Одинокий самурай. пролог. последняя ночь господина

В старину, когда в горных провинциях Японии ещё сохранялись обычаи воинственных предков, а странствующие монахи, торговцы и паломники предпочитали не выходить в дорогу после захода солнца, в северной части Синано, у подножия покрытой густыми лесами горы Курохимэ, стоял небольшой замок, принадлежавший господину Татибане Масанори, человеку древнего, хотя и обедневшего рода, чьи предки некогда владели обширными землями и водили в сражения сотни вооружённых людей.

Замок возвышался на каменистом холме над рекой, которая весной, когда в горах таяли снега, становилась бурной и грозной, а осенью текла спокойно среди больших серых валунов, отражая в своих прозрачных водах багряные клёны и тёмные вершины старых криптомерий. За крепостными стенами находились господский дом, несколько хозяйственных построек, конюшни и небольшой сад с каменным прудом, возле которого Татибана любил проводить часы отдыха, наблюдая за золотистыми карпами, медленно проплывавшими под широкими листьями водяных растений.

Местные крестьяне, однако, считали замковый холм местом не вполне счастливым, поскольку прежде здесь находилось древнее святилище горного божества, имя которого давно забылось, а старики рассказывали, будто при возведении крепостной стены строители потревожили старое захоронение, после чего среди работников начались болезни и несколько человек умерли при странных обстоятельствах. Одна молодая женщина, отправившаяся ночью за водой, будто бы увидела возле колодца незнакомого старика в длинном белом одеянии, который стоял, низко опустив покрытую капюшоном голову, и тихо плакал, а когда она, пожалев его, приблизилась и спросила, какое горе заставило его лить слёзы в столь поздний час, незнакомец медленно повернулся к ней, и женщина с ужасом обнаружила, что под капюшоном не лица, а лишь зияла чёрная пустота, после чего она с отчаянным криком бросилась прочь, оставив возле колодца свои вёдра, и до самого дома бежала, не смея оглянуться.

Подобные истории издавна рассказывали в здешних деревнях, особенно долгими зимними вечерами, когда ветер раскачивал сосны на горных склонах и старики, сидевшие возле очага, вспоминали события своей молодости, постепенно переходя от действительных происшествий к таким, о которых уже никто не мог сказать, случались ли они на самом деле или были придуманы много поколений назад.

Среди самураев, служивших господину Татибане, самым искусным в обращении с мечом считался Исикава Сэйдзо, человек тридцати семи лет, широкоплечий, с несколько суровым лицом, спокойными тёмными глазами и тонким шрамом возле левой брови, оставшимся с той далёкой поры, когда он ещё мальчиком постигал искусство меча во дворе горного храма.

Сэйдзо служил господину с четырнадцатилетнего возраста, когда его привёл в замок старый наставник Мацуда Гэнъэмон, проживавший при маленьком храме среди гор и обучавший воинскому искусству немногих учеников. Старик этот слыл человеком весьма необычным, поскольку никогда не рассказывал о своих прежних подвигах, не называл имён противников и не любил показывать мастерство перед посторонними, полагая, что меч, обнажённый ради похвалы, рано или поздно обращается против собственного хозяина.

За долгие годы службы Сэйдзо привык к размеренному существованию небольшого горного владения, где времена года сменяли друг друга с вечным постоянством, крестьяне весной высаживали рис, летом очищали оросительные канавы, осенью приносили положенную дань, а зимой, когда перевалы заносило снегом, жизнь замка словно замирала до первых оттепелей. У самого Сэйдзо давно не было семьи, поскольку жена его умерла от горячки ещё в молодости, а единственный сын прожил всего несколько дней, и потому все его заботы, надежды и представления о будущем были связаны с господином Татибаной, которому он служил с искренней преданностью.

Однако осенью одного года, когда холодные дожди начались необыкновенно рано, а горные ручьи разлились настолько, что крестьяне опасались потерять часть урожая, в замок прибыл неизвестный гонец, одетый простым торговцем, но державшийся с той особенной сдержанностью, по которой опытный воин без труда узнаёт человека, привыкшего носить оружие.

Гонца немедленно проводили к господину, и хотя беседа продолжалась недолго, после его отъезда Татибана долго сидел на открытой галерее, выходившей в сад, глядя на поздние хризантемы, по широким листьям которых медленно стекали дождевые капли. Когда Сэйдзо подошёл доложить о смене караула, господин некоторое время не замечал его присутствия, а затем неожиданно спросил, помнит ли он своего первого учителя, старого Мацуду Гэнъэмона.

Услышав утвердительный ответ, Татибана задумчиво улыбнулся и рассказал, что однажды спросил старика, чему тот прежде всего старается научить своих воспитанников, и получил странный ответ, будто хороший наставник должен научить ученика не бояться собственного меча.

- Я тогда посмеялся над ним, Исикава, - произнёс господин, осторожно поправляя широкий рукав, закрывая кисть без двух пальцев, потерянных в одном из прежних сражений. - Но теперь вижу, что не понимал тогда многое.

Сэйдзо не нашёлся что ответить, поскольку никогда прежде не слышал от господина подобных рассуждений, а Татибана, немного помолчав, велел на следующий день расчистить тропу, ведущую от северной стены к старому горному святилищу, после чего отпустил самурая и снова погрузился в созерцание дождливого сада.

В течение следующих двух дней господин почти не покидал своих покоев, несколько раз беседовал со старшими слугами и приказал удвоить ночную стражу, однако никому не объяснил причины столь необычных распоряжений. Сэйдзо заметил, что управляющий замком Араи Садаюки, служивший семейству Татибана много лет, стал избегать встреч с господином и однажды поздним вечером долго разговаривал возле конюшен с незнакомым человеком, который исчез прежде, чем Сэйдзо успел подойти к ним.

На третью ночь ветер переменился, тучи над горами начали расходиться, и из-за них показалась полная луна, освещая мокрые черепичные крыши и тёмные кроны деревьев, среди которых замок казался погружённым в глубокий сон. Сэйдзо лёг поздно, предварительно обойдя внутренний двор и проверив караульных, но едва успел задремать, как издалека донёсся глухой удар, похожий на звук упавшего деревянного засова, вслед за которым послышались торопливые шаги и короткий человеческий крик.

Опыт долгой службы подсказал ему, что в замке произошло несчастье, и, схватив лежавшую возле изголовья катану, он поспешил в галерею, где уже чувствовался запах дыма, а со стороны ворот доносился металлический звон оружия, перемежавшийся тревожными возгласами стражников.

Навстречу ему бежал молодой слуга по имени Хэйта, лицо которого было белым от страха, и, едва увидев Сэйдзо, мальчик закричал, что ворота открыты и во внутреннем дворе появились вооружённые люди, однако договорить не успел, поскольку из-за поворота выскочил незнакомый воин с длинным копьём и ударил его прежде, чем тот сумел отступить.

Сэйдзо выхватил меч и, отведя наконечник копья в сторону, коротким стремительным движением поразил нападавшего, после чего осторожно опустил раненого слугу на пол, но сразу понял, что помочь ему уже невозможно.

Во внутреннем дворе разгорался пожар, несколько стражников ещё сражались возле лестницы, ведущей к господским покоям, а у раскрытых ворот лежали люди, которых Сэйдзо знал много лет, и среди них старший привратник, ещё вечером собственноручно проверявший железные запоры.

Теперь самурай понял, что предатель был из своих, поскольку неприятельские воины уже находились за крепостной стеной и двигались по внутренним переходам с такой уверенностью, словно хорошо знали расположение всех помещений.

Пробиваясь через охваченный дымом коридор, Сэйдзо неожиданно столкнулся с Араи Садаюки, который стоял возле боковой лестницы среди нескольких вооружённых людей, и по испуганному выражению его лица сразу понял, какую роль сыграл управляющий в ночном нападении. Араи отступил за спины своих спутников, один из которых бросился навстречу Сэйдзо с обнажённым мечом, однако самурай отразил его удар и, воспользовавшись короткой заминкой, проскочил к лестнице, ведущей в жилую часть замка.

Когда он наконец достиг покоев господина, то с удивлением обнаружил, что Татибана Масанори сидит возле раскрытой двери, выходившей в сад, одетый, с аккуратно собранными волосами, словно ожидал ночных посетителей и не собирался показывать им ни страха, ни удивления.

Перед ним стоял небольшой столик с тушечницей, кистью и листом бумаги, исписанным несколькими строками, а возле стены лежали короткий меч и ножны длинной катаны с фамильным знаком Татибаны.

Сэйдзо опустился на колено и сообщил, что внутренний двор захвачен, управляющий Араи оказался предателем, а неприятельские воины уже приближаются к господским покоям, после чего предложил немедленно покинуть замок через северную тропу, которую по приказанию самого Татибаны расчистили накануне.

Господин спокойно выслушал его и покачал головой.
- Эта тропа предназначена не для меня, Исикава, - произнёс он, осторожно складывая исписанный лист бумаги. - За северной стеной уже собираются женщины, дети и те из моих слуг, кто сумел уйти от нападавших. Ты должен провести их к реке, а оттуда направить в соседние деревни, где у них найдутся родственники и кров.

Сэйдзо попытался возразить, уверяя, что сможет защитить господина и вывести его из замка, но Татибана остановил его движением руки и объяснил, что враги пришли именно за ним, поскольку спор о землях, который он считал давно оконченным, теперь решено было завершить его смертью, а потому всякая попытка бежать лишь навлечёт беду на людей, давших ему убежище.

- Я слишком стар, чтобы начинать новую войну, Исикава, - сказал он после некоторого молчания. - И не желаю, чтобы из-за моего имени сгорели деревни, которые кормят эти земли уже много поколений.

За стеной послышались тяжёлые шаги, и почти одновременно в соседней галерее раздался треск горящей деревянной перегородки, после чего в комнату потянуло горячим дымом.

Татибана поднялся, взял лежавший возле стены короткий меч и, повернувшись к Сэйдзо, произнёс уже совершенно другим голосом, в котором тот сразу узнал привычную суровость своего господина, что приказывает ему немедленно отправиться к северной стене и вывести оставшихся людей, поскольку с этой минуты забота об их спасении становится последней обязанностью, возложенной на него службой.

Сэйдзо склонился до самой циновки, принимая приказ, а когда поднял голову, увидел, что господин смотрит на него с выражением необыкновенного спокойствия, словно всё, что должно было произойти этой ночью, давно уже совершилось и теперь оставалось лишь дождаться его завершения.

Именно тогда за дверью раздался сильный удар, бумажная перегородка разлетелась в стороны и в комнату ворвались двое вооружённых людей, которых Сэйдзо встретил возле порога, не позволив им приблизиться к господину. Первый упал почти сразу, не успев развернуть оружие, второй попытался отступить в галерею, однако споткнулся об обломки перегородки, и Сэйдзо, отбросив его меч, успел захлопнуть тяжёлую деревянную дверь, отделявшую покои от горящего коридора.

Когда он обернулся, Татибана уже стоял возле выхода в сад, и в красноватом свете пожара его лицо казалось необыкновенно старым и усталым.
- Теперь ступай, Исикава, - сказал он негромко. - И когда всё кончится, не возвращайся сюда ради мести. Я не хочу, чтобы последним наследством моего дома стала чужая кровь.
Сэйдзо ещё раз поклонился, после чего вышел в сад и направился к северной стене, где за маленькой потайной калиткой действительно ожидали несколько женщин, стариков и перепуганных детей, которых двое замковых слуг пытались удержать от беспорядочного бегства.

Он повёл их по узкой тропе, спускавшейся между соснами к реке, и, убедившись, что люди добрались до безопасного места, поспешил обратно, хотя хорошо понимал, что тем самым нарушает последнее распоряжение господина.

К этому времени пожар охватил уже почти весь замок, и над крепостными стенами поднимались огромные языки пламени, освещавшие горные склоны зловещим багровым светом. Возле северной лестницы лежали убитые стражники, внутренний двор был завален обломками горящих балок, а из господских покоев доносился глухой треск обрушивающейся крыши, под которой уже едва можно было различить прежние очертания комнат и переходов.

Сэйдзо пробрался через сад, надеясь ещё успеть помочь Татибане, но возле каменного фонаря, стоявшего неподалёку от старого колодца, неожиданно остановился, поскольку в нескольких шагах от него увидел незнакомого человека в тёмном дорожном кимоно, который стоял совершенно неподвижно и смотрел на горевший господский дом.

Незнакомец был высок ростом, носил два меча и держался с той спокойной уверенностью, какая бывает у людей, проведших большую часть жизни с оружием в руках, однако самым странным оказалось то, что лицо его было удивительно похоже на лицо самого Сэйдзо, только гораздо более старое, с глубокими морщинами возле глаз, седыми волосами и выражением усталости, которое невозможно приобрести за одну человеческую жизнь, не пережив великого множества горестей.

Самурай невольно остановился, поражённый необыкновенным сходством, и в это мгновение незнакомец медленно повернул голову, словно собирался что-то сказать, но из горящего дома донёсся страшный треск, сопровождавшийся облаком искр, и, когда Сэйдзо вновь посмотрел в сторону колодца, там уже никого не было.

Он бросился к покоям господина, однако путь преградили обрушившиеся балки, и лишь обойдя дом со стороны сада, сумел проникнуть в небольшую комнату, примыкавшую к открытой галерее, где среди дыма и разбросанных вещей обнаружил Татибану Масанори, лежавшего возле опрокинутого столика.

Господин был смертельно ранен и едва дышал, но ещё находился в сознании, поэтому, когда Сэйдзо опустился рядом с ним и попытался приподнять его голову, он с трудом открыл глаза и некоторое время смотрел на своего самурая, словно не мог понять, почему тот оказался здесь, хотя получил совершенно иной приказ.

Губы Татибаны едва заметно шевельнулись, и Сэйдзо, наклонившись ближе, расслышал лишь несколько слов, произнесённых столь тихо, что они почти растворились в шуме пожара.
Господин сказал, что теперь Сэйдзо должен жить своей собственной жизнью.

После этого взгляд его остановился на открытой двери, за которой среди клубов дыма ещё можно было различить ветви старой сосны, и через несколько мгновений он умер, не выпуская из руки короткого меча, которым, должно быть, пытался защищаться до последнего мгновения.

Сэйдзо долго оставался возле него, не обращая внимания на жар и дым, и только когда с потолка начали падать горящие обломки дерева, осторожно опустил голову господина на циновку, закрыл ему глаза и, поклонившись до самого пола, покинул комнату через садовую дверь.

К рассвету замок почти полностью сгорел, а нападавшие, добившись своей цели, ушли, оставив после себя разрушенные постройки, тела погибших и несколько десятков людей, которые, собравшись возле реки, молча смотрели на чёрный холм, где ещё накануне стояло жилище их господина.

Сэйдзо помог уцелевшим слугам отыскать и похоронить погибших, после чего несколько дней прожил у старого крестьянина Дзинбэя, пока рана, полученная во время ночной схватки, не перестала кровоточить, а плечо не обрело прежней подвижности.

Однажды, когда над горными вершинами наконец рассеялись тяжёлые дождевые облака, он вновь поднялся к развалинам замка, чтобы оставить приношение душе господина и проститься с местом, где прошла большая часть его жизни.

От прежнего жилища остались лишь обугленные балки, каменные основания стен и несколько черепичных крыш, чудом уцелевших во время пожара, однако сад пострадал меньше других построек, и среди почерневшей земли продолжали цвести поздние хризантемы, которые так любил Татибана Масанори.

Сэйдзо разложил возле каменного фонаря несколько рисовых лепёшек, налил сакэ в маленькую глиняную чашку и долго сидел перед приношениями, вспоминая господина, своих погибших товарищей, долгие годы службы и ту необыкновенную ночь, которая навсегда изменила его жизнь.

Ему хотелось понять, кто был незнакомец возле колодца, почему тот оказался так похож на него самого и каким образом сумел исчезнуть среди охваченного пламенем сада, однако чем дольше Сэйдзо размышлял об увиденном, тем менее отчётливым становилось воспоминание, пока наконец ему не начало казаться, что странный человек существовал лишь в его воображении, измученном сражением, дымом и отчаянием.

И всё же он не мог забыть выражения лица незнакомца, в котором было что-то такое, чего Сэйдзо никогда прежде не замечал в собственном отражении, хотя временами, особенно после долгих упражнений с мечом, ему приходилось видеть похожее выражение на лице своего старого учителя Мацуды Гэнъэмона.

Вспомнив наставника, Сэйдзо невольно улыбнулся, поскольку перед его глазами возникло маленькое храмовое подворье, где он когда-то упражнялся с деревянным мечом, сердился на старика за непонятные объяснения и мечтал поскорее покинуть горы, чтобы увидеть настоящий мир, полный славных воинов, великих сражений и удивительных приключений.

Теперь он повидал достаточно, чтобы перестать искать подобной славы, однако, сидя среди развалин замка, вдруг почувствовал, что знает о мире гораздо меньше, чем ему представлялось в молодости, и что за пределами этих гор, где прошли почти все годы его жизни, существует бесчисленное множество дорог, селений, храмов и человеческих судеб, о которых он не имеет ни малейшего представления.

Когда солнце поднялось над вершинами деревьев, Сэйдзо совершил последний поклон перед местом, где прежде находились покои господина, после чего поправил мечи и направился к разрушенным воротам, за которыми начиналась старая дорога, ведущая вдоль реки к северным перевалам.

Он не знал, куда отправится и чем будет зарабатывать себе на пропитание, поскольку прежде никогда не приходилось жить без господина, но странным образом эта неопределённость уже не пугала его, а пробуждала давно забытое чувство любопытства, похожее на то, с каким он когда-то мальчиком отправлялся вместе с учителем в соседний храм, надеясь увидеть там знаменитых мастеров меча.

К полудню Сэйдзо миновал последнюю деревню, где старый Дзинбэй снабдил его несколькими рисовыми лепёшками и небольшой связкой сушёной рыбы, после чего дорога начала подниматься между кедровыми рощами, постепенно удаляясь от реки и знакомых мест.

Осень в горах была необыкновенно красива, клёны покрылись багряной листвой, в узких ущельях струились прозрачные ручьи, а над дальними вершинами медленно проплывали белые облака, отбрасывавшие на склоны большие подвижные тени.

На первом перевале Сэйдзо остановился, чтобы перевести дыхание и в последний раз посмотреть на оставленную позади долину, однако густой туман, поднявшийся с реки, уже скрыл холм c замком и ближайшие селения, оставив над белой пеленой лишь тёмные вершины самых высоких деревьев.

Он некоторое время стоял возле покрытого мхом придорожного камня, наблюдая, как ветер гонит по тропе сухие листья, а затем поправил дорожный узелок на плече и направился к перевалу, за которым лежали земли, где никто не знал его имени и не ожидал его появления.

Но едва он сделал несколько шагов, как позади послышался негромкий хруст гравия, словно кто-то шёл следом, осторожно ступая по каменистой тропе, и, когда Сэйдзо обернулся, дорога оказалась совершенно пуста, хотя звук был настолько отчётливым, что он ещё некоторое время прислушивался, ожидая увидеть запоздалого путника среди придорожных деревьев.

Решив, что его обманул ветер, шевеливший опавшую листву, он продолжил путь, однако вскоре шаги повторились, причём теперь они звучали совсем близко, словно невидимый спутник старался держаться на небольшом расстоянии, не желая ни отставать, ни обгонять идущего впереди человека.

Сэйдзо снова остановился, и вместе с ним прекратился едва слышный хруст камешков под чужими ногами, после чего на тропе воцарилась такая глубокая тишина, что из далёкой долины можно было различить слабый звон храмового колокола, возвещавшего приближение вечера.

Самурай вдруг вспомнил старинное поверье, услышанное ещё в детстве, будто некоторые умершие люди продолжают странствовать по дорогам, которыми ходили при жизни, и порой незаметно сопровождают одиноких путников, особенно тех, кого когда-то любили или кому остались что-нибудь должны.

Старый Мацуда Гэнъэмон, услышав однажды подобную историю, заметил, что некоторым людям и после смерти не хватает разумения, чтобы отказаться от бесполезных обещаний, однако затем, против обыкновения, не стал смеяться над суеверным рассказчиком и даже велел маленькому Сэйдзо оставить возле придорожного святилища немного риса.

Теперь, спустя столько лет, самурай почему-то вспомнил именно эту подробность и, постояв некоторое время посреди пустынной тропы, негромко произнёс, обращаясь неизвестно к кому, что, если незримому путнику действительно по дороге с ним, тот может спокойно идти следом, поскольку путь предстоит длинный и торопиться ему теперь совершенно некуда.

Никто не ответил из сгущавшихся сумерек, и Сэйдзо, усмехнувшись собственным словам, продолжил подниматься к перевалу, откуда уже открывались далёкие очертания следующей долины, окружённой лесистыми горами.

Некоторое время он шёл в полной тишине, слушая лишь шелест ветра над вершинами кедров, но затем позади снова послышались осторожные шаги, и старый воин, не оборачиваясь, невольно замедлил ход, словно вспомнив, что пожилым людям нелегко поспевать за молодыми на крутых горных дорогах.

Так они и спускались по тропе, над которой тихо шелестели кедры, пока последние отблески заката не погасли за горами и осенняя ночь не скрыла от человеческих глаз самого странника и того, кто, быть может, следовал за ним.

С тех пор Исикаву Сэйдзо стали встречать в самых разных землях, иногда далеко от гор Синано, и жители деревень, видевшие седовласого воина с двумя мечами за поясом, рассказывали о нём множество удивительных историй, хотя никто не знал, откуда он пришёл и почему никогда не задерживался надолго на одном месте.

Впоследствии его стали называть Одиноким самураем, и лишь немногие из тех, кому довелось разделить с ним ночлег или пройти вместе часть дороги, замечали, что временами, особенно в сумерках, когда лес затихал и над землёй начинал подниматься туман, странник вдруг замедлял шаг и прислушивался к чему-то позади себя, словно опасался оставить далеко за спиной спутника, которого никто, кроме него самого, не мог увидеть.