Одинокий самурай. I. Женщина у переправы

Когда Исикава Сэйдзо добрался до старой переправы через реку Тиба, солнце уже скрылось за лесистыми горами, и на противоположном берегу, среди поднимавшегося над водой тумана, он заметил женщину в белом кимоно, державшую на руках маленького ребёнка. Женщина стояла под раскидистой ивой, ветви которой почти касались воды, и, хотя до неё было довольно далеко, самурай отчётливо различал её неподвижную фигуру, выделявшуюся на фоне тёмного леса, словно вырезанную из белой бумаги.

Возле переправы находилась небольшая хижина, крытая почерневшей от дождей соломой, а перед ней лежала перевёрнутая лодка, которую пожилой перевозчик, низкорослый человек с седой бородой и необыкновенно длинными руками, собирался укрыть от наступавшей ночи. Увидев странника с двумя мечами за поясом, старик почтительно поклонился и объяснил, что переправа закрыта до утра, поскольку после недавних дождей течение усилилось, а передвигаться по реке в темноте стало опасно даже для опытного лодочника.

Сэйдзо, которому не хотелось терять целую ночь, спросил, нельзя ли всё же переправить его за дополнительную плату, однако перевозчик покачал головой и принялся торопливо подтягивать лодку под навес, словно боялся, что незнакомец заставит его изменить решение.

- А как же та женщина? - спросил самурай, указав на противоположный берег. - Неужели ты намерен оставить её с ребёнком под открытым небом?
Старик посмотрел в указанную сторону, и Сэйдзо заметил, как изменилось его лицо. Он выпустил из рук верёвку, которой привязывал лодку, несколько мгновений стоял неподвижно, всматриваясь в белёсый туман, после чего неожиданно схватил самурая за рукав и почти силой отвёл его от воды.

- Не смотрите туда, господин, - прошептал он, тревожно озираясь. - Особенно если она повернётся к вам лицом.

Сэйдзо высвободил руку и хотел было потребовать объяснения, но перевозчик уже направлялся к своей хижине, не забыв предварительно запереть лодку тяжёлой железной цепью, прикреплённой к деревянному столбу.

Когда самурай снова посмотрел на противоположный берег, женщины под ивой уже не было, хотя туман нисколько не усилился и место, где она стояла, оставалось хорошо различимым.

Некоторое время Сэйдзо прислушивался к шуму реки, стараясь понять, не скрылась ли незнакомка за деревьями, однако вскоре оставил эти размышления, решив, что старый перевозчик попросту суеверен, а женщина, устав ожидать переправы, отправилась искать ночлег в ближайшем селении.

Неподалёку от реки находилась деревня Кавасэ, состоявшая из трёх десятков крестьянских домов, маленького святилища Дзидзо и придорожной харчевни, где останавливались торговцы, угольщики и паломники, направлявшиеся к горным храмам северного Синано. Именно туда Сэйдзо и отправился, рассчитывая получить миску горячего риса и место возле очага, поскольку после нескольких дней странствий у него оставалось немного денег, а ночи в горах становились всё холоднее.

Харчевней заведовала женщина лет пятидесяти по имени О-Кину, вдова бывшего деревенского старосты, отличавшаяся приветливым нравом и чрезвычайной разговорчивостью, которая, впрочем, нисколько не мешала ей замечать малейшие особенности своих постояльцев. Едва увидев следы недавней раны на плече самурая и потемневшую от дорожной пыли одежду, она распорядилась принести горячей воды, а затем предложила рис, тушёные овощи и немного сушёной рыбы, извиняясь за скромность угощения, поскольку в деревне недавно закончился осенний праздник и лучшие припасы уже были съедены.

За ужином Сэйдзо рассказал, что намеревался переправиться через реку, но старый лодочник отказался перевозить его после захода солнца, и хозяйка, услышав это, одобрительно кивнула, заметив, что старик Сигэта поступил совершенно правильно, поскольку здешняя река издавна славилась дурным нравом, а в последние годы возле переправы случались происшествия, которым никто не мог найти разумного объяснения.

- Сегодня я видел на другом берегу женщину с ребёнком, - сказал Сэйдзо, откладывая палочки для еды. - Перевозчик почему-то чрезвычайно испугался, когда я указал ему на неё.
О-Кину, собиравшаяся налить гостю ещё чаю, остановилась и некоторое время молча смотрела на его лицо, словно желая убедиться, что он не пытается над ней подшутить.
- Под старой ивой? - спросила она наконец.
Получив утвердительный ответ, женщина осторожно поставила чайник на очаг и, придвинувшись к самураю, заговорила значительно тише, хотя других постояльцев в харчевне не было.

Она рассказала, что около двадцати лет назад в деревне жила молодая женщина по имени О-Рин, служившая в доме богатого торговца рисом. Была она сиротой, происходила из дальних мест и не имела здесь ни родственников, ни близких друзей, а потому, когда у неё родился ребёнок, деревенские женщины немало судачили о том, кто мог быть его отцом, поскольку сама О-Рин никогда не называла его имени.

Вскоре после рождения младенца девушку выгнали из дома торговца, и она поселилась в маленькой хижине возле реки, где кормилась шитьём и плетением соломенных циновок, однако однажды поздним осенним вечером исчезла вместе с ребёнком, оставив в жилище почти все свои вещи.

На следующее утро в реке нашли её сандалию, а несколько дней спустя рыбаки обнаружили тело О-Рин, зацепившееся за корни дерева далеко ниже переправы. Ребёнка же так и не нашли, хотя мужчины из деревни долго обследовали берега и даже вытаскивали из воды затонувшие брёвна, надеясь обнаружить среди них маленькое тело.

После этого возле старой ивы начали замечать женщину в белом, которая иногда появлялась вечером с младенцем на руках, а затем исчезала, едва кто-нибудь пытался к ней приблизиться. Сначала жители решили, что это обыкновенные россказни перепуганных путников, но когда один молодой угольщик, возвращавшийся ночью из соседней деревни, уверял, будто слышал у самой воды детский плач, хотя поблизости никого не было, люди перестали ходить к реке после наступления темноты.

- А перевозчик? - спросил Сэйдзо. - Ведь он должен был знать эту женщину.
О-Кину помолчала, затем ответила, что Сигэта действительно знал О-Рин, поскольку сам жил возле переправы уже много лет и, вероятно, был последним человеком, который видел её живой, однако после случившегося сделался мрачным и нелюдимым, перестал участвовать в деревенских праздниках и даже отказался от предложения старосты построить для него новый дом подальше от реки.

- Некоторые говорили, что он чувствует вину за то, что не перевёз её в ту ночь, - добавила хозяйка, поправляя угли в очаге. - Но кто может знать, что происходит в человеческом сердце? Старики иной раз молчат о таком, о чём молодые рассказывают каждому встречному.

Сэйдзо не стал больше расспрашивать её, поскольку заметил, что воспоминания эти неприятны женщине, и вскоре отправился в маленькую комнату, приготовленную для него за раздвижной перегородкой.

Ночь стояла необыкновенно тихая, и лишь временами издалека доносился протяжный крик ночной птицы, а с реки тянуло холодным воздухом, проникавшим через неплотно пригнанные деревянные ставни. Сэйдзо долго лежал без сна, прислушиваясь к непривычным звукам незнакомого дома, пока наконец не задремал, согревшись под толстым ватным одеялом, которым заботливая хозяйка укрыла его перед сном.

Однако далеко за полночь его разбудил детский плач.
Поначалу самурай решил, что плачет ребёнок в соседнем доме, но вскоре заметил, что звук доносится со стороны реки, причём слышен с такой отчётливостью, словно младенец находится прямо под окном.

Сэйдзо поднялся, накинул хаори и осторожно отодвинул ставню, однако узкая деревенская улица была пуста, а над соломенными крышами неподвижно стояла почти полная луна, освещавшая низкие изгороди и влажную после дождей землю.

Плач между тем не прекращался, и самураю показалось, что в нём слышится не столько обычное детское беспокойство, сколько какое-то мучительное, почти человеческое отчаяние.

Вспомнив рассказ хозяйки, он взял меч, вышел во двор и направился к переправе, стараясь идти бесшумно, поскольку не хотел будить жителей деревни и тем более вызывать ненужную тревогу.

Возле реки туман лежал особенно густо, медленно передвигаясь между деревьями и низкими кустарниками, а на противоположном берегу едва различались тёмные очертания старой ивы, под которой он видел женщину вечером.

Сэйдзо остановился, прислушался и вдруг заметил возле самой воды белую фигуру, неподвижно стоявшую в нескольких шагах от привязанной лодки.
Это была та самая женщина.

На руках у неё лежал ребёнок, завёрнутый в светлую ткань, а длинные чёрные волосы спадали по спине почти до пояса, хотя лицо оставалось скрытым в тени низко опущенной головы.
Самурай не мог понять, каким образом незнакомка оказалась на этом берегу, поскольку лодка по-прежнему была прикована цепью, а течение даже днём не позволяло переплыть реку без большого труда.

- Госпожа, - обратился он к ней, остановившись на некотором расстоянии, - почему вы стоите здесь в такой поздний час? Ребёнок, должно быть, совсем замёрз.
Женщина медленно подняла голову, и Сэйдзо увидел молодое, необыкновенно бледное лицо, на котором не было ни страха, ни удивления, а лишь глубокая усталость, какая бывает у людей, долгое время не знавших покоя.

- Мне нужно на другой берег, господин, - произнесла она едва слышно. - Мой ребёнок болен, а здесь мне никто не поможет.
Голос её звучал так тихо, что отдельные слова почти терялись в шуме воды, однако Сэйдзо отчётливо различил просьбу и, вспомнив, что перевозчик отказался переправлять людей после захода солнца, указал женщине на деревню, где можно было найти тёплый кров до утра.

Но незнакомка покачала головой и прижала младенца к груди, словно опасаясь, что его у неё отнимут.
- До утра будет поздно, - сказала она, и в голосе её послышалась такая тоска, что самурай невольно вспомнил собственную жену, умершую много лет назад после рождения их единственного ребёнка.

Он некоторое время смотрел на женщину, затем подошёл к лодке и осмотрел цепь, которой та была привязана к береговому столбу. Замок оказался старым и непрочным, а сама лодка, несмотря на почтенный возраст, выглядела достаточно крепкой, чтобы выдержать двоих взрослых и маленького ребёнка.

Сэйдзо прежде доводилось переправляться через реки самостоятельно, хотя опытным лодочником он себя не считал, поэтому, прежде чем принять окончательное решение, он долго наблюдал за течением, выбирая место, где можно было бы оттолкнуться от берега, не попав сразу в быстрый поток.

Незнакомка стояла рядом и молчала, а ребёнок, до этого непрерывно плакавший, неожиданно затих, словно почувствовал приближение помощи.
Когда Сэйдзо уже собирался снять цепь, из темноты возле хижины донёсся хриплый голос перевозчика, который, по-видимому, услышал шум и вышел посмотреть, что происходит у воды.

- Господин, оставьте лодку! - закричал Сигэта, поспешно приближаясь с бумажным фонарём в руке. - Я ведь сказал вам, что ночью переправляться нельзя!
Сэйдзо обернулся и хотел было объяснить причину своего решения, однако старик, заметив женщину, остановился так резко, что едва не выронил фонарь, после чего отступил на несколько шагов и начал торопливо повторять какие-то слова, похожие на молитву.

- Вы её знаете? - спросил самурай.
Перевозчик не ответил, продолжая смотреть на незнакомку с таким ужасом, словно перед ним стоял человек, которого он однажды собственноручно похоронил.
Женщина же неожиданно повернулась к старику и, впервые изменив выражение лица, произнесла:
- Ты опять не хочешь меня перевезти, Сигэта?

Услышав эти слова, лодочник пошатнулся, ухватился за прибрежную сваю и начал отрицательно качать головой, хотя женщина не делала никаких попыток приблизиться к нему.

- Не слушайте её, господин, - прошептал он, обращаясь к Сэйдзо. - Вы не знаете, кого собираетесь взять в лодку.

Но самурай уже понял, что перед ним происходит нечто, чему трудно найти обыкновенное объяснение, и всё же не мог заставить себя оставить женщину с плачущим ребёнком на холодном берегу, тем более что перевозчик, очевидно, знал о её беде гораздо больше, чем желал рассказать.

- Если ты боишься, старик, оставайся здесь, - сказал Сэйдзо, осторожно отстраняя Сигэту. - А я переправлю её сам.
С этими словами он обнажил короткий меч, перерубил истёртую верёвку, удерживавшую цепь возле деревянного столба, и подтянул лодку к самому берегу, после чего предложил женщине сесть на корму.

Однако незнакомка не тронулась с места, а лишь протянула ему ребёнка, попросив подержать младенца, пока она заберётся в лодку.
Сэйдзо осторожно принял свёрток, удивившись его необыкновенной тяжести, поскольку ребёнок был совсем маленьким, судя по очертаниям тела под тканью, но весил почти столько же, сколько большой мешок риса.

Он хотел спросить, сколько младенцу месяцев, однако женщина уже ступила в лодку, и самурай, решив не задерживаться, передал ей ребёнка обратно, оттолкнулся шестом от берега и направил судёнышко поперёк течения.

Сигэта оставался возле хижины, подняв фонарь над головой, и ещё долго кричал им вслед, но слова его постепенно заглушил шум реки, пока наконец не стало слышно ничего, кроме тяжёлого плеска воды о деревянные борта.

Посреди реки течение оказалось значительно сильнее, чем предполагал Сэйдзо, и несколько раз ему пришлось с большим усилием упираться шестом в каменистое дно, чтобы лодку не снесло вниз по течению, где среди тёмной воды торчали остатки старых деревянных свай.

Женщина сидела на корме, неподвижно глядя перед собой, и казалось, совершенно не замечала ни опасности, ни холода, хотя её длинные волосы были влажными от тумана, а тонкое белое кимоно едва ли могло защитить от ночного ветра.
Вдруг ребёнок снова заплакал.

Незнакомка попыталась успокоить его, но младенец плакал всё громче, и вскоре женщина, словно обессилев, попросила самурая ещё раз взять его на руки, поскольку ей стало трудно удерживать свёрток.
Сэйдзо положил шест поперёк лодки и протянул руки, однако едва принял ребёнка, как почувствовал такую тяжесть, что вынужден был немедленно опуститься на колени, опасаясь потерять равновесие.

Теперь младенец весил не меньше взрослого человека, и самурай с удивлением посмотрел на маленький свёрток, из которого по-прежнему доносились слабые жалобные звуки.
- Что с ним? - спросил он женщину, стараясь удержать тяжёлую ношу на коленях.
Но незнакомка не ответила, а лишь смотрела на тёмную воду за бортом, и Сэйдзо заметил, что лицо её постепенно становится всё бледнее, словно тает вместе с окружавшим лодку туманом.

В это мгновение снизу раздался сильный удар, лодка резко накренилась, и самурай едва успел ухватиться свободной рукой за деревянный борт, чтобы не упасть в реку вместе с ребёнком.

Судёнышко налетело на затопленное бревно, которое течение прижало к старой свае, и теперь застряло между ними, покачиваясь под напором воды.
Сэйдзо попытался освободить лодку шестом, но тяжёлый свёрток мешал ему двигаться, а когда он хотел передать ребёнка женщине, обнаружил, что на корме никого нет.
Незнакомка исчезла.

На досках, где она только что сидела, не осталось ни следа, хотя лодка находилась посреди реки, а до ближайшего берега было не меньше сотни шагов.
Холод впервые коснулся сердца самурая, однако привычка сохранять спокойствие в опасных обстоятельствах оказалась сильнее, и он, уложив свёрток на дно лодки, ухватился за шест обеими руками и принялся с силой отталкивать застрявшее бревно.

Но едва он перенёс тяжесть ребёнка на деревянные доски, как лодка погрузилась значительно глубже, и через неплотно пригнанные щели между досками начала просачиваться вода, сначала тонкими струйками, а затем всё быстрее, пока возле ног Сэйдзо не образовалась небольшая лужа.
С другого берега донёсся отчаянный крик перевозчика.
- Бросьте его в воду, господин! Бросьте, иначе она заберёт и вас!

Сэйдзо услышал эти слова, но не сделал того, что советовал старик, поскольку под мокрой тканью по-прежнему различались очертания маленького человеческого тела, а слабый плач, хотя и становился всё тише, не прекращался.

Вместо этого он сорвал с себя дорожный пояс, крепко привязал свёрток к поперечной скамье и, опираясь ногами о противоположный борт, с таким усилием оттолкнулся шестом от бревна, что старое дерево жалобно затрещало, а лодка, освободившись, стремительно развернулась и понеслась вниз по течению.

Некоторое время Сэйдзо почти не мог управлять ею, поскольку вода быстро прибывала, а тяжёлый свёрток тянул корму вниз, однако вскоре ему удалось направить судёнышко к заросшему камышом берегу, где течение было слабее и среди деревьев виднелась узкая полоска песка.

Лодка с силой ударилась о камни и остановилась, наполовину заполненная водой, после чего самурай, едва держась на ногах от усталости, выбрался на берег, перетащил свёрток на сухое место и лишь тогда позволил себе перевести дыхание.
Детский плач прекратился.

Сэйдзо опустился возле свёртка на колени и осторожно развернул мокрую ткань, ожидая увидеть истощённого, почти бездыханного младенца, которому немедленно потребуется помощь, однако внутри оказались лишь старые детские пелёнки, обмотанные вокруг большого серого камня, к которому была привязана толстая конопляная верёвка.

Камень имел неправильную округлую форму, на одной стороне его виднелось небольшое углубление, оставленное каким-то железным инструментом, а верёвка была завязана необычным двойным узлом, какие употребляли лодочники для крепления тяжёлых грузов.

Самурай долго смотрел на странную находку, не понимая, каким образом вместо ребёнка у него в руках оказался обыкновенный речной камень, но ещё больше удивляло то, что теперь он мог без особенного труда поднять его, хотя всего несколько мгновений назад тяжесть свёртка едва не потопила лодку.

Вдруг из-за деревьев донёсся негромкий женский голос.
- Теперь он здесь.
Сэйдзо поднял голову.
Женщина в белом стояла неподалёку от старой ивы, возле маленького каменного изваяния Дзидзо, почти скрытого среди высокой травы, и смотрела на свёрток с таким выражением, что самурай невольно опустил глаза.

Он поднял камень, подошёл к изваянию и заметил возле его основания неглубокую впадину, заросшую мхом, словно когда-то здесь находилось ещё одно приношение, впоследствии исчезнувшее.
Женщина медленно опустилась на колени и протянула руки, однако не коснулась ни камня, ни детских пелёнок, лежавших на земле, а лишь некоторое время смотрела на них, после чего подняла лицо к самураю.

Теперь он ясно видел её глаза, полные слёз, и заметил, что незнакомка совсем молода, едва ли старше двадцати лет, хотя печаль на её лице казалась принадлежащей человеку, прожившему гораздо более долгую жизнь.

- Почему ты привела меня сюда? - спросил Сэйдзо.
Женщина не ответила сразу, словно пыталась вспомнить слова, которые должна была произнести, а затем тихо сказала:
- Я просила их только не трогать ребёнка.

Сэйдзо почувствовал, как холод пробежал у него по спине, поскольку теперь начал догадываться, что произошло здесь много лет назад, однако прежде, чем он успел задать следующий вопрос, незнакомка склонилась перед каменным Дзидзо, и её белое одеяние медленно растворилось в предрассветном тумане, оставив после себя лишь слабый запах речной воды и мокрой травы.

Некоторое время самурай стоял неподвижно, прислушиваясь к шуму реки, затем осторожно положил камень возле изваяния, расправил мокрую ткань и прикрыл ею верёвку, словно заботился о том, чтобы случайный путник не увидел некрасивого узла, которым когда-то была связана чья-то страшная судьба.

Когда небо над горами начало светлеть, Сэйдзо вернулся к повреждённой лодке и обнаружил, что вода почти полностью вытекла из неё через щели между досками, а течение немного ослабло, благодаря чему появилась возможность добраться обратно до переправы.

Он вытащил судёнышко на мелководье, кое-как укрепил расшатавшуюся доску обрывком верёвки и, дождавшись первых солнечных лучей, переправился на противоположный берег, где возле хижины его ожидал Сигэта.

Старик выглядел так, словно за одну ночь постарел на много лет: лицо его осунулось, глаза покраснели, а руки дрожали настолько, что он едва мог удерживать маленькую чашку с горячим чаем, которую принесла ему хозяйка ближайшего дома.

Увидев самурая, перевозчик медленно поднялся и, не произнося ни слова, низко поклонился.
Сэйдзо рассказал ему о женщине, исчезнувшей посреди реки, и о тяжёлом свёртке, внутри которого оказался камень с конопляной верёвкой, причём по мере рассказа лицо старика становилось всё мрачнее, а когда самурай упомянул двойной узел, Сигэта вдруг закрыл лицо руками и долго сидел неподвижно.
- Вы знали, что это был за камень, - сказал наконец Сэйдзо, внимательно наблюдая за ним.
Перевозчик не ответил.

Тогда самурай рассказал, что женщина привела его к маленькому Дзидзо под старой ивой, где, по-видимому, прежде находилось детское захоронение, и что там она произнесла несколько слов, которые он никак не мог забыть.
Услышав это, Сигэта поднял голову, и Сэйдзо увидел на его лице такое отчаяние, что уже не сомневался: старик знает правду о гибели О-Рин, хотя много лет предпочитал молчать.

Долго они сидели возле открытой двери хижины, слушая, как по реке проплывают ветви, сорванные недавним разливом, пока наконец перевозчик не начал говорить, медленно, с продолжительными остановками, словно каждое слово давалось ему с большим трудом.

Оказалось, что О-Рин действительно служила в доме богатого торговца рисом, однако ребёнок её был вовсе не безродным младенцем, как полагали деревенские жители, а сыном самого хозяина, который долгое время обещал девушке обеспечить её будущее, но после рождения ребёнка внезапно испугался позора и велел ей покинуть дом.

Некоторое время О-Рин жила в бедности, надеясь, что торговец одумается, однако вскоре узнала, что тот намерен жениться на дочери влиятельного чиновника, и решила отправиться в соседнее селение, где проживал старший брат покойной матери, рассчитывая найти у него защиту.

В ту роковую ночь она действительно пришла к переправе с ребёнком на руках, но возле лодки её уже ожидали двое людей, посланных торговцем, который опасался, что девушка расскажет о происхождении младенца будущим родственникам.

- Я должен был только перевезти их на другую сторону, - произнёс Сигэта, глядя на свои дрожащие руки. - Так мне сказали. Я не знал, что они собираются сделать.
Он замолчал, затем признался, что один из людей торговца принёс с собой большой речной камень, к которому была привязана крепкая конопляная верёвка, и попросил его помочь завязать узел, объяснив, будто камень нужен для починки старой лодки.

Сигэта выполнил просьбу, хотя уже тогда почувствовал недоброе, однако страх перед богатым торговцем и его людьми оказался сильнее, и, когда лодка достигла середины реки, он не посмел вмешаться в происходящее.
Один из мужчин вырвал ребёнка из рук О-Рин, другой удерживал девушку, не позволяя ей броситься на помощь младенцу, а Сигэта, оцепенев от ужаса, видел, как к маленькому телу привязали камень и бросили его в воду.

Женщина закричала и, вырвавшись из рук убийц, прыгнула вслед за ребёнком, однако течение было слишком сильным, и через несколько мгновений оба исчезли среди тёмных волн.
- Я ничего не сделал, господин, - прошептал старик. - Ни тогда, ни после. Только молчал, когда её искали, а потом, когда нашли тело, сказал, что она сама бросилась в реку.

Сэйдзо некоторое время смотрел на него, не произнося ни слова, затем спросил, жив ли ещё торговец, по приказанию которого совершилось это преступление.

Сигэта покачал головой и объяснил, что тот умер несколько лет назад от тяжёлой болезни, а оба его слуги впоследствии покинули здешние места, причём один, по слухам, погиб в драке возле постоялого двора, тогда как о судьбе другого никто ничего не знал.
- А ребёнок? - спросил самурай. - Его так и не нашли?
Перевозчик снова покачал головой.
- Нет, господин. Только однажды, спустя несколько дней после случившегося, вода вынесла на берег детскую пелёнку. Я нашёл её возле старой ивы и хотел было бросить обратно в реку, но не смог, а потому отнёс к маленькому Дзидзо и оставил там, надеясь, что душа ребёнка найдёт покой.

Он рассказал также, что с тех пор почти каждую осень возле переправы начинали слышать плач младенца, а несколько человек уверяли, будто видели женщину в белом, которая стояла под ивой и смотрела на противоположный берег. Сам Сигэта однажды встретил её возле лодки и, охваченный ужасом, заперся в хижине, после чего дал себе слово никогда больше не перевозить людей после захода солнца.

Сэйдзо слушал рассказ старика, вспоминая тяжёлый свёрток, едва не потопивший лодку, и лицо женщины, которая много лет спустя продолжала искать помощи у незнакомых путников, поскольку никто из тех, кто был рядом с ней в роковую ночь, не осмелился протянуть ей руку.

Когда перевозчик закончил, самурай некоторое время молчал, затем поднялся и направился к деревне, оставив старика сидеть возле открытой двери хижины, где утреннее солнце уже освещало его согбенную фигуру.

О-Кину встретила Сэйдзо с явным облегчением, поскольку ночью слышала шум возле переправы и утром узнала, что лодка исчезла, однако, заметив необыкновенную усталость на лице гостя, не стала расспрашивать его сразу, а предложила сначала умыться, переодеться в сухую одежду и позавтракать.

За едой самурай рассказал ей всё, что услышал от Сигэты, и хозяйка долго сидела неподвижно, прижимая ладонь к губам, словно пыталась удержать слова, которые рвались наружу.

Когда же он упомянул, что ребёнка бросили в реку с привязанным камнем, женщина вдруг расплакалась и призналась, что в молодости знала О-Рин, иногда приносила ей немного риса и старую одежду, но после её исчезновения поверила рассказам о самоубийстве, хотя всегда считала странным, что девушка, так любившая своего ребёнка, могла добровольно расстаться с жизнью.

В тот же день по деревне распространилась весть о признании Сигэты, и жители, прежде относившиеся к старому перевозчику с некоторым недоверием из-за его мрачного нрава, теперь смотрели на него с открытым презрением, однако никто не решался причинить ему вред, поскольку самурай, рассказавший о случившемся, всё ещё находился в деревне.

Сэйдзо же после короткого отдыха отправился к старосте и попросил распорядиться, чтобы возле маленького Дзидзо на противоположном берегу установили два простых каменных памятника, один в честь О-Рин, другой в память о её ребёнке, чьё тело так и осталось на дне реки.

Староста согласился, хотя заметил, что никто не знает даже имени младенца, поскольку мать умерла, не успев рассказать о нём людям, а богатый торговец никогда не признавал своего сына.

Тогда О-Кину, присутствовавшая при разговоре, неожиданно вспомнила, что О-Рин называла ребёнка Хару, поскольку он родился весной, когда на склонах гор распускались первые цветы сливы, и что девушка иногда пела ему старинную колыбельную, которую сама слышала в детстве от матери.

Через несколько дней памятники были установлены возле старой ивы, а жители деревни принесли туда рисовые лепёшки, немного сакэ и свежие осенние цветы, после чего старый монах из соседнего храма прочитал молитвы об упокоении душ погибших.

Сигэта на церемонию не пришёл, однако на следующее утро его нашли возле переправы, сидевшим на земле перед маленьким деревянным изваянием Дзидзо, которое он сам вырезал много лет назад, когда ещё надеялся, что сможет каким-нибудь образом искупить своё молчание.

Старик был жив, но так обессилел, что не мог подняться без посторонней помощи, и жители перенесли его в хижину, откуда он уже никогда больше не выходил к реке.

Сэйдзо прожил в Кавасэ ещё два дня, помогая крестьянам чинить повреждённую лодку, поскольку без переправы деревня оказалась почти отрезанной от соседней долины, а когда работа была закончена и новый перевозчик впервые перевёз через реку двух торговцев с тяжёлыми корзинами, самурай собрал свои немногочисленные вещи и приготовился продолжить путь.

О-Кину проводила его до деревенских ворот, поблагодарила за помощь и предложила взять в дорогу несколько рисовых лепёшек, завёрнутых в чистую ткань, а затем, немного помолчав, сказала, что минувшей ночью впервые за много лет возле реки не слышали детского плача, хотя несколько женщин специально выходили из домов, чтобы убедиться в этом.

Сэйдзо ответил, что осенние ночи становятся холоднее и люди теперь реже задерживаются возле воды, после чего поклонился хозяйке и направился к переправе, где уже стояла починенная лодка, ожидавшая первых утренних путников.

Перебравшись на противоположный берег, он ненадолго остановился возле старой ивы, под которой теперь стояли два небольших каменных памятника, украшенных свежими цветами, и заметил, что кто-то положил возле них маленькую соломенную сандалию, совсем новую, каких обычно делают для детей, начинающих самостоятельно ходить.

Самурай не стал расспрашивать, кто принёс её сюда, а лишь поправил упавшую ветку, загораживавшую имя ребёнка, после чего направился по узкой тропе, ведущей вдоль реки к северным горам.

За последними домами Кавасэ дорога постепенно поднималась между рисовыми полями, уже освободившимися от урожая, и небольшими рощами, где среди красных клёнов темнели высокие кедры. Осенний ветер приносил запах влажной земли, сухой соломы и древесного дыма, поднимавшегося над далёкими селениями, а на склонах гор изредка виднелись крестьяне, собиравшие хворост перед наступлением зимы.

Сэйдзо шёл неторопливо, прислушиваясь к привычным звукам дневной жизни, и лишь однажды, когда далеко позади него донёсся негромкий всплеск воды, невольно остановился и посмотрел в сторону оставленной переправы, однако река уже скрылась за деревьями, и сквозь поредевшую осеннюю листву можно было различить лишь тонкую белую полоску тумана, всё ещё лежавшую над её берегами.

К полудню он достиг старой дороги, соединявшей несколько горных селений, и встретил небольшую повозку, нагруженную мешками с рисом и связками сушёного дайкона. Повозку вели две женщины в широких соломенных шляпах, причём одна из них, совсем молодая, несла за поясом короткий плотницкий топорик, а другая, постарше, ловко управлялась с упрямым быком, который то и дело останавливался, пытаясь дотянуться до травы, росшей по краям дороги.

Женщины почтительно поклонились самураю и спросили, далеко ли до переправы, поскольку хотели успеть в Кавасэ до вечера, и Сэйдзо, объяснив, что дорога займёт не более двух часов, помог им подтянуть ослабевшую верёвку на повозке, после чего пожелал доброго пути.

Когда они разошлись, он некоторое время слышал за спиной скрип деревянных колёс и негромкий разговор женщин, которые обсуждали цену риса и предстоящие зимние холода, а затем дорога повернула к лесу, и все звуки постепенно растворились в ровном шуме ветра.

Сэйдзо поправил мечи и продолжил путь, не придавая этим звукам особенного значения, поскольку за долгие годы жизни возле гор привык слышать самые разные отголоски человеческих занятий, доносившиеся из мест, где порой не удавалось различить ни одного дома.

И всё же, когда он поднялся на следующий холм, откуда открывался вид на маленькое селение среди тёмных елей, ему показалось странным, что возле домов, несмотря на ясную погоду, не видно ни одного человека, хотя на деревенской площади стояли несколько телег, а над крышами поднимался дым вечерних очагов.

Самурай остановился лишь для того, чтобы полюбоваться открывшейся долиной, затем поправил дорожный узелок и медленно направился вниз, туда, где среди желтеющих рисовых полей уже начинали ложиться длинные тени осеннего дня.