, он нагнулся и с добродушной улыбкой протянул их гостям:
— Пейте, это вкусно. Это сок земли.
Перед тем как вручить угощение, великан заботливо сорвал ещё четыре огромных, бархатистых листа и расстелил их прямо на берегу у самой воды, приглашая гостей присесть.
Все четверо устроились на мягких зелёных подстилках. Урал первым осторожно пригубил густой сок из своей ракушки и зажмурился.
— Мать моя... — выдохнул он, и на его лице отразился такой детский, чистый восторг, какого Алексей не видел у друга со времён их самых лихих приключений. — Лёха, девчонки, да это же... это не сок, это нектар богов! Он сладкий, как мёд, но с такой свежей кислинкой, что аж в затылке стреляет!
— Невероятно! — восхищённо прошептала Радмила, делая очередной глоток. — Будто всю землянику мира собрали и выжали в одну чашу. Тело сразу как будто теплом наполняется.
Они пили этот потрясающий нектар, черпая его из перламутровой чаши маленькими ракушками, и не могли остановиться. Это был вкус первозданной, не испорченной селекцией и химией природы — чистая, концентрированная энергия жизни.
Сидя на тёплых листьях на самом берегу, они наслаждались умиротворяющим видом. Широкая река несла свои чистые воды мимо поляны, отражая багрово-золотую дугу вечного заката. Вдали, за бескрайними изумрудными лесами и полями допотопной Африки, высились величественные сиреневые силуэты гор. Мир вокруг казался бесконечным, вечным и абсолютно безопасным. Напряжение последних часов окончательно растаяло, сменившись щемящим чувством абсолютного, звенящего счастья.
Глава 8. Память угасшего Орэя (Марса)
Тихий шелест реки и далёкий, приглушённый рокот леса баюкали поляну. Багровая дуга Соляра на самом краю горизонта продолжала изливать на землю свой вечный, немеркнущий пурпурный свет, окрашивая облака в невероятные оттенки спелой сливы и золота.
Алексей аккуратно поставил пустую перламутровую пиалу на траву и повернулся к великану. Тот сидел на корточках, обхватив руками свои огромные суставчатые колени, и с мягким, почти детским любопытством разглядывал маленьких гостей.
— Ирад, — негромко начал Алексей, нарушая тишину. — А давно ты здесь живёшь, один в этих лесах? И... помнишь ли ты своих самых первых предков? Адама и Еву?
При упоминании этих имён великан заметно вздрогнул. Его огромные тёмные глаза блеснули отражённым светом заката. Он медленно кивнул, и его глубокий утробный голос вновь заставил травинки у воды мелко завибрировать:
— Давно... Много, много лет. А Адама и Еву... Конечно, помню. Мне отец, Енох, много про них рассказывал, когда я ещё маленьким был и в городе жил. Они для нас — начало всего.
Любава, сидевшая на бархатистом листе, подалась вперёд, ловя каждое слово исполина: — А как они тут очутились, Ирад? В Книгах написано, что их изгнали из Сада...
Ирад грустно улыбнулся, покачал своей массивной головой и посмотрел куда-то ввысь, в янтарную глубину неба, словно пытался разглядеть там что-то скрытое от глаз обычных смертных.
— Земля эта... Мидгард-Земля, как её называли старейшины — это ведь не наша родная планета, — глухо произнёс великан, и от его слов у путешественников по спине пробежал холодок. — Наша родная земля убита. Её звали Орэй-Земля.
Урал, который в этот момент задумчиво жевал травинку, поперхнулся и резко выпрямился. Алексей напружинился, чувствуя, как пазл древней истории, который они собирали по крупицам, начинает со щелчком вставать на своё место.
— Как это — убита? — тихо спросил Алексей. — И кто же её погубил?
— Те, кто... наши, — Ирад тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как порыв осеннего ветра в кронах деревьев. — Наши предки, которые жили там, на Орэе. Рассказывали, что та земля была прекрасна. Там было много таких же густых лесов, чистых быстрых рек и тёплых морей. Но предки наши в больших городах начали ругаться. Им всё было мало места, они постоянно что-то делили, спорили, кто сильнее и власть выше. А потом случилась великая война. Страшная война, от которой наш родной Орэй умер... сгорел в огне.
Великан замолчал, его огромные пальцы неторопливо перебирали речную гальку на берегу, и камни тихо постукивали друг о друга.
— Но Адам и Ева... — Радмила затаила дыхание, глядя на гиганта снизу вверх. — Они спаслись?
— Да, — кивнул Ирад, и в его глазах отразилась вековая печаль. — Адам и Ева были изгнаны из нашего родного райского сада на Орэе ещё до того, как там вспыхнула та страшная война. Они уже обустраивали свою жизнь здесь, в новом мире, когда их родная планета погибала в небесах. Именно поэтому они не сгорели вместе со всеми, а спаслись и продолжили наш род.
Урал задумчиво почесал затылок и переглянулся с Алексеем:
— Погоди, Ирад. А за что конкретно их изгнали-то? В наших земных преданиях про это пишут туманно — мол, запретный плод, змей, яблоко... Неужели из-за какой-то еды их сослали на дикую планету?
Ирад горько, грустно усмехнулся, и его огромная голова медленно качнулась из стороны в сторону:
— Яблоко? Запретный плод? Нет, маленький воин... Это глупые сказки, которые придумали позже, чтобы скрыть стыд перед потомками. Всё было куда трагичнее. Адам и Ева были самыми светлыми и мудрыми среди нас. Когда правители Орэя только начинали слепнуть от гордыни и готовиться к бойне, Адам и Ева первыми осознали, чем всё закончится. Они поняли: если эта война вспыхнет, сгорит весь наш райский сад - земля Орэй.
Великан вздохнул, и его глубокий голос зазвенел печалью:
— Они не хотели крови. Они хотели спасти наш общий дом. Адам и Ева решили пойти на отчаянный шаг — тайком собрать скрытые знания и секретные данные о готовящемся страшном оружии и передать их противоположной стороне, своим противникам. Они надеялись, что когда те увидели бы весь ужас и неизбежность полного уничтожения всего живого, то одумались бы, осознали бессмысленность битвы, опустили оружие и заключили долгосрочный мир...
— Они хотели предотвратить войну правдой, — тихо выдохнул Алексей.
— Да, — веско кивнул Ирад. — Но правители не прощают миротворцев. Когда Адам и Ева собирали эти знания и уже готовились передать их, их перехватили и объявили изменниками. Совет Старейшин был в ярости. Чтобы они больше никогда не смогли повторить ничего подобного и раскрыть правду, правители решили избавиться от них навсегда. Их не стали убивать — пролить кровь таких чистых душ они не посмели. Совет вынес приговор: вечное поселение на далёкой, дикой Мидгард-Земле, без права возвращения.
Ирад замолчал, глядя на багровое небо, а затем тихо добавил:
— Гордецы думали, что жестоко наказали их, выкинув на небритое лоно дикой природы. Но Творец всё видит. Их изгнание стало спасением. Те, кто судил Адама и Еву, в итоге сгорели в пламени своей же спеси вместе со всем Орэем. А «изгой» Адам и его верная Ева выжили здесь, на этих берегах, и подарили жизнь всем нам.
Здесь, на этих берегах, у них рождались дети, внуки, правнуки... и, в конце концов, появился я.
Великан на мгновение замолчал, глядя на багровеющую речную гладь, а затем неторопливо продолжил:
— Но тяжело нам тут живётся. На Мидгарде всё устроено иначе. Наше светило, небесный купол, не ходит по небу, как это было на Орэе. Оно всегда стоит в одном месте над пупом земли — там, далеко. Полгода оно светит нам оттуда, а потом уходит в другую сторону и там ещё полгода стоит.
Алексей удивлённо приподнял брови, быстро сопоставляя слова великана с картой их перемещений.
— Подожди, Ирад, — спросил он. — А ты что делаешь, когда светило уходит на другую сторону?
— Ничего не делаю, — простодушно пожал плечами великан. — Живу здесь, как и всегда. Только оно светит с другой стороны.
Ирад поднял свою исполинскую руку и ткнул массивным указательным пальцем в строго противоположную сторону горизонта, туда, где за спинами путешественников темнели зубчатые вершины доисторического леса.
— Мы ведь живём на самом хребте земли, на великом земном поясе, — пояснил Ирад. — Для нас светило никогда не поднимается высоко и никогда не прячется совсем. Оно вечно стоит у самого края, даря этот долгий, мягкий полумрак. Сначала полгода с одного бока, потом полгода — с другого. Нам, вольным Асилкам, этого хватает. Мы привыкли.
Великан вдруг негромко, утробно усмехнулся, отчего по воде пошла лёгкая рябь, и заговорщически подмигнул Уралу:
— Это мои городские родичи, что построили каменные чертоги на острове Маки, никак к этому привыкнуть не могут. Нежные стали, тепла им не хватает, когда свет переходит на другой край пояса. Знаешь, что они делают, когда светило уходит на противоположную сторону? Просто ложатся спать на все эти полгода. Запираются в своих каменных куполах и спят до тех пор, пока свет снова не вернётся на их сторону неба. А я не люблю спать. На природе всегда есть чем заняться, даже когда сумерки становятся чуть холоднее.
— А много таких городов, как построил Каин на Мидгард-Земле? — спросил Алексей, всматриваясь в сумеречные дали.
Ирад тяжело вздохнул, и его лицо на секунду помрачнело:
— Много. Но они все стоят на этой стороне, противоположной пупу Земли — там, где великий земной пояс огибает море, на стороне острова Маки. Они строят свои каменные кольца, роют каналы, пытаются повторить то, что когда-то погубило Орэй. Хотят подчинить себе саму силу земли.
Урал, задумчиво вертя в руках пустую пиалу из-под сока, прищурился:
— Слушай, Ирад. А Волоты — это кто такие? Мы их на севере видели, они там дома строят, хозяйством занимаются. Откуда они вообще взялись? Ростом поменьше вас будут, метра три, но силища тоже нечеловеческая.
Великан грустно улыбнулся, и в его глазах проскользнула жалость:
— Волоты... Это наши же дети. Наша плоть и кровь, но уже новые дети этой Мидгард-Земли. Понимаешь, здесь, под этим куполом, всё течёт иначе, чем на Орэе. Воздух другой, вода другая. Наша чистая кровь, которую принесли Адам и Ева, начала приспосабливаться к здешней тяжести и здешнему Соляру. Уже во втором поколении многие дети начали рождаться другими. Маленькими. И живут они не долго, всего 300 лет.
Ирад покачал головой, и его голос стал тише:
— В городах на острове Маки и на землях Атлани их невзлюбили. Чистокровные правители, ослеплённые гордыней, называли их выродками. Говорили, что они порченые, слабые, недостойные наследия Орэя. Их презирали и в конце концов просто выгнали из городов за стены — выживать как знают. Но Волоты оказались сильными. Они не держали зла. Они ушли далеко, поближе к пупу Земли, где воздух чище и Соляр светит прямо над головой. Там они приспособились: научились валить жить, строить крепкие тёплые дома из дерева и глины. Они смешались с другими родами, что пришли позже, но сохранили нашу силу и доброе сердце. Мы, лесные Асилки, никогда не гнали их. Они — наши младшие братья. Просто земля сделала их соразмерными себе.
— Волоты ушли, — тихо продолжил Ирад, и его взгляд потемнел, став похожим на грозовую тучу. — Но городские Асилки не оставили их в покое. Гордыня свила гнездо в каменных чертогах острова Маки. Те, кто считал себя «чистыми» хозяевами Мидгарда, возненавидели своих уменьшившихся детей. Когда Волотов на окраинах стало много, на них началась настоящая охота.
Радмила испуганно прижала ладонь к груди, слушая исполина.
— Охота? На собственных детей? — не поверила Любава.
— Да, — глухо подтвердил великан. — Городские не видели в них людей. Они ловили их в лесах, как диких зверей. Сильных и непокорных убивали ради забавы, а тех, кто послабее, забирали в свои каменные кольца. Там, во дворцах, они играли с ними, как с домашними зверушками. Заставляли носить тяжести, шутовские наряды, тешили своё самолюбие... Это продолжалось очень долго. Столетиями наши меньшие братья терпели обиды, уходя всё дальше на север, терпя холод и нужду, пока их хозяева пировали в тепле вечного заката.
Ирад сжал свои огромные кулаки, так что суставы хрустнули, подобно ломающимся сучьям:
— Но Волоты — не домашние псы. В их жилах течёт та же кровь титанов Орэя, пусть и приспособленная к этой Земле. И наступил день, когда чаша их терпения переполнилась. Они разозлились. Собрались вместе — сильные, выносливые, закалённые суровым севером и тяжёлым трудом. И они вернулись, чтобы наказать своих обидчиков.
Урал хищно оскалился, одобряюще кивнув: — И правильно сделали. Напросились хозяева жизни. И как они их проучили?
— Волоты пришли как лавина, — в голосе Ирада послышался суровый восторг. — Городские Асилки привыкли к неге, лени и своим хитрым машинам, а Волоты умели выживать в диких лесах и голыми руками валить вековые стволы. Они разнесли внешние стены, освободили своих братьев, а спесивым правителям наглядно показали, что рост — это ещё не всё. С тех пор городские панически боятся ходить далеко на север. Они поняли, что «выродки», как они нас называли, стали силой, с которой больше нельзя не считаться.
— Волоты несколько раз собирали великие походы, — продолжал Ирад, и его голос звучал глухо, как далёкие раскаты грома над рекой. — Они строили огромные плоты, переплывали великие воды и нападали на города Асилок в Антлани — на южных землях, и на Земле Священного Огня, что лежит к северу от неё. Они хотели раз и навсегда разрушить эти гнёзда гордыни. Но каждый раз городские побеждали.
Великан горько вздохнул, и его огромные плечи понурились:
— Городские Асилки были хитры. Они не выходили на честный бой, где Волоты просто смяли бы их своей яростью и закалкой. Нет. Они использовали машины и коварство. Они придумывали самые изощрённые, жуткие способы убивать наших младших братьев. Травили их ядовитыми жёлтыми газами, которые пускали по ветру на общины Волотов. Подбрасывали отравленную пищу в лесах — Волоты ели её и умирали в страшных муках прямо на дорогах.
Радмила в ужасе прижала ладони к щекам, а Урал злобно сжал приклад плазмоида.
— Твари технологичные... — процедил штурман. — Чисто каратели. И что, Волоты отступили?
— Нет, — Ирад качнул головой, и в его глазах вспыхнул упрямый огонь. — Наших братьев это только сильнее разозлило. Каждая смерть близкого наполняла их сердца праведным гневом. Они не успокаивались, собирали новые силы, зализывали раны в суровых северных лесах и снова шли на штурм. И эта кровавая жатва длилась до тех пор, пока Волоты наконец не нащупали самое слабое, смертельное место городских Асилок.
Алексей подался вперёд, ловя каждое слово великана: — И какое же? В чём была их слабость?
Ирад заговорщически наклонился ниже к костру, так что его массивное лицо оказалось совсем близко к путешественникам:
— Как я уже говорил, городские изнежены. Они панически боятся холодных сумерек, когда свет уходит на другую сторону земного хребта. На эти полгода они ложатся в глубокий сон — уходят в состояние Самадхи в своих герметичных каменных склепах. Их исполинские тела замирают, становясь беззащитными, как сухие брёвна. Но их души в этот момент не спят. Чтобы бодрствовать и стеречь свои владения, они переходят... — великан указал пальцем на запад, в сторону океана, — в каменных аватаров на острове Маки. Вы называете его островом Пасхи.
— Каменные истуканы? Моаи? — потрясённо выдохнул Алексей. — Так это их аватары?!
— Да, — подтвердил Ирад. — Эти гигантские каменные головы — не просто изваяния. Это божества Асилок, их вместилища на время великого сна. Каждая такая фигура оживала, когда в неё входил дух спящего господина. И правил всем этим сонмом душ их главный аватар — верховное божество, которое носило на своей каменной голове тяжёлую восьмиконечную корону...
Алексей резко выпрямился, словно его ударило током. Перед его глазами мгновенно вспыхнул образ знаменитого Фестского диска, над расшифровкой которого бились лучшие умы его родного XXI века.
— Урал, Рада, Любава... Вы понимаете, что это значит?! — взволнованно воскликнул Лёха, сжимая кулаки от ошеломительной догадки. — На Фестском диске, на одной из сторон, выбит странный символ, который все историки принимали за обычную ромашку или цветок. Но это никакая не ромашка! Это же схематичное изображение той самой восьмиконечной короны верховного божества острова Маки! Это был их сакральный символ, ключ к управлению аватарами!
Урал озадаченно поскрёб затылок, переваривая информацию: — Погоди, Лёх. То есть эти каменные истуканы с красными «шапками» на головах, которые наши археологи раскапывали на острове Пасхи, — это не просто памятники? Это были их беспроводные приёмники для душ?
— Именно! — Алексей быстро повернулся к Ираду, ловя подтверждение своим мыслям. — Получается, сами Асилки на этом крошечном острове посреди океана постоянно не жили? Им там просто нечего было делать, на этом клочке суши. Они приходили туда только для того, чтобы высечь из вулканического туфа своих каменных аватаров и настроить связь? А их настоящая родина, их роскошные города и дворцы находились на огромном южном континенте — в Антлани (это сейчас южная америка)?
Ирад медленно, веско кивнул, подтверждая догадку Алексея.
Алексей возбуждённо зашагал по мягкой траве у кромки воды, жестикулируя и выстраивая в голове грандиозную картину древней геофизики. Девчонки и Урал заворожённо смотрели на него, боясь упустить хоть слово.
— Урал, сопоставь факты! — Алексей резко остановился и указал пальцем в землю. — Наша планета до Потопа имела совершенно другую ось вращения. Точнее, ось проходила ровно через «пуп Земли» — гору Кайлас, а выходила с противоположной стороны геоида... как раз в районе современного острова Пасхи, тогдашнего Маки! Это же идеальные антиподы!
Урал ошарашенно открыл рот, медленно переводя взгляд с Лёхи на великана.
— То есть... — начал штурман. — Физическая ось шла от Кайласа напрямую через ядро прямо к этому клочку суши в Тихом океане?
— Именно! — Алексей закивал, его глаза горели научным азартом. — И когда Соляр на Кайласе смещался или планетарная энергосистема переходила в другую фазу, на целых полгода этот мощнейший пучок излучения бил вертикально, прямо в остров Маки! Там стояла невыносимая, адская жара. Жить в таком пекле под прямым энергетическим лучом Соляра было физически невозможно, земля буквально плавилась. Вот почему Асилки никогда там не селились! Они использовали этот остров исключительно как энергетический хаб, транслирующий их сознание, и как гигантскую мастерскую для создания аватаров.
— А жили они на материке, — подхватила Радмила, заворожённая логикой Алексея. — В Антлани, где климат благодаря удалению от оси был мягким и благодатным.
— Да! На южноамериканском континенте, и частично на североамериканском — Огненной Земле Священного Огня, — подтвердил Алексей. — И теперь всё сходится! Помните знаменитые рисунки в пустыне Наска? Эти гигантские геоглифы, назначение которых в нашем веке никто не мог разгадать? Это же их рук дело! На Антлани они чертили эти колоссальные знаки. И знаете что? На Фестском диске, прямо рядом с этой «ромашкой» — восьмиконечной короной Маки — выбиты те самые символы, точь-в-точь повторяющие южноамериканские геоглифы!
Алексей победно посмотрел на друзей, переводя дыхание:
— Фестский диск — это не просто глиняная табличка с письменами. Это звёздная и земная навигационная карта допотопного мира! На одной стороне там зашифрована система управления аватарами острова Маки, а на другой — координаты их баз и геоглифов в Антлани.
Алексей умолк, переводя дыхание. Радмила и Любава во все глаза смотрели на него, потрясённые тем, как легко и логично все исторические загадки их родного века укладывались в одну стройную картину.
Урал задумчиво почесал затылок, хмыкнул и перевёл взгляд на Ирада: — Слышь, великан... Картинка красивая складывается. Но у меня чисто тактический вопрос. Вот ты говоришь, что городские Асилки на полгода уходили спать в свои каменные склепы на материке, становились беспомощными как брёвна. А Волоты их в это время люто ненавидели за все издевательства. Так какого хрена наши меньшие братья просто не пришли в эти города тёпленькими и не перебили всех спящих красавцев прямо в их колыбельках? Это же самый логичный ход!
Ирад сначала замер, а потом... расхохотался.
Этот смех был подобен внезапному планетарному землетрясению. Великан запрокинул свою массивную голову, и из его груди вырвался такой оглушительный, рокочущий хохот, что вековые хвощи вокруг поляны заходили ходуном, а вода в реке пошла крупной дрожью. Воздушная волна была настолько мощной, что у девчонок волосы буквально полетели по ветру, а Урал невольно ухватился за ствол плазмоида, чтобы удержать равновесие.
— Ох, маленькие воины! — отсмеявшись, прогудел Ирад, утирая выступившую слезу размером с хорошее ведро. — Как же вы легко обо всём судите! Прийти и перебить... Да как же они их убьют? Когда Соляр уходит на противоположную сторону земного хребта, на земли Антлани опускается такая лютая, кромешная стужа, что воздух застывает! Там всё покрывается ледяным панцирем. Асилкам в их Самадхи мороз не страшен — их тела в каменных склепах замирают и не чувствуют холода. Но любой живой человек, даже сильный Волот, замерзнет там за считанные часы, пока просто пытается подойти к городу! Туда физически невозможно добраться в это время. Природа сама надёжно охраняет сон спящих титанов.
— Логично, — пробормотал Урал, потирая замёрзшие от одного лишь описания плечи. — Противотанковая оборона от самого Творца. Но как же тогда Волоты их победили? Должен же быть способ!
— И они его нашли, — лицо Ирада снова стало серьёзным, а в глазах зажглись суровые искорки. — Видишь ли, Волоты не могли, как городские, впадать в спячку в Самадхи на полгода и смиренно ждать, пока светило вернётся. Их тела, изменённые Мидгард-Землёй, требовали постоянной жизни и тепла. Поэтому, когда на их половине наступали холод и тьма, Волоты были вынуждены сниматься с мест и идти вслед за Соляром — на тёплую, освещённую сторону планеты. Они приходили сюда, на сторону «ромашки», на эти самые земли. Но здесь уже жили хозяева-Асилки. Из-за этого у них происходил постоянный, жестокий конфликт за землю и пищу.
Великан наклонился ещё ближе к друзьям, понизив голос до заговорщического шёпота:
— И когда это случилось в очередной раз, Волоты решили нанести удар не по спящим телам, а по их душам. Они поняли: если уничтожить каменных аватаров на острове Маки, городские Асилки либо навсегда застрянут в своём бесконечном сне и никогда больше не проснутся, либо их души погибнут в каменных телах. Волоты снарядили свои огромные деревянные лодки, погрузили на них мощную чёрную смесь — огромные, страшные огненные бомбы, которые они научились делать из подземной смолы и серы, — и бесшумно поплыли к священному острову Маки.
Любава испуганно охнула, прижав руки к груди.
— Они пробрались на остров, когда там никого не было, — тихо продолжал Ирад. — Волоты заложили эти колоссальные бомбы на двух противоположных краях острова.
— Но они не стали бежать, — тихо произнёс Ирад, и его голос дрогнул от глубокого, благоговейного почтения. — Волоты знали: если они попытаются уйти на лодках, хитрые машины Асилок заметят их в океане. Эти сильные, простые воины приняли решение остаться у каменных ног своих врагов до самого конца.
Радмила затаила дыхание, в её глазах блеснули слёзы. Любава тихонько прижалась к плечу Алексея.
— Они крепко обняли друг друга на прощание, в последний раз взглянули на вечный свет Мидгарда... — глухо, как удары поминального колокола, ложились слова великана.
— Они взорвали эти колоссальные бомбы вместе с собой. Это была великая жертва во имя свободы. Секунду спустя земля содрогнулась от оглушительного, планетарного грохота. Остров Маки буквально раскололся от этого двойного удара с двух концов. Столбы ревущего пламени взметнулись до самого купола неба, испаряя океанскую воду. В этом священном огне погибли герои, но вместе с ними рухнуло и вековое величие их угнетателей. Большинство каменных аватаров Асилок разнесло в щепки, а уцелевших истуканов взрывной волной раскидало по изувеченным холмам острова, навечно сорвав с их голов надменные восьмиконечные короны...
Алексей стоял молча, ошеломлённый услышанным. Картина гибели древних титанов и самопожертвования Волотов стояла перед его глазами как живая. Тяжёлое молчание повисло над рекой, нарушаемое лишь тихим плеском воды о прибрежные камни.
— И что же было потом? — тихо, почти шёпотом спросила Радмила, нарушив тишину. — Как Асилки пережили этот удар?
Ирад медленно опустил взгляд на свои огромные ладони, лежащие на коленях, и тяжело вздохнул:
— Это была катастрофа для городов. Когда пришло время просыпаться, большая часть их великих воинов и правителей так и не смогла вернуть свои души из разорванных в пыль каменных тел на острове Маки. Они навечно остались заперты в ледяных склепах Антлани, превратившись в безжизненные изваяния. Города Асилок мгновенно опустели и лишились былой силы. Спесивые хозяева Мидгарда поняли: ещё один такой удар — и их род просто исчезнет с лица этой земли.
Великан поднял голову и посмотрел на Алексея:
— Им пришлось смирить свою гордыню. Чтобы выжить, уцелевшим Асилкам пришлось заключить с Волотами вечный мир, который свято соблюдается и не нарушается до сих пор.
— И на каких условиях они замирились? — поинтересовался Урал, убирая палец со спускового крючка плазмоида.
— Городские Асилки официально признали Волотов равными себе и открыли для них границы, — ответил Ирад. — Теперь, по этому великому договору, Асилки разрешают Волотам беспрепятственно прилетать на свою тёплую половину Мидгарда в наш сумеречный период. Полгода, пока над Кайласом стоит лютая стужа, Волоты живут здесь, делят с нами тепло Соляра и плоды этой земли. А когда планетарный круг завершается, суровые северные земли оттаивают, и Соляр снова начинает светить прямо над пупом земли — Волоты возвращаются к себе домой, на север. Этот круговорот жизни спас наш общий род от полного истребления. Теперь мы делим этот мир, а не воюем за него.
Любава тихонько охнула, заворожённая этой масштабной картиной, и робко спросила, заглядывая великану в глаза:
— Ирад... А что же теперь на этом острове? Неужели он так и остался мёртвым и пустым?
Великан покачал головой, и на его губах появилась загадочная, едва заметная усмешка.
— Жизнь невозможно остановить, маленькая Люба, — мягко ответил он. — Она всегда находит дорогу. Те каменные истуканы, что уцелели после страшного взрыва, продолжают бродить по его холмам и сейчас. В них по-прежнему живут души выживших Асилков. Они бродят среди скал, стерегут берега и смотрят в бескрайний океан, словно ждут чего-то.
Алексей почувствовал, как у него перехватило дыхание. В памяти мгновенно всплыли легенды его родного мира о том, как загадочные статуи острова Пасхи «пришли на свои места сами». Они действительно ходили! Души великанов управляли этими многотонными глыбами, заставляя их шагать по тропам.
— И что, Асилки больше не делают новых аватаров? — спросил Алексей.
— Делают, — кивнул Ирад. — Время идёт, раны затягиваются. Новые поколения городских Асилок всё так же приплывают на остров Маки на своих быстрокрылых ладьях. Они поднимаются к склонам гор, берут тяжёлые орудия и вытёсывают из мягкой породы новых исполинов, чтобы их дети тоже могли уходить в великий сон Самадхи. Но былого величия уже нет. Теперь они делают это с опаской, постоянно оглядываясь на Кайлас.
Великан замолчал и посмотрел вдаль, туда, где за рекой светил багровый Соляр.
— Жизнь продолжается, — тихо добавил он. — Но рваные, глубокие раны от тех великих взрывов Волотов до сих пор лежат на теле острова Маки. Расколотые и заброшенные наполовину статуи, которые так никто и не поднял... Камни всё помнят. Они хранят память о цене, которую наши младшие братья заплатили за свою свободу и за то, чтобы мы сегодня могли вот так мирно сидеть на этом берегу.
Ирад замолчал. На поляне снова воцарилась глубокая, торжественная тишина, нарушаемая лишь мерным ворчанием речных перекатов. Великан долго всматривался в лица своих маленьких гостей, переводя взгляд с задумчивого Алексея на притихших девчонок и сурового, но явно зауважавшего древнюю историю Урала.
Наконец, великан чуть заметно улыбнулся. Напряжение полностью ушло из его взгляда, уступив место искреннему, тёплому любопытству. Он пошевелил ушами и, опершись огромными локтями о колени, наклонился к ним совсем близко.
— Ну а теперь вы мне скажите, — добродушно прогудел Ирад, и его тёплое дыхание пахнуло сухими травами и спелыми лесными ягодами. — Кто вы такие? Из какого вы племени, откуда взялись в моих лесах? И... почему вы такие удивительно маленькие? Даже для Волотов вы совсем крошечные.
Алексей поднялся во весь рост, шагнул к краю бархатистого листа и посмотрел прямо в огромные, мудрые глаза исполина.
— Мы — твои очень далёкие потомки, Ирад, — тихо, но твёрдо ответил Лёха. — Мы пришли из невероятно далёкого будущего. Из времён, которые наступят почти через восемь тысяч лет после вас.
Великан удивлённо приподнял густые брови, но перебивать не стал, внимательно вслушиваясь в непривычные слова.
— Мы попали в ваш мир случайно, — продолжил Алексей. — Наша летающая ладья сбилась с пути в грозовом небе. И, честно сказать... в нашем времени мы почти ничего не знали о вашей настоящей истории. Всё, что происходило здесь, у вас — для наших людей превратилось в смутные, полузабытые сказки и мифы. Почти все истинные знания о допотопной Земле, об Орэе, об Асилках и Волотах были безжалостно стёрты временем и великими катаклизмами. Но благодаря тебе, твоей доброте и рассказам твоего отца, мы наконец смогли сложить эту грандиозную мозаику воедино. Спасибо тебе за это, Ирад. Спасибо за приют и за этот нектар.
Алексей тепло улыбнулся и оглянулся на друзей, которые уже начали подниматься на ноги, проверяя снаряжение.
— Но теперь нам пора идти дальше.
Ирад грустно вздохнул. Его огромное лицо на мгновение омрачилось сожалением от скорого расставания, но он понимающе кивнул.
— Вы хорошие люди, хоть и совсем крохотные, — мягко пророкотал гигант. — Пусть Творец хранит ваш путь сквозь ветры времени.
Великан аккуратно опустился на колени прямо в мягкую прибрежную траву. Он бережно, с величайшей осторожностью протянул вперёд свои колоссальные, мозолистые ладони, развернув их вверх и положив на землю прямо перед гостями. Каждая его ладонь была шириной с добрый плот.
— Садитесь, — добродушно подмигнул Ирад. — Мой шаг шире ваших ладей, я быстро вас доставлю к вашей небесной колеснице.
Путешественники переглянулись. Алексей первым уверенно шагнул на тёплую, пахнущую речной водой кожу великана и помог взобраться Любаве. Они устроились на широкой ладони, свесив ноги между огромных, как вековые брёвна, пальцев Ирада. На вторую ладонь ловко запрыгнул Урал, бережно придерживая за руку Радмилу.
Ирад плавно, без единого рывка поднял руки и выпрямился во весь свой исполинский рост. Девчонки от неожиданности и восторга дружно ахнули — земля мгновенно ухнула куда-то далеко вниз, и перед ними открылся потрясающий, захватывающий дух вид на бескрайнее море древней тайги, залитое багровым сиянием угасающего Соляра.
Великан бережно прижал ладони ближе к своей широкой груди, защищая гостей от встречного ветра, и зашагал сквозь лесную чащу. Деревья, казавшиеся снизу неприступными великанами, теперь мягко расступались перед его могучими плечами. Ирад нёс их так нежно, словно держал в руках хрупкие хрустальные чаши с драгоценным нектаром Орэи.
Через несколько минут исполинских шагов среди верхушек деревьев показалась поляна, на которой серебристым диском покоилась их вимана. Великан плавно опустился на колени, бережно поднося ладони почти к самому входному шлюзу корабля, чтобы путешественникам было удобно сойти.
Едва Алексей и Любава ступили на металлический трап, девушка вдруг встрепенулась, словно что-то вспомнив: — Ой, подождите секунду! Я сейчас, я быстро!
Она стремительно скрылась в глубине корабля. Ирад с любопытством склонил голову, наблюдая за шлюзом, а Урал и Радмила, сойдя с его ладони, с улыбкой переглянулись.
Уже через мгновение Любава выбежала обратно, бережно удерживая в руках нечто круглое и довольно увесистое. Это был огромный, пышный, золотистый каравай — тот самый, который им с такой любовью вручили на дорогу волоты-арии, у которых они гостили перед этим походом. На румяной корочке хлеба ещё угадывались искусно выведенные солярные узоры.
— Ирад, это тебе от нас! И от твоих младших братьев Волотов, — звонко произнесла Любава, протягивая каравай вверх на вытянутых руках.
Великан замер от удивления. Его огромные ноздри дрогнули, уловив невероятный, до боли знакомый и родной аромат спелой пшеницы и домашнего тепла. Он с величайшей осторожностью, словно величайшую драгоценность, взял каравай кончиками двух пальцев, поднёс к лицу и глубоко вдохнул его густой запах. На мгновение Ирад зажмурился, и на его суровом лице отразилось такое детское, чистое блаженство, какого путешественники ещё у него не видели.
Бережно, как самое дорогое сокровище, великан прижал каравай левой рукой к своей могучей груди.
Когда вся четвёрка наконец поднялась на борт и шлюз виманы с тихим шипением закрылся, двигатели корабля мягко запели, наполняя поляну низким вибрационным гулом. Серебристый диск плавно оторвался от земли и начал вертикально подниматься в янтарную высь допотопного неба.
Алексей, Урал и девчонки прильнули к обзорному экрану. На поляне далеко внизу, уменьшаясь в размерах, стоял исполин Ирад. Он бережно прижимал к сердцу подаренный хлеб, а своей огромной правой рукой долго и медленно махал вслед улетающей вимане. И в багровых лучах заходящего Соляра путешественникам отчётливо показалось, что на глазах лесного гиганта блестели крупные, чистые слёзы прощания с далёким будущим его великого рода.
Глава 9. Тайный совет
Деревянные своды просторного общинного дома волотов-инженеров дышали теплом, ароматом сосновой смолы и свежевыпеченного хлеба. Посередине зала в глубоком каменном очаге ровно горел огонь, отбрасывая длинные колеблющиеся тени на бревенчатые стены. Здесь, вдали от надменных глаз Асилков, за массивным дубовым столом собрались старейшины Волотов.
Их лица, обветренные суровыми ветрами и отмеченные печатью глубокой мудрости, были напряжены. На совете стоял вопрос выживания всей планеты — задача о плавном изменении вращения Земли.
— Ну что, братья, — глухо начал седовласый Радомир, чья окладистая борода серебрилась в полумраке. — Нам нужно решить то, о чём в каменных чертогах Антлани даже заикаться опасно. Гордецы-Асилки слепы в своём величии. Они думают, что их энергетические кольца и машины вечны. Но мы-то знаем, что баланс нарушен.
— Помните последнее общее собрание в присутствии первородных? — подал голос молодой, но не по годам рассудительный волот по имени Ярослав. — Когда наши правители сидели на своих золотых тронах, а в центре зала выступал совсем ещё юный Ной?
Старейшины закивали. Тот день помнили все.
— Этот мальчишка, Ной, — продолжил Ярослав, — хоть и молод, но ум у него острый, как обсидиановый нож. Он прямо в глаза заявил Асилкам, что их эксперименты с перемещением магнитных полюсов и торможением планеты закончатся катастрофой. Если скорость вращения Мидгарда изменится резко, хотя бы на долю процента, то колоссальные массы воды из океанов по инерции сорвутся со своих лож. Это будет не просто наводнение. Это будет глобальный, всесокрушающий Потоп, который смоет всё живое, включая их хвалёные каменные города.
— И как же они смеялись! — горько усмехнулся Радомир, покачав головой. — Пальцами на него тыкали. «Глупый человек», «выродок, не знающий законов Орэя». Они верят, что их силовые поля удержат воду куполом. Они не понимают, что Мидгард не прощает такой самонадеянности. Они привыкли считать себя самыми мудрыми. Но планетарное тело — это не игрушка в руках капризного ребёнка.
— Именно поэтому мы собрались здесь одни, — взял слово молчаливый до этого момента Святослав, главный строитель и механик арийских общин. — Асилки не станут слушать. Значит, спасение Мидгарда — это наша задача. Если торможение планеты неизбежно, мы должны рассчитать, как сделать это изменение вращения максимально плавным.
Он разложил на столе тяжёлый кожаный свиток, испещрённый сложными геометрическими чертежами и расчётами векторов сил.
— Асилки утверждали, — заговорил Святослав, обводя тяжёлым взглядом старейшин, — что стоит нам снести тысячелетние кремниевые древа по всей земле, как планета тут же начнёт замедляться. Помните их слова? «Эти гиганты работают как лопасти гироскопа, зацепившиеся кронами за верхний эфирный купол. Уберём их — и Мидгард плавно остановит свой бег». И что в итоге?
Святослав с силой хлопнул ладонью по столу, отчего пламя в очаге испуганно дрогнуло.
— Мы сделали это! — глухо продолжил он. — Повинуясь их воле, наши общины повалили сотни великих древ-исполинов. Их колоссальные стволы, падая, пробивали земную кору, сминали целые долины. Там, где они легли, теперь вздымаются рваные каменные кручи. Сама земля изувечена этими каменными шрамами от поваленных стволов и вывернутых с корнями пластов! Но за последние десять лет Мидгард не замедлился ни на единую долю градуса. Он даже не думал замедляться!
— Не замедлился, потому что Мидгард продолжает вращаться по инерции, — хмуро процедил Святослав, откидываясь на спинку массивного стула. — Наша планета — это колоссальный маховик. Инерция этого гигантского тела так огромна, что она может угасать сто, триста, а может, и целую тысячу лет!
В бревенчатых стенах общинного дома повисла тяжёлая, давящая тишина. Старейшины молча смотрели на огонь, понимая всю правоту этих слов.
— Тысячу лет... — тихо повторил Ярослав, и на его лице отразилась горькая усмешка. — Но кто из Асилок готов ждать столько времени? Их гордыня требует всего и сразу. Они не хотят постепенного, естественного угасания вращения. Им подавай обновлённый мир под их новыми куполами прямо сейчас, при их жизни. Они готовы пойти на любой безумный шаг, лишь бы ускорить этот процесс, даже если цена вопроса — гибель миллиардов живых существ.
— Именно, — кивнул Радомир, и его седые брови сурово сошлись у переносицы. — Они привыкли повелевать стихиями, но забыли, что инерцию нельзя просто выключить кнопкой на их пультах в Антлани.
— А теперь они требуют, чтобы мы построили эти их великие пирамиды, — Святослав брезгливо ткнул пальцем в самый край свитка, где были набросаны очертания остроконечных каменных исполинов. — По их замыслу, нам нужно возвести эти колоссальные каменные линзы в строго определённых геодезических точках по всей Земле. И как только строительство завершится, они хотят запустить их все разом! Включить все энергетические вихри одновременно, чтобы решить одним махом сразу две задачи: принудительно затормозить планету и резко изменить ось её вращения.
По столу старейшин прокатилась волна возмущённого ропота.
— В их бумагах всё выглядит гладко, — горько усмехнулся Ярослав, качая головой. — Расчёты приготовили красивейшие, простые. Посмотришь — и прямо загляденье: вихри закручиваются, планета послушно встаёт под новый угол, Соляр навечно замирает над их цветущими городами в Антлани, а излишки инерции безболезненно гаснут в силовых полях куполов. Быстро, просто и очень красиво. Но только на слоавх.
— Но мы-то с вами понимаем, что всё это — полная чушь! — Радомир со стуком опустил свой тяжёлый кулак на дубовую столешницу. — Абсолютная, глупая ложь, замешанная исключительно на их раздутых амбициях и нежелании ждать! Они напрочь отказываются учитывать реальную природу жидкого ядра Мидгарда и сопротивление эфирных слоёв. Они думают, что если они создали каменных аватаров на острове Маки, то теперь могут безнаказанно крутить саму Землю как глиняную игрушку на гончарном круге.
— Если эти вихри включатся одновременно, — Святослав обвёл тяжёлым взглядом притихших инженеров, — инерционный удар не погаснет. Он просто разорвёт кору планеты в самых тонких местах. Океан встанет дыбом, а водно-паровой купол, который веками защищал нас от космической стужи, просто схлопнется. И то, что они называют «красивым решением», станет последним днём для нашего мира.
В этот момент в самом тёмном углу общинного дома, где тени от очага казались особенно густыми, раздался тихий, сухой кашель. Все споры мгновенно утихли. Старейшины благоговейно повернули головы.
С массивной дубовой скамьи медленно, опираясь на узловатый деревянный посох, поднялся Велимудр — самый старый волот на всём Мидгарде, разменявший уже четвёртую сотню лет. Его облик дышал невероятной, ветхозаветной эпохой. Огромная, белая как свежий снег борода спускалась ниже пояса, а густые кудрявые седые волосы обрамляли изрезанное глубокими морщинами лицо, делая его похожим на оживший горный утёс.
Велимудр поднял свою сухую, дрожащую от старости, но всё ещё огромную руку с широкой ладонью. В зале воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. На его веку сменилось несколько поколений Волотов, и он был единственным здесь, кто лично помнил те страшные времена, когда между их народом и Асилками ещё не было мира.
В его тусклых, подёрнутых дымкой глазах отразилось пламя очага, и старейшинам показалось, что они смотрят в бездну ушедшего горя.
— Вы спорите о судьбе их городов... — глухо, надтреснутым голосом заговорил старец, и каждое его слово медленно падало в тишину зала. — Вы переживаете, что смоет их хвалёные каменные чертоги в Антлани. А я смотрю на эти чертежи пирамид, и раны на моём теле начинают гореть так же сильно, как в день, когда я остался совсем один в лесах Священного Огня.
Он опёрся обеими руками на посох, и его взгляд устремился сквозь бревенчатые стены, вглубь веков.
— Вы родились в мире, где Асилки вынужденно терпят нас, — тихо произнёс Велимудр. — А я помню, как они безжалостно истребляли наш род, словно докучливых лесных грызунов. Я помню, как наши первые общины пытались делать запасы на время ухода Соляра. Мы строили общие зернохранилища, долбили в ледниках глубокие холодильные погреба... А городские каратели прилетали на своих бесшумных ладьях и сыпали туда медленный, невидимый яд. Моё родное племя тогда умирало сотнями. Люди корчились в страшных муках прямо на глазах у детей, истекая чёрной кровью, а Асилки сверху смотрели на это в свои оптические трубы и смеялись.
Старик тяжело вздохнул, и его седые кудри качнулись.
— Мне было всего двенадцать лет, когда за нашей семьёй устроили охоту. Чистокровным господам из Антлани захотелось новых живых игрушек для своих арен в золотых городах. Они ловили сильных Волотов, заковывали в силовые цепи и стравливали на потеху толпе с дикими тварями или заставляли до смерти биться друг с другом на аренах, наряжая в шутовские перья... Мои отец и мать, услышав гул их ловчих машин, поняли, что нам не уйти всем вместе. Они спрятали меня в гнилом дупле, забросав сухой листвой, а сами выбежали на открытую поляну, намеренно отвлекая внимание охотников на себя. Это был последний раз, когда я видел их живыми. Их унесли в небо... чтобы превратить в рабов и забаву для спесивых хозяев Мидгарда.
Велимудр замолчал. По щеке старца, теряясь в густой бороде, покатилась слеза, но взгляд его вдруг стал твёрдым и холодным, как ледники Антлани. Он медленно обвёл глазами притихших старейшин.
— И теперь эти гордецы хотят, чтобы мы, Волоты, своими руками построили для них великие пирамиды? Хотят запустить вихри, чтобы спасти свои купола и изменить ход планеты под себя? — старик горько усмехнулся и снова поднял руку. — Так может быть... это и к лучшему?
Старейшины удивлённо переглянулись. Ярослав даже приоткрыл рот, не веря ушам.
— Что ты имеешь в виду, отче? — тихо спросил Радомир.
— Мы с вами до последнего винтика знаем, что случится с Мидгард-Землёй, когда включатся эти энергетические установки, — Велимудр сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвучала зловещая, торжественная сила. — Мы знаем природу этого мира. Мы понимаем, что удар инерции неизбежен. И главное: мы — приготовимся к этому. Мы уйдём на самые высокие хребты, построим ковчеги, соберём семена, спасём наш скот и укроемся в глубоких пещерах, защищённых от первой волны великой воды. Мы выживем, потому что мы умеем бороться со стихией каждую секунду нашей жизни. А Асилки?
Старик победно обвёл взглядом совет.
— Асилки — нет. Они ослеплены своей технологической спесью. Они будут праздновать победу в своих стеклянных куполах Антлани и нежиться во дворцах, пока гигантская волна не накроет их прямо в постелях. Их хвалёные силовые поля захлебнутся в грязи и инерционном ударе ядра. Они не приготовились и никогда не приготовятся, потому что считают себя богами, неподвластными законам природы. В итоге — мы, их «выродки» и младшие братья, выживем. А они — сгинут навсегда, смытые собственной глупостью.
Велимудр с силой опустил посох на земляной пол:
— Может быть, эта катастрофа нам только на руку? Давайте сделаем всё точно так, как они хотят. Построим эти пирамиды. Пусть запускают свои вихри. Пусть Мидгард содрогнётся, смывая грязь гордыни с этого мира раз и навсегда!
В зале общинного дома повисла такая тяжёлая, звенящая тишина, что было слышно, как с глухим треском лопаются в очаге древесные угли. Сказать «давайте сделаем, как они хотят» — значило подписать приговор старому миру. Но за этим решением стояла бездна леденящего страха, который сковал сердца инженеров.
Первым оцепенение прервал Ярослав. Он подался вперёд, его пальцы судорожно впились в край дубового стола, а на лбу выступили крупные капли пота. Лицо молодого волота осунулось, в глазах метался лихорадочный, отчаянный огонь.
— Но как?! Как мы спасём тысячи, многие тысячи общин Волотов по всему Мидгарду?! — его голос сорвался на глухой, почти умоляющий шепот. — Велимудр, отче, ты ведь сам говоришь об инерционном ударе воды! Если океан сорвётся с ложа и хлынет на сушу, колоссальная стена воды не просто подтопит низины — она живьём смоет целые материки, сокрушая саму основу земли! Ты призываешь уходить в горы... Но где мы возьмём столько гор для миллионов наших братьев? И что мы там будем делать на голых, безжизненных камнях под мёртвым небом?
Ярослав обвёл бледным взглядом совет, ища поддержки, и старейшины глухо закивали, пряча глаза. Это была мучительная, сознательная ломка людей, привыкших созидать, рассчитывать и строить на века. Им, инженерам Мидгарда, ломало саму душу осознание того, что плоды их тысячелетнего труда — цветущие сады, каналы, безупречные деревянные города общин — превратятся в щепки и гнилую жижу. Сама мысль о том, чтобы покорно ждать конца, казалась им предательством.
— Мы даже не знаем, сколько продлится этот чудовищный разлив океанов! — глухо добавил Радомир, и его могучие плечи впервые за вечер бессильно опустились. — Год? Десять лет? Сколько времени уйдёт на то, чтобы планета успокоилась на новой оси, и на новообразованных полюсах сформировались эти ледовые шапки, которые свяжут излишки взбесившейся воды? Мы просто вымерзнем там, наверху, превратимся в ледяные статуи, пока внизу будет бурлить кипящий хаос из грязи и обломков антланьских куполов!
Волоты глухо роптали, эта ломка с корнем выдирала из них прежнюю уверенность. Они смотрели на чертежи пирамид как на геодезическое оружие, которое им предстояло собрать своими руками.
Велимудр выслушал их спокойно. Он стоял неподвижно, словно древний кремниевый исполин, переживший бурю. Ни один мускул не дрогнул на его изрезанном морщинами лице, только белая борода тихо колыхалась в такт его тяжёлому дыханию. Когда ропот достиг пика, старец снова поднял свою широкую ладонь — и совет послушно утих, ловя каждый вдох патриарха.
— В горах мы сидеть и покорно ждать большой воды не будем, — отрезал Велимудр, и его надтреснутый голос прозвучал с такой гранитной, непреклонной уверенностью, что у старейшин разом перехватило дыхание.
Старик обвёл совет суровым, торжествующим взглядом и указал посохом в окно, за которым в пурпурном полумраке угадывались циклопические, вздымающиеся до самых облаков каменные кручи.
— Вы забыли, из чего сотканы наши горы? Мы сами, повинуясь воле Асилок, на протяжении многих лет валили кремниевые древа-гиганты. Их поваленные каменные стволы, сотворили новые грные хребты. Многие сотни этих исполинов лежат по всему Мидгарду. Они и сейчас выглядят настолько величественно и неприступно, что ни один взбесившийся океан не сможет перекрыть их вершины полностью! Это наш фундамент. Именно там, на плоских вершинах этих окаменевших титанов, мы построим новые поселения. Мы намертво прикуем их к кремниевой коре, закрепим так, чтобы ни один ураганный ветер грядущей катастрофы не смог сдуть наши дома в бездну! И там же, на самых надёжных высотах, мы заложим склады. Соберём запасы еды, укроем скот и приготовимся к долгим, долгим месяцам ожидания, пока большая вода не начнёт уходить.
Ярослав, жадно ловивший каждое слово старца, лихорадочно потёр виски. На его лице отразилась глубокая внутренняя работа — его инженерный ум судорожно перестраивал картину мира.
— Но куда же денется эта вода потом, отче? — молодой волот поднял глаза, полные тревоги. — Мы ведь знаем баланс планеты. Сейчас колоссальные её массы находятся в замёрзшем состоянии на обратной, тёмной стороне Мидгарда, скованные вечным холодом вокруг острова Маки. Но когда Асилки включат свои пирамиды, и планета начнёт вращаться, подставляя под Соляр все свои бока по очереди... этот древний лёд растает весь, до единой капли! Где же тогда сможет накопиться новая ледяная шапка, способная забрать излишки взбесившегося океана?
Велимудр на мгновение замолчал. Он тяжело опустил ладони на посох, и его взгляд устремился вглубь каменных чертежей, словно он мысленно вращал планетарный маховик вместе с его эфирными потоками.
— Она накопится на новых полюсах, — глухо, но твёрдо ответил старик. — На тех точках новой оси, которые окажутся недоступны для постоянного, прямого свечения Соляра. Там, где воцарится новая, неведомая нам прежде стужа. Эфирные потоки сами погонят воду туда, превращая её в космический щит из нового льда. Но на это нужно время.
— А сколько? — снова спросил Ярослав, подаваясь вперёд. — Сколько это может продлиться? Сколько времени нам предстоит провести на вершинах кремниевых древ под ударами стихии, прежде чем земля снова покажется из-под волн?
Велимудр сурово посмотрел на молодого инженера, и в его взгляде не было ни тени мистики или слепой веры в пророчества — только холодный, трезвый расчёт человека, знающего, какова бывает цена ошибки.
— Точно не знает никто, Ярослав, — глухо ответил старик. — Но в нашем деле надеяться на чудо — значит обречь весь свой род на смерть. Мы должны рассчитывать на самый худший, самый жестокий сценарий, который только возможен. Это не просто наводнение, это полная перестройка планетарного механизма. Вода может стоять месяцами, а ураганы будут бушевать до тех пор, пока атмосфера не придёт в равновесие.
Старик обвёл тяжёлым взглядом притихший совет.
— Мы будем готовиться так, будто этот кошмар продлится не полгода и даже не год. Давайте исходить из того, что большая вода и холод будут держать нас в осаде целых два года! Соответственно, и продовольствия, и корма для скота, и семян нам нужно запасти минимум на два года автономной жизни.
Велимудр сделал паузу, давая инженерам осознать масштаб задачи.
— Поймите одну простую вещь: даже если через год волны отступят, и мы сможем наконец спуститься с вершин на новую землю — она встретит нас пустотой. От прежнего мира не останется ничего. Земля, пропитанная морской солью и илом, не даст нам сразу всё, что необходимо для жизни. Потребуются месяцы, чтобы вырастить первый урожай, найти новые пастбища и понять, где теперь водится рыба. Нам придётся долго ждать, пока Мидгард оживёт. Поэтому никаких иллюзий. Готовимся к худшему.
Велимудр с силой опустил посох на земляной пол, ставя точку в сомнениях:
— Строить поселения на вершинах древ, крепить их намертво и закладывать склады на два года вперёд нужно начинать прямо сейчас. Пусть Асилки празднуют свою скорую победу. Мы выкуем своё спасение на их глупости!
Глава 10. У Лукоморья дуб зелёный
Прошло три дня с тех пор, как вимана Алексея мягко коснулась земли на окраине допотопного Кисловского. Первое потрясение от разницы в росте и эпохах улеглось, уступив место деловому, живому интересу. Общинники приняли «малышей неба» как родных — да и как иначе, если было очевидно, что перед ними сидят их собственные прапрадеды, только ушедшие по реке времени на восемьдесят веков назад.
Алексей и Урал быстро освоились. Пока Любава и Радмила помогали местным женщинам разбираться со сложнейшими ткацкими станками и дегустировали новые рецепты подового хлеба, мужики проводили время на краю пашни, где стоял просторный навес — летняя мастерская кузнецов и плотников.
Сегодня здесь было особенно людно. За длинным верстаком из цельного ствола хвоща сидел Радогост — тот самый статный трёхметровый великан с аккуратной русой бородой, перевязанной кожаным шнурком, который первым встретил их на меже. Рядом на чурбаках устроились Лёха, Урал и дед Иван.
— Вот вы, парни, мастера великие, на железной птице летаете, — Радогост неторопливо правил бруском широкое лезвие огромного топора. — А скажите мне, как у вас, в будущем, наши края кличут? Нешто так и зовут — Кисловское?
— Посёлок Кисловское, да, — улыбнулся Алексей, щурясь на янтарное, застывшее на юге солнце. — Только у нас тут кругом леса берёзовые да сосновые, поля небольшие да речка наша тихая. А вот чуть восточнее, километрах в двухстах отсюда, начинаются горы. Каменный пояс. Мы его Уралом зовём.
При слове «Урал» сидевший рядом тёзка гор — наш Урал — довольно хмыкнул и расправил плечи.
Радогост на секунду остановил брусок, удивлённо приподнял густые брови и переглянулся со старейшиной Прохором.
— Каменный пояс? — прогудел Радогост. — Так нет тут у нас никакого пояса. Равнина до самого моря - Лукоморья, да и только.
У Лёхи от этого слова внутри словно закоротило ионный контур виманы. Он резко подался вперёд, едва не свалившись со своего чурбака:
— Погоди, Радогост… Как ты сказал? Лукоморья?
— Ну да, Лукоморья, — подтвердил великан, укладывая топор на верстак. — Места знатные, богатые. Там, где древо великое стоит и небо подпирает, а рядом река Обь течёт.
— У Лукоморья дуб зелёный… — ошарашенно прошептал Алексей, глядя на Урала круглыми глазами. — Урал, ты слышишь? Это же Пушкин! Александр Сергеевич! Он ведь не сказки писал, он хроники шифровал!
Урал тоже посерьёзнел, его кулаки сжались.
Тем временем в горнице терема пахло сушёной мятой, свежей глиной и топлёным молоком. Пока мужчины пропадали в кузнице, Радмила и Любава сидели в женской половине дома вместе с Яромилой — статной, круглолицей женой Радогоста. На широких лавках были разложены отрезы мягкого лубяного полотна, а в углу мерно пощёлкивал деревянный ткацкий стан.
Радмила бережно держала в руках небольшую глиняную плашку — точную копию того самого диска, который они с Лёхой рассматривали ещё на приборах виманы. Её пальцы медленно скользили по оттиснутым знакам: бегущий человек, розетка, колос… и фигурки женщин.
— Яромила, — Радмила подняла глаза на хозяйку, которая ловко скручивала нить на веретено. — Мы ещё у великой горы, разглядывали ваш календарь. И никак не могли понять одну вещь. Вот смотри: здесь, на одной стороне диска, две женские фигурки. И на обратной стороне — тоже две. Что это за знаки? Почему они стоят именно в этих местах?
Яромила остановила веретено, ласково улыбнулась и присела на лавку рядом с девушками. Её огромная, но удивительно нежная ладонь легла поверх пальцев Радмилы, указывая на глиняные знаки.
— Ох, милые мои, это самое важное знание для любой матери на Мидгарде, — тихо, но веско заговорила она. — Диск наш — это ведь не просто счёт дней для пахоты. Это закон жизни. Женские фигуры на нём указывают строгое время: те самые недели в полугодии, когда нашему роду дозволено зачинать детей.
Радмила и Любава удивлённо переглянулись.
— Как это — дозволено? — спросила Любава. — Разве для этого нужны особые недели?
— Для нас, на Мидгарде — первейшее дело, — кивнула Яромила. — Посмотрите на отсчёт. На нашей, тёплой стороне планеты, у пуповины земли Кайлас, зачинать дитя можно строго с третьей недели по пятнадцатую неделю полугодового круга. А вот на обратной, стороне, где живут общины близ острова Маки — там время другое: с восьмой недели по двадцать четвёртую.
Радмила нахмурилась, мысленно сопоставляя деления на диске. Она провела пальцем по символам, отсчитывая пустые промежутки.
— Яромила, а почему такая строгость? Что будет, если зачать дитя в другое время? Ну, например, на самой первой неделе цикла или, наоборот, на последней, когда полугодие уже на исходе? Почему в эти недели женских фигур на календаре нет?
Лицо хозяйки терема мгновенно посерьёзнело. Она вздохнула и посмотрела в окно, за которым неподвижно сияло янтарное солнце.
— Потому что земля наша, Мидгард, не стоит на месте, — тихо произнесла Яромила. — Дважды в год, на стыке полугодий, когда старый цикл засыпает и начинается новый, планета делает свой неизбежный вдох и выдох. Земля наша переворачивается на другой бок. Соляр начинает греть другую сторону земли, а на этой стороне наступает стужа.
Она бережно коснулась живота Радмилы, передавая тепло своих ладоней:
— Если зачать дитя в запретные недели, то время его прихода в мир — роды — выпадет аккурат на эти дни великого переворота Мидгард-Земли. Силы стихий в этот момент так тяжелы, что рожать женщине будет невыносимо трудно, а самому младенцу придётся тяжелее всего — его неокрепшая душа встретит яростное буйство планеты вместо ласкового покоя. Земля в этот миг стонет, и дитя этот стон принимает на себя. Поэтому испокон веков наш кон велит: зачинать новую жизнь нужно строго в середине полугодового цикла, когда Мидгард спокоен, сыт и мерно несёт нас под тёплым светом. Тогда и роды пройдут легко, и дитя родится крепким, как наши кремниевые древа.
***
Вдруг янтарный свет Соляра в оконных проёмах дёрнулся. Это не было обычным мерцанием — казалось, само небо над Русской равниной на мгновение просело, словно натянутая ткань под тяжестью брошенного камня.
В следующую секунду пришёл звук. Низкий, утробный, инфразвуковой гул, от которого мгновенно заложило уши, а глиняная посуда на полуметровых столах мелко и заунывно зазвенела. Земля под ногами колыхнулась — мягко, но неотвратимо, будто великанская изба на секунду превратилась в палубу корабля, поймавшего океанскую волну.
В женской половине терема Любава всплеснула руками, едва не выронив лубяное полотно, а Радмила инстинктивно прижала к себе глиняную плашку календаря, испуганно глядя на Яромилу. На веранде летней мастерской Алексей и Урал вскочили со своих чурбаков, Лёха схватился за рукоять коммуникатора, готовый бежать к вимане, а Урал широко расставил ноги, ловя баланс.
Но на удивление, в общине не поднялось паники. Ни криков, ни суеты.
Наоборот, огромные трёхметровые люди выходили из изб и мастерских с пугающим, гранитным спокойствием. Их движения были слаженными и собранными. Женщины уверенно уводили детей под надёжные навесы, мужчины без суеты гасили горны и крепили тяжёлый инструмент. Они словно ждали этого дня. Каждое движение было выверено, будто они отрабатывали этот сценарий десятки раз.
— Не пугайтесь, милые, — тихо и ласково, но с железной уверенностью в голосе произнесла Яромила, мягко опуская ладони на плечи замерших девушек. — Мы ведаем, что случилось. Наша земля крепка, для общины это неопасно.
В это же время под навесом мастерской Радогост даже не отложил топор. Он лишь поднял глаза к горизонту, где на востоке, там, где небосвод, вздымалось нечто невообразимое.
— Не пугайтесь, парни, — прогудел Радогост, поймав дикий, непонимающий взгляд Алексея. — Нас предупредили. Мы чётко ведаем, что сейчас произошло.
— Что это, Радогост?! — крикнул Лёха, перекрывая нарастающий гул, приходящий с востока. — Землетрясение? Сдвиг плиты?
— Волоты-древорубы, — веско ответил великан, и его русая борода дрогнула от суровой улыбки. — Старшие братья наши, инженеры. Они закончили подпил. Пало Великое Древо у Лукоморья. Его больше нет.
В этот момент со стороны востока Русскую равнину накрыла темнота. Это не были сумерки — к посёлку Кисловскому катилась колоссальная, многометровая серая стена. Пыльная буря ударила по постройкам общины с глухим, воющим рокотом. Солнце скрылось, погрузив мир во тьму, а кремниевая взвесь яростно забарабанила по стенам-термосам из ископаемого хвоща. Но дома пращуров, поднятые на мощные сваи и рассчитанные на любые капризы планеты, выстояли, даже не шелохнувшись.
Спустя долгие, тягостные минуты буря начала утихать. Пыль медленно, неохотно оседала под собственной тяжестью, и янтарный свет Соляра снова пробился сквозь завесу.
Когда Лёха и Урал выскочили наружу, они застыли, поражённые открывшейся картиной. На восточном горизонте, где ещё утром расстилалась бесконечная, гладкая как стол равнина, теперь вздымался рваный, исполинский, уходящий в самое небо каменный вал. Ствол великого кремниевого дерева, падая, пробил земную кору, смял долины и вывернул наизнанку целые пласты породы. Там, где миллионы лет стоял зелёный титан, теперь лежал рваный, покрытый шрамами Каменный пояс. Уральский хребет родился на их глазах.
Радогост вышел вслед за ними, закинув топор на могучее плечо, и старейшина Прохор молча встал рядом, глядя на новорождённые горы.
— Вот теперь время пошло на коны, — глухо произнёс Радогост, оборачиваясь к Алексею и Уралу. — Волоты-строители не просто так повалили этого гиганта. Асилки думают, что это плавно замедлит планету и изменит ось под их новые купола в Антлани. Глупцы... Волоты просчитали всё до единого винтика: инерционный удар неизбежен, и большая вода скоро сорвётся со своих лож. Этот упавший великан — наш единственный шанс. Волоты предупредили нас, чтобы нам было где укрыться.
Великан указал топором в сторону вздымающихся к облакам свежих круч:
— Теперь это наша крепость. Весь наш Род снимается с мест. Мы идём туда, на это павшее древо. Прямо на его стволе и вершинах мы обязаны срубить новые поселения, намертво закрепить их канатами к кремниевой кости, чтобы ураганом не сдуло. И там же, в гранитных складках и пещерах, мы начинаем закладывать хранилища. Одежда, инструменты и продовольствие — зерно, сушёное мясо, живой скот. Нам нужно запасти всё минимум на два долгих года. Нам предстоит выдержать осаду великой воды.
Урал выслушал Радогоста, почесал затылок, а потом на его лице расплылась та самая фирменная, хитрая ухмылка. Он подтолкнул Лёху локтем в бок:
— Слышь, штурман? Такое зрелище пропускать нельзя. Когда тебе ещё доведётся увидеть Уральский хребет в состоянии «только что из-под топора»? Радогост, мы сейчас быстро — одна нога здесь, другая там! Прокатимся вдоль ствола, оценим масштаб разрушений, так сказать, проведём первичную геодезическую разведку с воздуха.
Алексей коротко хохотнул и решительно хлопнул по карману с коммуникатором: — А что, поддерживаю! Девочки! Сворачивайте свои посиделки с веретеном, у нас внеплановая обзорная экскурсия!
Спустя десять минут вимана, тихонько пощёлкивая стабилизаторами, свечой взмыла над посёлком Кисловским. Осевшее облако пыли ещё висело над равниной, но с высоты нескольких километров открывался такой вид, что вся четвёрка прильнула к иллюминаторам.
Урал, недолго думая, схватил со стойки аварийный мегафон, приставил его ко рту, откашлялся и заговорил гнусавым, забавным голосом, точь-в-точь как гид в захудалом экскурсионном автобусе:
— Уважаемые пассажиры и гости нашей допотопной столичной области! Рады приветствовать вас на борту нашей титановой «тарелки». Просьба не мусорить, ящеров за бортом не кормить и пристегнуть ремни. Посмотрите, пожалуйста, направо. Справа по борту мы наблюдаем свежевыструганный, абсолютно эксклюзивный Уральский хребет! Прямая поставка от волотов-древорубов. Обратите внимание на рваные края каменных круч — муха не сидела, краска не облупилась, гарантия от застройщика — один кон!
Любава и Радмила прыснули со смеху, а Лёха, удерживая джойстик, покачал головой: — Урал, хорош хохмить, посмотри на приборы! Какая длина этого великана?
Вимана стремительно шла на север, рассекая янтарное марево, и перед глазами героев разворачивалась истинная тектоническая анатомия этого кремниевого гиганта.
— Внимание, уважаемые пассажиры, мы приближаемся к финалу нашей лесоповалительной драмы! — снова завёл в мегафон Урал, указывая на лобовой монитор. — Обратите внимание, по мере продвижения на север ствол не сужается, а наоборот — утолщается! Справа по борту мы наблюдаем циклопический пень и само комлевое основание нашего кремниевого исполиныча, рухнувшее аккурат у кромки океана.
Картина внизу поражала воображение. Падая плашмя в полярные воды, эта исполинская нижняя часть дерева с такой страшной силой пропахала и взломала дно, что образовала колоссальный, вытянутый полуостров протяжённостью более 1000 километров.
Присмотревшись к экранам геодезической разведки, Алексей от удивления даже присвистнул: — Урал, глянь на контур! Это же Новая Земля! Изгиб один в один, как на наших спутниковых картах будущего!
Их инженерный взгляд тут же разгадал эту причудливую форму. Оказывается, отросток от колоссального кремниевого ствола отходил не сразу вверх: сначала от комля шёл мощный горизонтальный сук, расположенный под небольшим углом к земле, и только затем он упрямо уходил вертикально в допотопное небо. И теперь, когда вся эта кремниевая махина рухнула плашмя, горизонтальный кусок образовал знаменитый изгиб-перешеек, а сам отросший ствол вытянулся в длинный, загнутый ровным углом остров, клином уходящий в сторону Северного полюса.
— Невероятно… — прошептала Радмила, глядя на рождение очертаний будущей географии. — То есть весь этот полярный хребет, закрученный дугой в океане — это просто упавший сук одного дерева. И они хотят, чтобы люди ушли жить прямо на него?
Лёха развернул виману, закладывая плавный вираж над свежеобразованной Обской губой, чтобы лечь на обратный курс к Кисловскому. Лицо его было предельно серьёзным.
— Радогост прав, — сказал Алексей, отключая экскурсионный юмор Урала. — Посмотрите на масштаб. Этот тысячекилометровый полуостров-отросток вместе с комлем лежит как колоссальный естественный мол и волнорез. Когда планета крутанется и океан сорвётся с ложа, эта кремниевая броня примет на себя первый, самый страшный удар инерционной волны. Горы Новой Земли устоят и разобьют этот натиск. Волоты гениально просчитали точку и угол падения.
— Невероятная математика получается, — Алексей вывел на центральный монитор данные лазерного дальномера виманы. — Урал, смотри: прибор выдал диаметр ствола у самого комля, в районе Обского залива. Ровно двадцать пять километров монолитного кремния!
Урал присвистнул, быстро прикинув что-то на инженерном калькуляторе комбинезона: — Слушай, а ведь пропорция идеальная для обычного дерева: один к сорока! При тысячекилометровой длине этот дуб имел комлевое утолщение в двадцать пять вёрст, чтобы держать верхний купол. И глянь на срез, Лёха! Волоты-древорубы сработали ювелирно. Это плоскогорье в основании — не скол и не излом, ствол тут был ровно, как по ниточке, срезан их лучевыми пилами! Настоящая гигантская столовая гора размером с целую страну, плоская и гладкая на вершине, получилась именно из этой срезанной части.
— Зато погляди, что дальше творится, где сук отходил, — Алексей вывел на экраны макросъёмку рельефа. — Там, где этот мощный боковой отросток под весом падающей махины начал отламываться от основного тела, кремний уже не выдержал. Там пошли дикие ломаные горы, рваные кручи и глубокие тектонические впадины. Настоящее месиво из каменных обломков! На наших картах будущего это назовут плато Гусиной Земли на Южном острове, переходящее в рваные хребты Новой Земли.
— Слушай, Лёха, а ведь тут система, — Урал задумчиво потёр подбородок, листая сохранённые в памяти корабля геокарты разных эпох. — Ты заметил, что все эти кремниевые гиганты имеют одинаковую длину? Кавказский хребет — тысяча километров. Альпийская дуга — тысяча. Наш Уральский хребет — ровно тысяча. И эта Новая Земля с её изломами — снова честная тысяча! Выходит, все эти великаны росли одинаково, но сколько? И похоже, на планете лежмт ещё один такой же исполин, на востоке. Помнишь, где мы с воеводой Ратибором на Драконовом Валу стояли?
Лёха резко повернулся к другу: — Район Синьчжоу в провинции Шаньси! Ну конечно! Смотри на тактическую карту плотностей. Там, где Хуанхэ делает петлю, лежит огромное Лессовое плато, а сам округ Синьчжоу зажат плосковершинными массивами ибань — это же точно такой же ровный, гигантский спил комля, как на Гусиной Земле! И от этого плато-спила Синьчжоу на северо-восток уходит непрерывный горный гребень Яньшань прямо до Ляодунского залива.
— Мать твоя женщина… — Урал восхищённо хлопнул себя по колену. — Замеряй длину хребта, командир!
— Ровно тысяча километров, — выдохнул Алексей, глядя на экран. — Вот на каком фундаменте наши предки Драконов Вал поднимали! Они не ровняли дикие скалы вручную. Роды славян пришли на уже готовое, поваленное и окаменевшее кремниевое дерево, комель которого срезали в Синьчжоу. Ствол стал идеальным, монолитным основанием для стены, а наши пращуры просто надстроили по его ровному гребню каменные зубцы и башни, чтобы держать оборону от аримов!
— Чистая инженерная логика, — Урал покачал головой. — Пришли на готовый лесоповал, зафиксировали границу и обуздали Змея. А в будущем историки напишут, будто китайцы эту стену по горам лепили, и стыдливо закопают наши погосты у Селенги…
— Инерционный удар планеты близко, — серьёзно оборвал его Алексей, переводя виману в режим посадки над Кисловским. — Радогост прав: этот тысячекилометровый Уральский хребет вместе со срезанным комлем — наш единственный естественный мол. Когда океан сорвётся с ложа, эта кремниевая броня примет на себя первый удар. Вершина ствола этого заваленного гиганта станет для общин спасительными палубами, а горы разобьют ярость стихии. Нам пора приступать к делу. Будем строить Лукоморскую цитадель.
Примечание автора:
Уважаемый читатель! У тебя в руках есть уникальный инструмент, которого не было у исследователей прошлого — подробные спутниковые 3D-карты и геодезические рельефные атласы планеты Земля. Автор предлагает тебе провести собственное независимое расследование.
Попробуй самостоятельно отыскать на карте мира другие подобные кремниевые исполины, ставшие горными хребтами. Обращай внимание на плосковершинные столовые горы, плато и ибани (места среза комля), от которых дугой или прямой линией уходят непрерывные тектонические валы. Измеряй их протяжённость — ты удивишься, как часто дальномер будет выдавать тебе одну и ту же сакральную цифру: ровно 1000 километров. Проверь Анды, Кордильеры, горные цепи Африки или Австралии, где древние континенты выжигались до самого основания. Карты помнят всё — нужно лишь научиться правильно смотреть.
Глава 11. Переворот
Три недели пролетели как один затяжной, плотный рабочий день. Для Алексея и Урала это время превратилось в суровый инженерный марафон. Вимана попаданцев практически не глушила свои ионные контуры: корабль работал то как высокоточный геодезический сканер, размечая безопасные зоны на гигантском кремниевом теле упавшего титана, то как циклопический тягач, помогая трёхметровым волотам-ариям.
Там, на новорождённом Каменном поясе, закладывался не просто новый посёлок, а стратегическая цитадель будущего спасения. Место выбрали наглухо защищённое — в районе, который в XXI веке назовут национальным парком «Югыд ва», на шестидесятом меридиане, между 64-й и 65-й параллелями. Сверху это колоссальное плато размером 80 на 40 километров, образовавшееся от расколовшегося ствола, напоминало силуэт головы дракона.
Волоты-арии действовали по чёткому, выверенному плану планетарного челнока. В глубоких гранитных складках «головы дракона» мужчины возводили монолитные, намертво притянутые к кремниевой броне склады-бункеры. Сейчас они набивали их первыми заготовками, но главная задача была иной. Склады на Урале строились как стратегический резерв на будущее. Алексей уже знал от Радогоста великий замысел: ровно через полгода, когда Мидгард должен будет совершить обратный кувырок, волоты-инженеры запустят глобальные энергетические установки на пирамидах. Они включат их на принудительное торможение, чтобы стабилизировать ось планеты навсегда. И вот тогда инерция сорвёт океаны с ложа и начнётся Великий Потоп. Плато «Головы Дракона» примет на себя удар как волнорез, а заложенные сегодня склады станут единственным источником жизни для выживших Родов.
Но до этого момента нужно было прожить полгода. И прожить их сытно и в тепле.
Час «Икс» настал тихо и буднично. Вся община собралась на плато. Алексей и Урал находились на борту виманы, удерживая корабль в режиме неподвижного парения над «головой дракона». Лёха внимательно следил за центральным экраном, где трёхмерная сетка эфирных полей Мидгарда плавно скручивалась в тугую пространственную спираль неустойчивого вращения.
— Пошёл финт Джанибекова, командир, — тихо сказал Урал. — Линейная скорость стабильна, перегрузка — ноль. Торможения нет. Мы просто поворачиваемся...
Для людей на земле не произошло никакой катастрофы. Мидгард, повинуясь чистой инерции, плавно, как по маслу, начал смещать ось своего вращения по закрученной спирали относительно экватора. Янтарный Соляр, висевший над Русской равниной, изменил маршрут — он уверенно и по широкой дуге покатился вправо, уходя за край земли. Снизу это выглядело как обычный, мирный и чуть ускоренный летний закат. Солнце просто скрылось за горизонтом, уступая место тёмной, звёздной ночи.
Русская равнина погрузилась в тень купола и начала медленно остывать — сюда на 274 дня заходила полярная ночь. Но община Кисловского не собиралась сидеть во тьме и ждать.
Пока солнце уходило, на плато одно за другим начали вспыхивать фиолетовые огни тяжёлых транспортных виман волотов. Рода славян организованно поднимались на палубы своих летучих кораблей.
Виманы ариев кардинально отличались от их высокотехнологичного челнока. Это были не футуристические «тарелки» или космолёты, а те самые легендарные конструкции, которые тысячелетия спустя потомки будут со страхом и трепетом описывать в текстах «Махабхараты» и «Рамаяны».
На летное поле одна за другой плавно выплывали массивные двух- и трёхступенчатые дисковые пирамиды. Их корпуса были облицованы тяжёлыми, тускло отсвечивающими в уходящих лучах солнца золотыми панелями. Золото здесь использовалось не ради роскоши — этот металл служил идеальным материалом не знающий окисления и старения, а также идеальным проводником. Каждая ступень такой пирамиды была опоясана сложной вязью рунических решёток, выполнявших роль волноводов.
Несмотря на архаичный, почти храмовый внешний вид, сердце этих золотых гигантов работало по тому же физическому принципу, что и корабль попаданцев. В самом центре нижнего яруса, за полупрозрачными экранами, угадывался знакомый контур. Это был многоступенчатый дисбанетик — мощнейший движитель, закручивающий встречные потоки эфира и создающий управляемый гравитационный сдвиг.
Когда эти исполинские золотые пирамиды синхронно запустили свои движители, воздух вокруг них задрожал, окрасившись в густой фиолетовый цвет. Огромные многотонные конструкции потеряли вес и, плавно покачиваясь, начали вертикально подниматься в небо, выстраиваясь в караван. Община организованно, целыми Родами поднялась на палубы летучих кораблей...
Они отправлялись на другую сторону планеты — туда, где прямо сейчас, совершив кувырок под обратной частью земли, Соляр вставал в зените над островом Пасхи и Южноамериканским континентом. Там у общины за долгие лета было обустроено поселение и подготовлены продовольственные базы. Ближайшие полгода они проведут там: будут выращивать новые урожаи, забивать закрома и непрерывными рейсами перетаскивать продовольствие обратно сюда, на Урал, заполняя склады «Головы Дракона» до самого верха.
Лёха решительно ухватил джойстик управления виманы, разворачивая корабль вслед за караваном волотов: — Ну что, гвардия, вся наша сторона ушла в тень. Летим на обратную сторону планеты, догонять солнышко. Берём курс на Аляску!
— Погнали, Лёха, — азартно потёр руки Урал, прилипая к иллюминатору, за которым звёзды Южного полушария уже выстраивались в новые, незнакомые узоры. — Посмотрим, какие огороды наши предки посадили на той стороне купола!
Перелёт занял всего несколько часов. Вимана шла на сверхзвуке в стратосферном коридоре, ориентируясь по маякам впереди летящих кораблей Радогоста. И когда они наконец пересекли экватор и вышли к высокогорным плато Южного континента, Лёха и Урал буквально лишились дара речи, глядя на мониторы георазведки...
Могучая река Юкон лежала в ущелье, скованная толстым панцирем льда, сверкающим в лучах нового, только что начавшегося полугодового рассвета. Эта часть континента лишь несколько часов назад вышла из полугодовой тени и теперь медленно просыпалась.
Урал, листая древние карты ведических стоянок, внезапно замер, вчитываясь в названия контрольных точек на Аляске, и ошалело покачал головой: — Лёха, ты только глянь на топонимы этой «американской» Аляски! Нас же в двадцать первом веке уверяли, будто всё это индейские слова. Смотри, база, куда мы летим — местечко Гранд-Крик. Чистое же русское слово «Грань» или «Граница крика». А соседнее плато, где у волотов астрономические спирали стоят, называется Календес! Почти как Календарь. Точка, по которой они сверяют новое время после переворота!
Алексей прибавил скорость, заворожённо глядя, как на горизонте сквозь фиолетовые сумерки начинает пробиваться ослепительный, золотой край догнанного ими Соляра: — А саму реку ты как прочитаешь, тактик? Юкон. Если разложить по нашей буквице, которую Яромила преподавала, всё встаёт на свои места. Что такое КОН? Это изначальный божественный порядок, сакральный круг, ось. А буквица «Ю» означает выход за пределы, смещение, новое вращение в стороне от основного потока.
Урал аж присвистнул от озарения: — Твою ж дивизию... Ю-КОН — это «смещённый кон»! Изменённый порядок вращения после кувырка! Южный закон! То есть наши предки прямо в названии реки зафиксировали физику эффекта Джанибекова! Конец старого Кона и начало нового, южного цикла!
Примечание автора: Использованы реальные названия реки и поселений на территории Аляски.
— Именно, — жёстко улыбнулся Алексей, переводя виману в режим торможения. — Земля сделала петлю под Соляром, Кон сместился, и мы прилетели на реку изменённого Кона — встречать рассвет.
Тяжёлые виманы, вырвавшись из фиолетовых сумерек, нагнали уходящий Соляр и вышли на обратную сторону планеты.
Внизу под виманой, залитая ярким, тёплым янтарным светом, среди гигантских папоротников и нетронутых лесов, уже дымили трубы крепких бревенчатых застав, подготовленных Родами ещё с прошлого года. Здесь, на Юконе, им предстояло провести вторую половину года: сажать огороды, заготовлять новые припасы и непрерывными рейсами перетаскивать их обратно через океан — туда, на уральское плато «Головы Дракона», набивая спасительные бункеры Югыд ва под самый завязку перед грядущим Потопом.
Как только виманы тяжело коснулись заснеженного грунта, из их нутра потянулись люди. И то, что произошло дальше, окончательно добило Алексея и Урала, привыкших к армейским авралам и постоянным ЧП.
Никакой суеты. Никаких криков, паники или митингов по поводу «пережитого конца света». Вся община — от огромных седобородых старцев до малых детей — без единой команды занялась делом. Люди просто разошлись по своим участкам, как единый, идеально отлаженный механизм.
Крепкие мужики, вооружившись широкими деревянными лопатами, тут же принялись откапывать от глубокого снега массивные бревенчатые жилища. Застучали топоры, скрипнули тяжёлые засовы, и уже через час над заснеженными крышами Гранд-Крика десятками столбов потянулся густой, ароматный дым. В просторных избах жарко растапливали печи дровами, которые были заботливо наколоты, просушены и аккуратно уложены в поленницы ещё в прошлом году, перед их отлётом на Русскую равнину.
Женщины сноровисто вскрывали заглублённые хранилища и ледники, доставая оттуда провизию. Лёха, вызвавшийся помочь Радмиле с тяжёлыми туесами, спустился в один из таких подвалов и поразился: благодаря идеальной термоизоляции и стабильному холоду полярной ночи, все запасы были в великолепном, законсервированном состоянии. Зерно не отсырело, сушёное мясо и травы сохранили свой аромат, а в деревянных кадках ждал своего часа замороженный ягодный сок.
На всю расконсервацию огромного посёлка ушло не больше шести часов.
Урал, скинув тёплую куртку и вытирая пот со лба после махания лопатой, облокотился на очищенное крыльцо терема Радогоста и ошарашенно оглядел ожившую долину. Соляр уже заметно пригревал, снег на крышах начал подтаивать, собираясь в звонкие капели. Из открытых окон тянуло запахом свежеиспечённого хлеба и травяного чая.
— Слушай, командир, — тихо сказал спецназовец, доставая фляжку с водой. — Я, конечно, всякое в армии видел, но такую организацию... Планета, мать её, только что кувыркнулась вокруг своей оси. Поменялась полюсами! А они... они просто прилетели, откопали дачу, растопили печку и сели пить чай. Всё происходит в таком спокойном ритме, без малейшей спешки, будто они это делают каждый день перед завтраком!
— Для них это и есть жизнь по Кону, Урал, — Алексей стряхнул снег с сапог, с уважением глядя на проходящего мимо волота, который легко нёс на плече целое бревно. — Они живут в гармонии с дыханием планеты. У Земли два такта — они просто переезжают с одного на другой. Сейчас солнце прогреет этот снег, лёд на Юконе вскроется, и они начнут сеять хлеб. А когда соберут урожай — мы набьём трюмы виман и повезём всё это обратно, в склады «Головы Дракона».
— Идеальная вахта, — усмехнулся Урал. — Ладно, раз уж мы тут на полгода застряли, пока снег сходит, предлагаю взять виману и сгонять на разведку чуть южнее. К тому самому экватору, где мы с орбиты какие-то странные шестигранные горы засекли. Посмотрим, что за пасеку там развели?
— Погоди, Урал, не гони коней, — Алексей остудил пыл тактика, глядя на экран бортового компьютера. — Нам сейчас на юг соваться рано. Тот район, что в нашем будущем зовётся Боливией, сейчас тоже под снегом. Земля только-только провернулась, тепло туда дойдёт ещё нескоро. Посмотри на тепловую карту: там сейчас такие же бескрайние сугробы и ледники, вся южная часть ещё спит под зимним панцирем. Придётся подождать пару недель, пока Соляр не начнёт активно прогревать экваториальную зону.
Урал вздохнул, но спорить с физикой и навигацией не стал. Спецназовец обернулся и ещё раз посмотрел на выстроившиеся на краю долины Юкона величественные золотые пирамиды волотов. Остывающие дисбанетики местных виман тихо и мелодично гудели на низких частотах, а на их золотых гранях весело играли лучи молодого солнца, отражаясь от белоснежных просторов Гранд-Крика. Регулярная вахта предков на обратной стороне Земли началась официально.
Пока Яромила вместе с Любавой помогали местным хозяйкам, растапливать печи и разбирать туеса с провизией и накрывать столы, Лёха и Урал, с удовольствием умывшись чистейшим, хрустящим аляскинским снегом, направились к центральному терему.
В руках у Алексея был плотный защитный кейс, в котором лежала точнейшая, снятая ещё на корабле трехмерная лазерная копия Фестского диска. За время перелёта и короткой передышки у командира с тактиком накопилась целая кипа вопросов по этой загадочной керамической матрице.
Святогор сидел за массивным дубовым столом, прихлёбывая из глиняной кружки горячий взвар из кедровых хвоек и сушёной морошки. При виде вошедших спецназовцев старец-волот скупо улыбнулся и жестом указал им на широкие лавки: — Проходите, витязи. Вижу по глазам — не только чаю испить пришли. Что за думу несёте?
Алексей аккуратно положил на стол объёмную голографическую реплику диска. В полумраке избы штампованные символы, закрученные в спираль, вспыхнули мягким золотистым свечением.
— Святогор, мы с Уралом в пути крутили эту матрицу и, кажется, разобрались с базовой логикой, — начал Алексей, указывая на светящиеся спирали. — Смотри: первая сторона диска описывает жизнь и хозяйственные циклы на полушарии с центром у горы Кайлас. А вот вторая сторона — это уже описание жизни на этом, противоположном полушарии, с центром в районе острова Пасхи, куда мы только что перелетели на полгода. И эта «южная» сторона в самом центре помечена символом розетки — ромашкой.
Святогор скупо улыбнулся в усы и одобрительно кивнул: — Зорко мыслишь, витязь. Всё верно. Ромашка в центре — это не просто цветок. Это священный знак Главы — Асилка-Маке. Он изображается в своей восьмилучевой короне, которая сверху как раз и выглядит как раскрытая ромашка. Это Его печать и Его сторона купола.
Урал склонился над голограммой, всматриваясь в цепочку штампованных секторов на «стороне Асилка-Маке», и озадаченно почесал затылок: — Старче, тут вот какой затык... Если это сторона Осила, то почему здесь, среди «южных» секторов, на некоторых неделях снова выдавлен штамп горы Кайлас? Мы же вроде сбежали оттуда на другое полушарие, где сейчас солнце? Зачем на южной стороне символы северной горы?
Святогор отхлебнул из глиняной кружки горячий кедровый взвар и спокойно пояснил: — А ты не смотри на диск как на сухую географию. Это же наряд-задание для Рода. Когда на южной стороне выпадает неделя с печатью Кайласа, это прямой указ: в этот конкретный срок отряду заготовителей нужно снаряжать виману, лететь обратно на северную сторону и делать там строго определённые заготовки. Там, несмотря на полярную ночь, в эти дни происходят свои природные процессы, которые нельзя упустить.
— А-а-а, теперь сходится! — ахнул Урал и тут же ткнул пальцем в соседний символ: — А вот эти волнистые линии, которые идут аккурат возле штампа Кайласа? Они есть и на северной, и на южной стороне, и всегда привязаны к горе! Это что за змейки?
— Это не змейки, — ответил Святогор, оглаживая седую бороду. — Это знаки Священных Рек, которые стекают с подножия Кайласа. Их там ровно четыре, и каждая течёт на свою сторону света. В зависимости от солярного такта и кувырка планеты, эти реки просыпаются, оживают и начинают своё движение по очереди. Смотришь на диск, видя какие волны «заиграли» — и сразу понимаешь, какая именно река вскрылась ото льда и какие биоресурсы или минералы пора вдоль неё собирать.
Алексей приблизил голограмму и выделил один из самых частых и интригующих штампов — круглый диск на трёх массивных опорах, сверху до боли напоминавший классическую «летающую тарелку» из фантастических романов XXI века.
— Святогор, а вот этот знак? — спросил Лёха. — Мы, когда впервые увидели диск, грешным делом подумали, что это схематичное изображение ваших виман. Но когда прилетели сюда и увидели ваши золотые трёхступенчатые пирамиды, поняли, что ошиблись. Что это за «тарелка на трёх ногах»?
Святогор тихо хмыкнул и покачал головой: — Ишь чего удумали — вимана на ногах! Нет, витязи, летает у нас совсем иное. А этот знак показывает наше двухуровневое свайное хранилище — лабаз или амбар, куда мы закладываем припасы на следующее лето.
Старец прикоснулся к голограмме, раскладывая символ на два яруса: — Сваи нужны, чтобы отогнать сырость от земли и пропустить под дном талые воды. Сам бункер делится строго на две зоны. Нижний ярус принимает то, что не боится мороза и влаги — сушёное мясо, солонину, жир, кадки с замороженной ягодой. Этот ярус зимой может уходить глубоко под снег, ему ничего не станется. А вот верхний ярус — святое святых. Туда засыпают зерно, семена и сушёные целебные травы.
— А от сырости и мышей как защищаете? — уточнил Алексей. — Зерно ведь запреет мгновенно, если вентиляции нет.
— Для этого в верхней крышке вырезаются особые продухи с мелкой решёткой, — пояснил Святогор. — Воздух гуляет свободно, но ни мышь, ни жук внутрь пролезть не смогут.
Урал с профессиональным интересом почесал затылок и нахмурился: — Постой, Святогор... Крышка крышкой, а если зерно засыпано огромным монолитным слоем в глубокий короб, середина всё равно «загорит» и отсыреет! Как вы массу-то внутри проветриваете? Не перелопачивать же её каждый день вручную?
— А для этого у нас есть «флейты», — улыбнулся Святогор, оглаживая седую бороду. — Это длинные полые трубки с частой перфорацией по всей длине. Когда короб заполняют зерном, в него вертикально втыкают эти трубки. За счёт разницы температур снизу и сверху в «флейтах» возникает естественная тяга — они буквально вытягивают из глубины всю лишнюю влагу и углекислый газ. Зерно в таком коробе «дышит» и может лежать годами, оставаясь сухим и всхожим.
Урал восхищенно присвистнул: — Натуральная пассивная конвекция без всяких электрических вентиляторов... Простенько и гениально!
Лёха снова приблизил голограмму, вглядываясь в редкий, но явно ключевой знак, встречающийся на диске всего трижды.
— Святогор, а вот этот символ? — Алексей указал на треугольник, до боли похожий на знак Кайласа, но с двумя странными отличиями. — Смотри: прямо по центру этого треугольника пробита глубокая вертикальная борозда. А сверху, над самой вершиной горы, где на обычных секторах стоит круглый Соляр, выдавлен знак... похожий на расколотое пополам яблоко. Причём на стороне Кайласа этот знак повторяется дважды, а на стороне Маке — всего один раз.
Святогор прищурился, и в его глазах вспыхнул искренний родительский азарт: — Хвалю за зоркость, Алексей! Далеко не каждый заметит эту борозду. А ведь это наш особый, небесный знак. Скажи мне, витязь, видел ли ты с высоты полёта Южный склон Кайласа?
— Видел на снимках, — кивнул Лёха. — Посередине южной стены от самого верха до подножия идёт огромная вертикальная трещина. Как ступенчатый скальный желоб.
— Вот она и выбита на штампе! — Святогор постучал пальцем по столу. — Этот треугольник с бороздой означает, что речь идёт строго о Южном лике Кайласа. А «расколотое яблоко» над вершиной — это фаза, когда Луна проходит по небосводу и своим тёмным крылом накрывает Соляр. Это Солярное затмение! На нашей, северной стороне мы наблюдаем это редкое явление ровно два раза за великий цикл.
Урал подался вперёд, пытаясь ухватить логику: — Так, с астрономией понятно: тень Луны закрывает солнце над южным склоном горы. А почему на «южной» стороне диска, где сейчас мы находимся, этот знак встретился всего один раз? И главное — что этот знак предписывает делать Роду?
— А это указ на забой скота, — спокойно ответил Святогор. — Когда над Южным ликом Кайласа встаёт «расколотое яблоко», гравитационное и эфирное поле планеты на короткий срок «проседает». Наступают самые сухие и стабильные холодные дни. В этот такт Рода проводят массовый забой скота. Мясо в эти дни не имеет лишней крови, высыхает на ветру без единого признака порчи и идеально ложится на долгое хранение в те самые двухуровневые амбары. На противоположной стороне диска этот знак как раз и указывает дату: когда на севере гаснет Соляр, на юге арии затачивают ножи и заполняют мясные закрома.
Урал восхищённо качнул головой: — Астрономическая навигация, привязанная к забою скота и сушке мяса... В XXI веке это назвали бы биосферным календарем абсолютной точности!
— Святогор, а вот эта троица? — Урал указал на сектора. — Смотри: круглая поляна или загон, рядом изогнутая, как крюк, палка или колок, и наглая птица с крючковатым клювом и когтями. Они встречаются строго на 7-й, 10-й, 13-й, 16-й и 23-й неделях. Ровно через каждые две недели на третью! То есть за всё южное полугодие — шесть раз. И почти всегда эти три знака идут вместе. Что за пернатый конвой?
Святогор тяжелело вздохнул, и в его глазах мельком проскользнула досада опытного хлебороба: — Эх, мужики... Это знак нашего главного и самого прожорливого южного супостата. За одно солярное полугодие на этой тёплой земле мы успеваем засеять и снять шесть урожаев зерновых. Сеем каждые три недели. И вот когда нежные, молочные всходы только-только пробивают землю и тянутся к Соляру, с гор тучами налетают эти пернатые хищники. За пару часов могут выклевать поле под чистую!
— И что за изогнутый рогуль рядом с ними? — уточнил Алексей. — Оружие?
— Это защитный колок, — пояснил Святогор. — Как только зерно даёт первый зелёный проросток, мужики выходят в поле и по всей площади втыкают эти острые, кривые колья с привязанными трещотками и блестящими пластинами. Птица не может плавно спланировать между кольями — путается, калечит крылья и боится садиться. Это прямой указ на диске: «Взошли семена — не зевай, ставь защиту на поле!»
— Логично, — кивнул Урал, внимательно пересчитывая сектора. — Но постой! Ты сказал, всходы защищают шесть раз. А на 20-й неделе рисунок другой! Там та же птица, но она просто смирно сидит у края засеянного поля. Без всяких защитных кольев и палок. Почему на 20-й неделе её перестают гонять?
Святогор добродушно усмехнулся в усы: — А потому что к двадцатой неделе колос уже поднялся в полный рост, огрубел и налился силушкой. Такую жесткую ость птица своим клювом уже не проклюнет — бесполезно. Зато на густые, созревающие хлеба со всей округи сбегаются тучи полевых мышей и хрущей! И вот тут пернатый вор поневоле становится нашим лучшим стражем. Птица сидит на меже и вылавливает грызунов, спасая стебли от грызунов. На 20-й неделе диск говорит: «Сними колья, пусть птица работает стражем у колосьев».
Урал ошарашенно почесал затылок: — Ну вы даёте... Отпугиватель птиц превратить в био-охрану урожая от мышей аккурат к моменту созревания зерна! Это же абсолютный круговорот природной логики!
...Спустя два часа, выпив горячего травяного чая с морошкой и проверив готовность виманы, Лёха и Урал стояли на крыльце, глядя на озаренную янтарным светом долину Юкона.
Снег на крышах бревенчатых застав Гранд-Крика продолжал весело таять, собираясь в звонкую, обезоруживающе мирную капель. Внизу, на очищенных от сугробов площадках, арии уже разворачивали инструмент для первой весенней пахоты. Жизнь по измененному Кону вступала в свои права — точно по законам, выбитым на древней глиняной спирали.
А на горизонте, далеко за экватором, под лучами догнанного Соляра уже медленно просыпался от вековой спячки загадочный базальтовый «улей» Боливии, готовясь открыть попаданцам свои главные кремниевые тайны.
Глава 12. Шагающие аватары
Пока вся северная община обосновывалась на Юконе, а южная экваториальная зона в Боливии только начинала отходить от глубоких снегов, Алексей и Урал решили не терять времени и взяли курс на антипод горы Кайлас в Южном полушарии — одинокий вулканический остров Рапануи (или Маке), который в XXI веке называют островом Пасхи.
Изумрудная гладь Тихого океана, раскинувшаяся на тысячи километров под корпусом виманы, казалась бесконечной. Корабль шёл на крейсерской высоте, бесшумно рассекая стратосферные потоки. В уютной каюте, заварив свежий хвойно-ягодный взвар, собранный ещё на Аляске, сидела вся четвёрка: Алексей, Урал, Радмила и Любава.
Алексей развернул на центральном проекторе геодезическую карту Южного полушария. Красный маркер курса уверенно вёл виману к крошечной, затерянной среди бескрайних вод точке — острову Пасхи.
— Лёш, а зачем мы вообще летим на этот одинокий клочок суши? — спросила Любава, подперев подбородок ладонью и всматриваясь в синеву за иллюминатором?
— Чтобы своими глазами увидеть то, что в нашем времени считали банальной сказкой аборигенов, — мягко улыбнулся Алексей. — Понимаешь, в XXI веке исследователи бились над загадкой истуканов Моаи. Главной загадкой было даже не то, как их высекали, а то, как их перемещали по острову на десятки километров. И местное племя рапануйцев сквозь века упорно твердило одно и то же: «Мы их не таскали. Истуканы шли сами. Они просто вставали и шагали по острову, покачиваясь и переминаясь на одной огромной пятке».
Любава удивлённо вскинула брови: — Каменные истуканы... сами шли?
— Именно, — включился в разговор Урал, прихлёбывая горячий взвар. — Радгост и Святогор нам ещё на Урале открыли эту тайну. Все асилки-великаны живут строго на южной стороне планеты. У них биоритмы намертво привязаны к Соляру. Когда наступает полугодовая полярная ночь и Соляр уходит на Русскую равнину к Кайласу, их исполинские биологические тела не выдерживают холода и тьмы. Асилки погружаются в глубочайший анабиоз — входят в состояние самадхи. Их физические тела засыпают в защитных гротах на полгода.
— И полгода просто спят? — тихо уточнила Радмила, с нежным любопытством глядя на мужа. — А как же их сознание?
— А вот тут начинается самое интересное, — продолжить Алексей. — Сознание волота-асилка не может полгода находиться в пустоте — дух требует движения. И предки нашли гениальный выход: они высекли из туфа сотни дублёров-аватаров — тех самых моаи. Входя в самадхи, духи асилков частично переносятся в этих каменных истуканов. И пока их живые тела спят, они в обличье каменных исполинов бродят по острову, развлекая себя, общаясь и охраняя границы южного купола. Для них это что-то вроде ментальной прогулки или игры, пока спят их физические оболочки.
— То есть эта покачивающаяся «походка», о которой рассказывали аборигены — это просто специфическая кинематика туфового аватара? — восхищенно выдохнула Любава. — Камень тяжелый, и духу приходится буквально переваливать вес статуи с одного бока на другой, чтобы сделать шаг!
— Точно в дырочку, — усмехнулся Урал, но тут же его лицо стало суровым, а в голосе появились жесткие, профессиональные интонации спецназовца. — Вот только финал у этой истории в нашем будущем оказался кровавым. Волоты, решив окончательно отомстить своим давним обидчикам из Рода Асилка за прошлые обиды, просто взорвали этот остров.
Урал сделал пасс рукой, и на голограмме рядом с островом Пасхи вспыхнули две гигантские красные воронки от разрывов.
— Они накрыли остров так, что большинство аватаров выжгло и разнесло в пыль вместе с каменными каменоломнями, — мрачно закончил Урал. — А слабоумные учёные XXI века потом стояли на краях этих колоссальных выжженных кратеров, чесали затылки и надували щёки, называя их «потухшими жерлами вулканов Рано Као и Рано Рараку»...
(Примечание автора: На острове Пасхи до сих пор находятся две гигантские воронки идеальной формы, которые официальная наука считает естественными кратерами вулканов, несмотря на отсутствие характерных лавовых полей вокруг).
В каюте на секунду воцарилась звенящая тишина. Радмила задумчиво посмотрела на приближающуюся на экранах навигатора точку суши, окруженную безбрежным океаном.
— Значит, прямо сейчас, — тихо произнесла Радмила, — пока они спят в самадхи... на этом острове их духи прямо сейчас бродят в каменных телах?
— Мы летим как раз для того, чтобы убедиться в этом своими глазами, — улыбнулся Алексей, плавно переводя виману в режим снижения. — Готовьтесь, девчонки. Сейчас вы увидите, как оживают древние легенды.
Вимана, снизив скорость, вынырнула из густой пелены облаков и застыла в воздухе над островом Пасхи. В каюте корабля мгновенно смолкли все разговоры. Алексей, Урал, Любава и Радмила замерли у панорамного иллюминатора, заворожённые тем, что открылось их взорам.
Остров Рапануи, омываемый бирюзовыми волнами Тихого океана, лежал внизу, словно древний, пробуждающийся исполин. Рыхлый, ноздреватый снег, покрывавший сопки, уже вовсю топился под лучами настигшего это полушарие Соляра. По склонам с весёлым шумом бежали бурные ручьи, оголяя чёрную, сочную землю и ярко-зелёные мхи. Но не тающий снег приковал к себе взгляды четвёрки попаданцев.
По узким извилистым тропам, пробитым прямо в сугробах двигались Каменные Исполины.
Это не была привычная работа механизмов или суета человеческих рук. Десятиметровые монолитные статуи из плотного туфа — весом в десятки тонн каждая — шли сами.
Они передвигались не торопясь, с величественной, гипнотической грузностью. Высеченное из камня многотонное тело слегка наклонялось вправо, широкое D-образное основание приподнималось, со скрипом сжимая под собой тающий снег, и левый край статуи делал плавный, затяжной дугообразный «шаг» вперёд. Затем следует микропауза, гулкий резонансный дух вырывался из глубины туфа — и истукан, качнувшись влево, шагал правым краем.
В этом тяжеловесном, ритмичном танце ощущалась несокрушимая, суровая сила. Каменные моаи, шатаясь из стороны в сторону, словно исполинские неваляшки или люди, идущие по глубоким сугробам в лютую стужу, медленно протаптывали себе путь сквозь белые заносы.
От каждого соприкосновения каменной подошвы с промёрзшим грунтом по острову разносился низкий, бархатистый гул, отзывавшийся вибрацией даже в обшивке застывшей в небе виманы. Со стороны казалось, будто сама земля под ними глухо стонет и дышит в такт этому грандиозному шествию.
— Мамочка моя... — шёпотом выдохнула Любава, прижав ладони к груди. В её глазах отражались янтарные блики Соляра, играющие на суровых, надменных ликах каменных гигантов. — Они же... они правда живые! В них же действительно бьётся разум!
— Посмотрите на их глаза! — Радмила указала пальцем на истукана, шедшего ближе всех.
В глубоких глазницах монолитов, инкрустированных белыми кораллами и тёмным, как полярная ночь, обсидианом, не было мёртвого остекленения. Там, за каменной броней туфа, пульсировал мягкий, васильково-фиолетовый свет. Это был не механический огонь — так светилась сама дух-субстанция могучих асилков. Впавшие в полугодовой анабиоз на южном континенте (район нынешней южной америки), здесь, на далёком острове, их незримые сущности обрели плоть из камня. Они общались друг с другом без слов — глухими, инфразвуковыми импульсами, от которых на тающей поверхности снега возникали правильные, вибрирующие узоры — те самые фигуры Хладни.
Один из десятиметровых исполинов, дойдя до широкого плато перед океаном, плавно замер. Он сделал последний, завершающий поворот и повернул своё монументальное подбородчатое лицо вглубь острова, словно заступая на вековую стражу.
— Ну вот и встретились, аватары... — тихо сказал Алексей, настраивая сенсоры георазведки на частоту фиолетового свечения. — Никаких кранов, никаких брёвен и рабского труда. Чистая воля, воплощённая в туфе.
Урал стоя рядом с ним, глядя на два гигантских идеальных заснеженных круга на горизонте — И где тут у нас «вулканы»? — Хм, какие интересные вулканы во чистом поле! Это что нужно было так крепко покурить, чтобы эти две воронки за вулканы принять. Лёха ты видал, где ни будь вулкан с двумя кратерами?
В каюте виманы зависла звенящая, торжественная тишина. Четвёрка попаданцев смотрела, как под ласковыми лучами южного Соляра, среди сбегающих весенних ручьёв, величавые каменные духи асилков продолжали свой вечный, неторопливый моцион по древней земле Рапануи.
— Урал, Лёша, а где же сами великаны? — Радмила перевела взгляд с каменных истуканов на заснеженные сопки острова и прищурилась, пыталась разглядеть среди холмов хоть какое-то движение. — Когда они оставят своих аватаров и мы наконец увидим асилков вживую, настоящих?
Любава тут же повернулась к ней с лукавой ухмылкой и покачала головой:
— Тебе что, мало было общения с Ирадом? Не хватило того страху и «гостеприимства» на Урале? Заскучала по шестиметровым волотам?
— Ой, да ну тебя, Любаш! — фыркнула Радмила, смущённо улыбнувшись. — В этот раз я вообще не собираюсь выходить из виманы. Просто посмотрим сверху на их города, на быт, со стороны понаблюдаем — и всё! По воздуху-то они нас точно не достанут.
— Не достанут-то не достанут, да только смотреть пока особо не на что, — мягко вмешался Алексей, регулируя масштабирование на главном проекторе. — Физические тела асилков сейчас спят за тысячи километров отсюда, на южном континенте, глубоко под землёй в хрустальных и базальтовых капсулах самадхи. А здесь, на Рапануи, у них лишь узловой «сервер» — место, где духи собираются в аватарах. Каменные города у них совсем в другом месте, и просыпаться они начнут только тогда, когда Соляр полностью прогреет Боливийское плато.
— То есть, чтобы увидеть их «в плоти», нам нужно лететь в Боливию? — уточнил Урал, скрестив руки на груди и внимательно изучая температурную карту Южной Америки.
— Всё верно, но не совсем — мягко улыбнулся Алексей, — спать в своих подземных чертогах они будут ещё какое-то время. А пока у нас есть отличная возможность своими глазами увидеть, как выглядел Южноамериканский континент в свою золотую эру — ещё до всех потопов и кувырков Кона. Так что Боливия пока подождёт, летим на разведку вдоль материка.
Урал усмехнулся, поправив рукав:
— А что ты там, Лёха, не видел? И куда конкретно курс держим — Мексика, Чили, Куба? Что ты там вообще рассчитываешь разглядеть? Колумбийцы там свои порядки ещё явно не навели, да и наркотрафик отследить у нас тоже вряд ли получится...
Алексей хитро прищурился, глядя на вспыхнувший на голограмме силуэт далёкого материка, и качнул головой:
— Что-то мне подсказывает, Любознат, что скучно нам там точно не будет.
Вимана, бесшумно преодолев три с половиной тысячи километров над пустынными водами Тихого океана, пересекла береговую линию Перу. Алексей собирался снизить высоту, чтобы получше разглядеть легендарное плато Наска, когда радары вдруг выдали тревожный сигнал, а в уютной каюте воцарилась звенящая, мёртвая тишина.
Прямо по курсу, примерно в сорока километрах от побережья и на высоте около двух километров, висели они.
Сказать, что четвёрка попаданцев подохерела — это значит, вежливо промолчать. У Любавы из рук выпала кружка с недопитым хвойным взваром, глухо звякнув о пол, но никто даже не обернулся. Все взгляды были прикованы к двум существам, парящим в воздушных потоках без каких-либо видимых летательных аппаратов.
Это были исполины. Одно существо, возвышавшееся, словно монументальная статуя, было ростом не меньше восьми метров. Второе, чуть позади, казалось "малышом" — всего-то около трёх метров в высоту. Они не махали крыльями, не использовали реактивные ранцы; они просто стояли в воздухе, словно на твёрдой земле, величественно и пугающе. На них были обычные мешковатые серые одежды, лица открыты и чем-то увлечены.
В левой руке каждого из этих воздушных исполинов чётко проглядывался предмет, заставивший Алексея похолодеть — кадуцей. Два жезла, обвитые змеями и увенчанные крыльями, пульсировали мягким, фиолетово-розовым светом, точь-в-точь как фиолетовое свечение в глазницах каменных моаи на Рапануи. Казалось, эти жезлы были не просто символами власти, а мощными энергетическими узлами, удерживающими исполинов в воздухе.
Но ещё больше пугало то, что держало в правой руке существо поменьше. Это устройство напоминало банальную лазерную указку, но только с поправкой на рост владельца. Полтора метра в длину, сантиметров пятнадцать в толщину — настоящее бревно из непонятного, тускло светящегося металла. Тонкий, едва видимый в разрежённом воздухе рубиновый луч от этого "бревна" тянулся вниз, к каменистой поверхности плато Наска.
— Вот тебе и «никто не увидит»... — первым обречённо прошептал Урал, всё ещё не сводя глаз с зависших исполинов.
Вопреки привычной картине выжженной, красной пустыни XXI века, допотопное плато Наска встречало их совсем иначе. В эту древнюю эпоху здесь простиралась бескрайняя, сочная долина, заросшая исполинскими древними папоротниками и пышными хвощами. Но сейчас вся эта буйная растительность спала под укрытием глубокого, рыхлого снега. Перед виманой до самого горизонта простиралась ослепительно белая, заснеженная равнина.
И прямо посреди этой зимней тишины полутораметровый инструмент в руках трёхметрового гиганта работал без устали. Рубиновый луч, касаясь покрова, с шипением испарял тонны снега, превращая его в клубы густого белого пара. Растительность мгновенно обугливалась и выжигалась, оголяя плотную, темно-серую плоскую землю и прорезая в белом полотне идеально ровную, прямую стрелу шириной в несколько метров.
Первой из оцепенения вынырнула Радмила. Напавший испуг сменился жгучим любопытством, она стиснула кулачки и тихо, почти без дыхания, спросила:
— Кто это... и что они делают?
Алексей, не отрывая взгляда от проекционного экрана и всё ещё находясь в лёгком шоке, ответил абсолютно монотонным, роботоподобным голосом:
— Они рисуют геоглифы плато Наска.
Это название Радмиле абсолютно ни о чём не сказало, но зато мгновенно подхлестнуло Любаву. Она аж подалась вперёд, почти уткнувшись носом в прозрачный пластик:
— Что-что? Какая ещё Наска? Это те самые огромные рисунки из будущего, про которые ты рассказывал?!
В этот момент окончательно пришёл в себя и Урал. Оценив ситуацию с профессиональной точки зрения спецназовца и поняв, что мгновенной атаки с неба по вимане пока не последовало, он расправил плечи, хмыкнул и выдам с невозмутимым видом:
— Я в детстве тоже так рисовал... только по большей части жёлтой струёй на сугробах.
— А как они вообще висят в воздухе? — Радмила с открытым ртом переводила взгляд с восьмиметрового гиганта на его «младшего» спутника. — Что это у них за закорючки в руках?
Девчонки и Урал тут же дружно закивали. Урал почесал затылок, скептически разглядывая парящие фигуры:
— Ну да, Лёха, хорош на Наску заглядываться. Ты мне объясни, что это за хрень у них в клешнях? На каких, к лешему, антигравах они кувыркаются? Без моторов, без пердячего пара — тупо висят, как два тополя на Плющихе!
Алексей повернулся к проектору, вывел на отдельный экран схематичную модель и набрал воздуха в грудь:
— Это устройство называется кадуцей. В мифах нашего времени его знали как жезл Гермеса или Меркурия. Его изображениями утыканы тысячи древних барельефов, а в XIX веке его пихали почти во все архитектурные орнаменты. Правда, официальная наука XXI века не придумала ничего умнее, как прилепить кадуцею шаблон медицинско-аптечной эмблемы. А по факту — это высокотехнологичный прибор для индивидуального перемещения в пространстве.
Алексей сделал пасс рукой, и на голограмме развернулась детальная 3D-схема жезла.
— По своей сути, — продолжал он, — это супер-навороченный качер Бровина. Тот самый, который в XX веке наш инженер запатентовал, даже не подозревая о его древних первопредках. Конструкция изящная до гениальности. Основа — центральный стержень, а точнее, полая труба, на которую намотана вторичная обмотка из тонкого изолированного провода. Верхний свободный конец этой обмотки связан с накопительной ёмкостью — набалдашником в форме металлического шара.
— А змеи? — подалась вперед Любава. — На барельефах вокруг жезла всегда змеи вились!
— А змеи — это два электрода первичной катушки, — кивнул Алексей. — Они закручены двузаходным винтом: внизу узко, а к верху плавно расширяются, со сдвигом фазы ровно на 180 градусов. Форму змей им придали не ради красоты. При работе устройства дуговой разряд между ними выдает характерное высокое шипение, один в один как змеиный шип! И эти два змееподобных электрода вращаются вокруг основной трубы-жезла на свободных магнитных подвесах.
— А батарейка где? — прищурился Урал. — В кармане?
— Внутри самой трубы, — ответил Алексей. — Там спрятан компактный источник питания и частотный модулятор. Он синхронизирует и распределяет частоты на первичку и вторичные обмотки качера. Принцип работы прост: кадуцей создает вокруг себя и держащего его оператора замкнутый, защитный яйцевидный кокон из плотного электромагнитного поля. Этот кокон полностью экранирует внутренний объем от внешней гравитации! Чтобы подняться вверх, достаточно включить жезл и зафиксировать определенную частоту резонаса — от неё зависит высота зависания.
— Да как они висят-то на этой штуке?! — не выдержала Радмила, всплеснув руками. — Это же дубинина двух метровая! У того, который восьмиметровый, жезл весит, наверное, полтонны! У них что, руки не отваливаются его в воздухе держать?!
Алексей мягко улыбнулся:
— В том-то и фокус, Радмила, что они на нем не висят и тяжесть не держат. Внутри сформированного кокона оператор находится в состоянии абсолютной невесомости. Жезл и человек внутри кокона — это единая система. Им вообще не нужно прилагать физических усилий, чтобы удерживать кадуцей!
— А как тогда рулить этой бандурой? — Урал с уважением посмотрел на схему. — Как задавать направление?
— Проще некуда, — пояснил Алексей. — Нужен лишь лёгкий наклон жезла. Делаешь небольшой наклон вправо или влево — геометрия яйцевидного кокона тут же смещается, возникает векторная разность потенциалов, и кокон начинает плавно или ускоренно «падать» в сторону наклона жезла. Чем сильнее наклон — тем выше скорость перемещения. Чистая физика резонансных полей, никакого механообрабатывающего угара!
— А что они вообще там царапают на земле? — тихо спросила Любава, всматриваясь сквозь облачную дымку вниз. — Зачем им прожигать эти полосы среди снегов?
Урал с самым невозмутимым и важным видом упёр руки в бока и изрёк:
— Да ничего особенного, девчонки. Обычное дело: папаша учит сынка рисовать на свежем снежку. Вон, глядите, какая красивая птичка выходит!
Все четверо тут же опустили глаза к нижнему проектору, выводившему крупный план заснеженного плато. И точно! Трёхметровый «малыш», водя своим полтораметровым лазерным «бревном», аккуратно завершал на оголившейся серой земле контур гигантского пернатого создания. С высоты было отчётливо видно, как от рубинового луча идет густой пар, а на белом полотне сугробов прорисовываются узнаваемые силуэты — изящный хвост, расправленные крылья, клюв, а прямо сейчас парящий подмастерье как раз дорисовывал слегка корявые, но вполне узнаваемые лапки.
— Мать пресвятая... — прошептала Радмила, затаив дыхание. — Это же та самая знаменитая «Птица Наска»! Мы прямо сейчас смотрим, как создаётся история...
— Ага, — ухмыльнулся Урал. — Батя на восьмиметровом «высотомере» висит, за процессом подсекает, да частоту кадуцея держит, пока мелкий набивает руку перед школой. А учёные в будущем потом головоломки строят: «Ой, это посадочные полосы для инопланетян! Ой, это ритуальные дороги древних индейцев!» Какая нафиг космодромная логистика? Обычный урок изостудии на свежем воздухе!
Радмила задумчиво нахмурилась, глядя на двух парящих гигантов, и недоумённо пожала плечами:
— Постой, Лёш... Но почему они вообще не спят?! Ты же сам говорил, что сейчас полярная ночь, соляр ушёл, и все асилки должны находиться в глубоком анабиозе, в самадхи! Что эти двое тут делают?
Алексей усмехнулся и мягко развёл руками:
— Ну а ты сама что делала в детстве, когда взрослые укладывали тебя спать? Тоже, наверное, тихонько вылазила из под одеяла, прибегала к отцу и заставляла его выполнять свои капризы: «Пап, ну почитай сказку! Пап, ну давай порисуем!»
Любава тихо прыснула в кулак, а Алексей продолжить с тёплой иронией:
— Вот и тут та же картина. Маленькому асилку после полугодовой «спячки» затеялось порисовать рубиновым резаком на свежем снегу. А батя, вместо того чтобы строго отправить пацана в самадхи, вздохнул, достал кадуцеи, поднял мелкого в воздух и теперь терпит, пока тот выводит свою «птичку». Семейная идиллия, только в масштабах асилков.
Урал, не сводя глаз с парящей пары, задумчиво почесал затылок и повернулся к Алексею:
— Ну что, командир, делать будем? Хочешь пойти пообщаться? Или...
— Нет, — мягко перебил его Алексей, поднимая руку и чуть увеличивая дистанцию на пульте управления. — Давайте не будем мешать этой дружной семейной идиллии. А то малыш случайно махнёт своей дубиной, да и покоцает нашу обшивку, потом замучимся латать.
— И то верно, — поддержал Урал, с облегчением переведя дух. — Рука у парня явно поставлена, режет от души. Пролетим-ка мы от греха подальше.
Алексей плавно потянул на себя сектор газа, и вимана, бесшумно набрав высоту, взяла курс стратосферных потоков, оставляя внизу заснеженную долину Перу, клубящийся над долиной пар и двух парящих гигантов, увлечённых дорисовыванием лапок огромной птицы.
Фестский диск заговорил. Часть 1
© Copyright: Вадим Мамаев, 2026
Свидетельство о публикации №226101800891
Свидетельство о публикации №226101800891
Рецензии