Берта Моризо женщина, которая писала свет

Берта Моризо: женщина, которая писала свет

«Я пишу не для того, чтобы стать знаменитой. Я пишу, потому что не могу иначе»

Берта Моризо была единственной женщиной в кругу импрессионистов. Не «женщиной-художницей» в кавычках. Не «экзотическим исключением». Художницей. Равной. Своей. Но её путь был труднее, чем у остальных. Не потому, что она не умела. Потому, что она была женщиной. А в XIX веке женщина и «профессиональный художник» — вещи несовместимые.

Берта Моризо родилась в 1841 году в Бурже, в богатой буржуазной семье. Отец — префект. Мать — образованная, чуткая. Дом — музыка, литература, искусство. Девочек учили рисовать — как «часть воспитания». Не как «профессию». Берта не согласилась с этим. Она хотела быть художницей. Всерьёз. Навсегда.

Учителя: Коро и Мане

В 1850-е Берта училась у Жозефа Гишара — ученика и друга Коро. Гишар научил её «видеть». «Не копировать». «Чувствовать». «Писать свет». Он говорил: «Ты не должна быть «второй Моризо». Ты должна быть «первой». **Собой».

Потом — Лувр. Копирование старых мастеров. Потом — знакомство с Мане. Эдуард Мане стал её другом. Наставником. Соперником. Мужем. Браком по любви — редкость для того времени. Союзом двух художников.

«Женщина» в мире мужчин

Берта не могла ходить в кафе с друзьями — «неприлично». Не могла писать на улице без сопровождения — «неприлично». Не могла выставляться наравне — «не женское дело». Она писала дома. В саду. На балконе. С сестрой Эдмой. С дочерью Жюли. С «своими» женщинами.

Она говорила: «Я не могу писать то, что пишут мужчины. Я пишу то, что вижу из своего окна». И в этом была её сила. Не «слабость». «Сила». «Своё». «Женское». «Живое».

«Колыбель»: 1872

Мать. Ребёнок. Колыбель. Полог. Тюль. Свет. Тишина. Любовь. Нежность. Берта писала сестру Эдму с дочерью. Не «портрет». «Состояние». «Материнство». «Жизнь». Ту самую «тихую радость», которую она «остановила» навсегда.

Это не «сентиментально». Это «правда». «Свет». «Воздух». «Тюль». «Колыбель». «Ребёнок». «Мать». «Мир». «Покой».

«Психея»: 1876

Женщина. Зеркало. Свет. Тень. Тишина. Красота. Одиночество. Берта писала себя? Сестру? «Женщину вообще»? Не «важно». «Важно» — «состояние». «Взгляд». «Свет». «Тень». «Жизнь». Та самая «тихая красота», которую она «видела» в «своём» мире.

«Женщина за туалетом»: 1875

Комната. Туалетный столик. Зеркало. Женщина. Расчёска. Свет. Тень. Тишина. Покой. Жизнь. Берта писала не «сцену». «Состояние». «Мгновение». «Тишину». Ту самую «женскую» жизнь, которую она «знала» изнутри.

«Летний день»: 1879

Парк. Деревья. Трава. Женщина. Ребёнок. Свет. Тени. Тишина. Покой. Жизнь. Берта писала не «пейзаж». «Состояние». «Лето». «Свет». «Жизнь». Ту самую «тихую радость», которую она «остановила» навсегда.

Мане: любовь и искусство

Эдуард Мане был «сложным» человеком. «Гением». «Бунтарём». «Эгоистом». Он писал Берту «на своих полотнах» — «Балкон», «Отдых». Он «видел» её. «Любил». «Ревновал». «Не понимал». Она писала «своё». «Тихое». «Женское». Он не «признавал» её «равной» — «слишком «мужской» **мир». Но она «не сдавалась». «Писала». «Выставлялась». «Жила».

Смерть Мане и дочери

В 1883 году Мане умер. Берта осталась одна с дочерью Жюли. Потом — смерть сестры Эдмы. Смерть друзей. Смерть «мира». Она продолжала писать. Тихо. Нежно. «Своё». «Женское». «Живое».

Она умерла в 1895 году в Париже. Ей было пятьдесят четыре. Её похоронили на кладбище Пасси. Пришли все: Моне, Ренуар, Дега, Сезанн. Молчали. Плакали. Не могли говорить.

Связь с нашей линией

Берта Моризо не искала «идеал» в Библии, как Иванов. Не «обличала» пороки, как Перов. Не «разворачивала» драму, как Репин. Она писала тишину. Свет. Женщину. Ребёнка. Жизнь. Ту самую «тихую радость», которую она «видела» в «своём» мире.

Но одно у неё общее с русскими художниками нашей линии: она верила, что искусство — это не «копия», а «открытие». Не «повторение», а «видение». Она учила смотреть на мир так, как не смотрел никто до неё. И после неё — уже нельзя смотреть по-старому.

Она говорила: «Я пишу не для того, чтобы стать знаменитой. Я пишу, потому что не могу иначе». Это — та самая «правда», которую искали русские художники. Только у них она была «духовной», а у Берты — «женской». «Тихой». «Живой».