1971 год. Пенеснарь. Юбилей тёти Шуры

Застывшие страницы истории моего рода. 1971 год. Пенеснарь. Юбилей тёти Шуры

Захотелось вспомнить о прошлом — далёком по времени и всё ещё близком по ощущениям. Эту страницу посвящаю тёте Шуре, старшей сестре моего свёкра, родной тёте Игоря.

Деревня Пенеснарь была родовым гнездом его отца. Когда-то, ещё до войны, там жила большая семья Панковых: Егор Емельянович, Мария Александровна и их дети — Александра, Михаил, Антон, Пётр, Нина и Антонина. Марию Александровну в деревне величали Барыней, а Егора Емельяновича — Паном.

Егор вернулся с войны, но через несколько лет умер от «проснувшегося» осколочного ранения. Михаил погиб под Оршей в сорок первом. В начале войны младшей, Антонине, было всего три года, Нина была на два года старше.

По семейным рассказам, за все военные годы в деревне не появилось ни одного немца. Пенеснарь затерялась в глухом лесу, без дорог и тропинок. А партизаны наведывались.

После войны у Шуры родилась единственная дочь Алина. Антон и Пётр окончили ремесленные училища и остались в Смоленске. У Антона родились два сына — Игорь и Сергей, у Петра — две дочери, Галина и Татьяна.

Нина вышла замуж, тоже поселилась в городе и стала матерью двух дочерей — Татьяны и Тамары. Антонина окончила педагогический институт и получила распределение в Хвойную Новгородской области.

В той самой школе, куда приехала молоденькой учительницей, она проработала до пенсии. В трудовой книжке появлялись новые записи, а школа оставалась прежней. Антонина тоже вышла замуж, у неё родился сын Юрий.

Так получилось, что продолжить фамилию Панковых предстояло сыновьям Антона.
Впервые я приехала в Смоленск в марте 1971 года. Тогда же побывала и в деревне Пенеснарь: отмечали пятидесятилетие тёти Шуры.

Я была ещё чужой в этой большой семье. К тому же — украинкой: Игорь привёз меня с Украины. Почему-то мне сразу показалось, что смоляне украинцев недолюбливают, а один случай в автобусе только укрепил это первое, возможно, поспешное впечатление.

Две женщины о чём-то заспорили. Голоса становились громче, и невольными слушателями оказались многие пассажиры, в том числе мы с Игорем. Когда доводы иссякли, одна назвала другую «еврейкой», а та, не задумываясь, пригвоздила первую «хохлушкой».

О чём они спорили, я давно забыла. А эти последние «аргументы» запомнила.
Но вернусь к юбилею. Дом у тёти Шуры был большой. Одни сени — размером с однокомнатную квартиру. Из них можно было попасть в помещение, которое я сразу назвала мастерской.

Вдоль бревенчатых стен тянулись столы для плотницких и столярных работ. В брёвна были вбиты огромные гвозди и железнодорожные костыли, на которых висели инструменты.

Мой отчим любил работать с деревом, и инструментов у него было немало. Но у дяди Вани, мужа тёти Шуры, их хватило бы на целый столярный магазин. Я разглядывала это хозяйство с невольным уважением: здесь, казалось, можно было сделать или починить всё что угодно.

Пол в мастерской находился значительно ниже, чем в сенях, — приходилось спускаться на несколько ступенек. Дверь напротив вела в огромный сарай. В одном углу стояла корова, в другом помещались свиньи, дальше были загон для овец и курятник.

За хлевом находилось ещё одно помещение — с сеном. Сено лежало и наверху, над домом и сараями, заполняя пространство до самой крыши.

Трудно было представить, сколько сил нужно, чтобы всё это заготовить: скосить, просушить, перевезти, поднять на чердак. Когда я сказала об этом тёте Шуре, она только усмехнулась: около хлева стояли ещё и стожки, да те уже закончились.
Я смотрела на запасы и удивлялась их размерам. Для неё это было обычное хозяйство, которое нужно вести каждый день.

Жилая часть дома состояла из двух комнат. Та, что поменьше, служила кухней: обеденный стол, русская печь, огромный буфет и кладовка за шторкой.

А большая комната действительно была большой. Две нарядные кровати, между ними — вместительный шкаф. Диван, кресла, сервант, комод с зеркалом, телевизор на тумбе. Посередине стоял круглый стол, и даже при таком количестве мебели вокруг него оставалось место для танцев.

На юбилей приехали смоленские родственники, собралась чуть ли не половина деревни. Диван и кресла отправились в сени, дядя Ваня сбил столы и лавки.
Дом приготовился принимать гостей.

Простота угощения и его изобилие меня обескураживали. На тарелках лежали огромные куски баранины, селёдка — прямо с головами. Грибы в сметане, грибы солёные, грибы, поджаренные с луком. Колбаса и сыр ломтиками, солёные огурцы и помидоры, пироги с картошкой и капустой, картошка «целиками».

И самогон. Белый считался водкой, подкрашенный клюквенным морсом — красным вином. В кладовке за шторкой стояли две молочные фляги: в одной — «водка», в другой — «красное вино». Там же помещались ведёрные банки с мочёной брусникой. Водичкой запивали, брусникой заедали.

Сначала пели песни. Потом песни орали. К концу застолья уже хрипели, но не сдавались.

Так же и танцевали: поначалу поигрывали плечами, фасонили, потом топотали с особым усердием, а под конец, совсем уставшие, покачивались, похлопывая себя по лодыжкам.

Ночью разошлись отдыхать, чтобы завтра продолжить веселье.

Таким осталось в памяти моё первое посещение Пенеснаря: большой дом, непривычное застолье, громкие голоса и люди, среди которых мне ещё предстояло стать своей.
Потом были другие поездки — более приятные, радовавшие ещё и тем, что я могла быть полезной, чем-то помочь, а не только смотреть по сторонам.

Но уже тогда я заметила то, что впоследствии не давало покоя.

Дом тёти Шуры считался богатым, семья — зажиточной. И всё же на окнах висели простые штапельные шторы в цветочек, а не кружевные, накрахмаленные, к которым я привыкла на Украине. Половички лежали только возле кроватей. Остальной пол, ледяной, со щелями, через которые домашнее тепло уходило к хранившейся внизу картошке, ничем не был накрыт.

Позже я всё яснее понимала: дело было не в шторах и не в половичках. У бабушки и тёти было много земли и скота. А скоту каждый день нужны корм, сено, вода из колодца. Здесь нельзя было отложить дела до понедельника, взять выходной, уехать в отпуск.

Они работали с утра до ночи. На постели падали от усталости, засыпали быстро, чтобы ранним утром продолжить свой бесконечный бег.

Родственники из Смоленска приезжали помогать: копали картошку, заготавливали дрова, запасали сено. Потом уезжали, нагруженные деревенскими гостинцами — картошкой, яйцами, салом, молоком и сметаной.

Возвращались в тёплые квартиры с чистенькими газовыми плитами, без дров и ухватов. Вода — в квартире, туалет и душ — в тепле. На подоконниках цветут цветы, на диване лежат мягкие подушки. Мерцает телевизор, пахнет вкусной едой.
Можно сесть. Можно отдохнуть. Вечер принадлежит тебе. А в деревне в это время ещё надо было закончить дела.

Через день собственная усталость проходила, и деревенский труд начинал казаться чем-то далёким, почти страшным сном. До следующей поездки. Или до очередного обострения чувства вины за свою комфортную жизнь.

Конечно, можно сказать: все хотели заработать, только получалось у всех по-разному. Но, вспоминая Пенеснарь, я не могу не думать о том, как мало там было возможностей распорядиться плодами собственного труда.

Деревня находилась в глуши. Дороги не было, электричество давали с перебоями. Продать выращенное можно было колхозу — за копейки.

Я помню сбор картошки. Приезжали смоленские родственники, копали, собирали, тут же подсушивали и сортировали клубни. По деревне курсировала машина, в которую загружали отборный картофель в мешках. Потом урожай везли на весовую и получали деньги.

На магазинную водку хватало. К вечеру она заканчивалась.
После тяжёлой работы снова накрывали стол, снова собирались вместе. Сначала разговаривали, потом затягивали песню.

В этих воспоминаниях было и гостеприимство, и щедрость, и радость от встречи с родными. Но со временем всё отчётливее проступала другая сторона: сколько труда стояло за каждым угощением и как мало отдыха доставалось тем, кто его вырастил и приготовил.

Тёте Шуре в тот мой первый приезд было пятьдесят. Теперь я понимаю, какой ещё молодой она была.

А я запомнила огромный дом, полный гостей, её усмешку в ответ на моё удивление запасами сена — и хозяйство, которое не отпускало её ни на один день.

Воспоминания о деревне оставались печальными, хотя каждое посещение заканчивалось, казалось бы, весело — торжеством широкой русской души.