Пленэр

`






В процессе общения с одиннадцатилетним племянником Коджо, имя которого у нашего народа гана означает «рождённый в понедельник» выяснилось, что этот малый человек сумеет дать верный ответ на непростой, неожиданный вопрос.
То есть Коджо так и заявил:

— Я знаю всё...  Хорошо, я знаю почти всё. Можете спросить меня о чём угодно. Я думаю, что не существует такой темы, о которой мне не было бы известно.


В этот день мы все собрались на его день рождения и для присутствующих, —  для моего младшего брата с семьёй, для моей жены и двух наших сыновей и, собственно, для родителей Коджо — моего старшего брата и его жены, — для всех нас это явилось совершенно неожиданной новостью, ведь Коджо был не очень развитым ребёнком, хотя и имел некоторые успехи на занятиях в художественной студии — в классе скульптуры.

Я придумал вопрос быстрее всех:

— Ну, раз так, Коджо, то можешь ли ты ответить мне, кого должно благодарить за красивые сны?

Племянник обвёл спокойным взглядом всех гостей, подошёл к открытой двери дома, вышел, тут же снова зашёл и показал жестом: вот это и есть ответ на заданную тему.

Я подыграл Коджо:

— Да, интересно. Однако обозначь свой ответ и словами, чтобы уж быть понятым до конца.

— Вы хотите, чтобы я объяснил, почему я вышел из дома и вернулся? — спросил Коджо, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Хорошо. Но тогда я должен начать издалека, потому что иначе вы опять ничего не поймёте. Итак, кого же человек должен благодарить за красивые сны. Но вы неправильно задали вопрос. Вы уже решили, что красивые сны кто-то дарит, а человек их получает. Вы придумали дарителя, придумали получателя, а теперь хотите узнать имя первого. Это всё равно что спросить, кому принадлежит ветер, который только что подул вам в лицо.

Мой младший брат негромко хмыкнул, но тут же замолчал: Коджо смотрел теперь на него.

— Дядя, ты ведь тоже иногда выходишь на улицу просто так? Не потому, что тебе нужно куда-то попасть, а потому, что ты хочешь оказаться снаружи?

— Разумеется, — ответил я.

— Вот и я вышел. На пленэр.

Он произнёс это слово с особенным удовольствием, словно только теперь мы добрались до главного.

— Вы знаете, что такое пленэр. Это когда художник выходит из мастерской, чтобы рисовать не то, что он помнит о мире, и не то, что он думает о мире, а то, что мир ему сейчас показывает. Папа говорит, что я хорошо леплю, но мне иногда кажется, что скульптору приходится ещё труднее, чем художнику. Художник может нарисовать тень, а скульптору нужно понять, где у тени заканчивается тело. И вообще, почему у тени нет собственного тела, если она умеет двигаться?

Отец Коджо, мой старший брат, приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но мальчик поднял руку.

— Папа, я сейчас объясню. Ты же сам учил меня не торопиться, когда я леплю лицо. Сначала надо посмотреть на него со всех сторон.

Он снова повернулся ко мне.

— Так вот. Вы хотите узнать, кого благодарить за красивые сны. А я думаю, что красивый сон начинается не тогда, когда человек засыпает. Он начинается гораздо раньше, когда человек ещё бодрствует, но уже перестаёт считать себя главным действующим лицом на свете.

Коджо подошёл к окну.

— Посмотрите на этот дом. Здесь мы все собрались, потому что сегодня мой день рождения. Здесь мои родители, мои дяди, моя тётя, мои двоюродные братья. Здесь еда, разговоры, подарки, фотографии. Здесь даже есть человек, который решил проверить, действительно ли я знаю всё на свете.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Но за дверью тоже есть мир. И он не знает, что у меня день рождения. Ему всё равно, сколько мне лет, умею ли я считать, хорошо ли я учусь и считают ли меня умным. Там светит солнце, если оно светит, там движется воздух, там дерево растёт так, как оно умеет расти, а не так, как я хотел бы его изобразить. Там птица может сесть на ветку и тут же улететь, даже не подумав, что её кто-нибудь видел. Там никто не обязан доставлять мне удовольствие. И всё-таки, когда я вышел, мне стало хорошо.

Он обернулся к нам.

— Вот это я и хотел показать. Я вышел из места, где меня любят, и оказался в месте, которое не знает, кто я такой. А потом вернулся туда, где меня любят. И между этими двумя местами произошло что-то, чего никто из вас не мог мне подарить.

Моя жена, сидевшая рядом с матерью Коджо, перестала улыбаться. Она смотрела на мальчика так, будто впервые услышала его голос.

— Вы спрашиваете, кого благодарить за красивые сны? — продолжал он. — Я думаю, что за них надо благодарить мир за то, что он существует без нашего разрешения. А ещё — собственное тело, которое умеет отпускать нас, когда мы спим. И глаза, которые за день набирают столько всего, что ночью уже не могут удержать это в прежнем порядке. Во сне вещи освобождаются от своих имён. Мёртвые разговаривают, живые летают, незнакомые люди оказываются родными, а родные вдруг становятся незнакомыми. И всё это происходит не потому, что кто-то решил нас развлечь. Просто мир, который мы привыкли видеть одним способом, на время перестаёт нам подчиняться.

Он помолчал.

— Но это ещё не самое главное. Красивый сон — это не тот сон, в котором всё красиво. В нём может быть дождь, пустая улица, старый дом, умершая бабушка или человек, которого ты никогда больше не увидишь. Иногда ты просыпаешься и тебе хочется плакать, хотя во сне не случилось ничего плохого. А иногда снится что-то совершенно обыкновенное, и ты целый день ходишь счастливый, но не можешь объяснить почему. Значит, дело не в том, что тебе показали. Дело в том, что на какое-то время тебе позволили увидеть.

— Кто позволил? — вырвалось у моего младшего сына.

Коджо посмотрел на него с искренним удивлением.
Он подошёл к столу, взял со своей тарелки виноградину, повертел её между пальцами и положил обратно.

— Если бы я знал, кто дарит красивые сны, я бы мог попросить его прислать мне один и завтра, и послезавтра, и на всю оставшуюся жизнь. Но тогда я бы стал ждать сны, как подарки, и перестал бы замечать, что происходит вокруг. Я бы хотел, чтобы мир был добрым ко мне, и обижался бы на него, когда он не добрый. А ведь мир не обещал мне быть добрым. Он вообще ничего мне не обещал.

Коджо произнёс последнюю фразу совершенно спокойно, и именно эта спокойная интонация почему-то испугала меня больше всего.

— Поэтому я вышел за дверь, дядя. Не за ответом. Я вышел посмотреть, есть ли там что-нибудь, за что можно быть благодарным, даже если никто не собирался делать мне подарок.

Он снова посмотрел на всех нас.

— И нашёл. Там был мир. Он был таким, каким был. Я вернулся, потому что здесь были вы. Вы тоже такие, какие есть. Я не могу сделать вас другими, а вы не можете сделать меня таким, каким вам хочется меня видеть. Но вы меня любите. И это удивительно. Почти так же удивительно, как то, что за дверью существует целый мир, которому совершенно не нужно знать о моей любви, чтобы продолжать быть прекрасным.

Он замолчал.
Мы тоже молчали.
Я видел в глазах брата недоверие, в глазах его жены — тревогу, в глазах своей жены — что-то похожее на растерянное узнавание. Мать Коджо прижимала ладонь к губам. Мои сыновья смотрели на двоюродного брата так, как смотрят на человека, который внезапно заговорил на языке, существование которого никто прежде не подозревал.

Я хотел спросить мальчика, откуда он всё это знает, но вопрос не складывался в слова. Ведь если бы Коджо ответил, что прочитал об этом в книге, я бы ему не поверил. Если бы сказал, что услышал от родителей, я бы не поверил ещё больше. А если бы признался, что сам всё придумал, мне пришлось бы признать, что одиннадцатилетний мальчик придумал нечто такое, до чего мы, взрослые, за всю жизнь не сумели додуматься.

Наконец я спросил:

— Коджо, а ты сам-то красивые сны видишь?

Он посмотрел на меня с той же невозмутимостью, с какой прежде смотрел на открытую дверь.

— Конечно, дядя. Только я не всегда знаю, красивые ли они. Иногда это становится понятно, когда я просыпаюсь. А иногда — когда проходит много лет.

— И кого же ты благодаришь, когда просыпаешься? — спросил я.

Коджо засмеялся.

— Того, что я проснулся.

И мы все засмеялись вместе с ним.

Но смех получился коротким, неловким, почти виноватым. Каждый из нас, кажется, вдруг вспомнил что-то своё: сон, который невозможно было пересказать; лицо, которое являлось во сне спустя много лет после смерти; утро, когда всё казалось необъяснимо прекрасным, хотя ничего особенного не произошло.

Коджо тем временем принялся за торт.

Я смотрел на него и думал, что мы, вероятно, ошибались, считая его недостаточно развитым ребёнком. Возможно, он просто развивался в направлении, для которого у нас не было ни названия, ни подходящей шкалы измерений.

А может быть, всё было ещё проще.

Возможно, Коджо действительно знал всё на свете.

Только он не считал, что знание должно непременно превращаться в ответ.

И в тот день, когда ему исполнилось одиннадцать, он подарил нам не объяснение красивых снов, а нечто гораздо более странное: возможность на несколько минут почувствовать себя людьми, которые впервые в жизни вышли из дома.

И увидели, что дверь открывается в обе стороны.













`