Одинокий самурай. II. Деревня без мужчин

Когда Исикава Сэйдзо спустился с перевала в небольшую деревню, лежавшую среди покрытых осенней листвой холмов, его прежде всего удивило отсутствие людей на улицах, поскольку из труб крестьянских домов поднимался дым, возле колодца стояли полные вёдра, а на деревенской площади оставалась телега, нагруженная свежесрубленными дровами, которую кто-то, по-видимому, бросил посреди работы, даже не потрудившись распрячь вола.

Животное стояло возле телеги, лениво помахивая хвостом, и время от времени поворачивало голову к ближайшему дому, откуда доносился негромкий стук деревянной ступки, однако никто не выходил ни накормить его, ни закончить разгрузку, хотя до наступления темноты оставалось ещё немало времени.

Сэйдзо остановился возле колодца и прислушался к звукам деревенской жизни, но вместо обычных голосов, которыми встречают путника небольшие селения, услышал лишь далёкие удары топора, доносившиеся откуда-то из леса за последними домами. Удары следовали один за другим с удивительной размеренностью, словно человек, рубивший дерево, совершенно не уставал и не делал даже короткой остановки, чтобы перевести дыхание или поправить плохо сидевшее на топорище лезвие.

Самурай направился к ближайшему дому, намереваясь спросить дорогу и узнать, можно ли найти здесь ночлег, однако не успел пройти и нескольких шагов, как дверь одного из строений внезапно распахнулась и наружу выбежал мальчик лет десяти, босой, в коротком сером кимоно, с таким испуганным лицом, будто за ним гнался кто-то невидимый.

Следом появилась женщина, которая звала его по имени, но мальчик не оборачивался и бежал прямо к лесу, повторяя, что услышал голос отца и должен немедленно отправиться к нему.
Сэйдзо успел перехватить ребёнка возле телеги, однако тот начал вырываться с неожиданной силой, пытаясь укусить державшую его руку, и всё время смотрел в сторону деревьев, откуда продолжал доноситься перестук топора.

- Пустите меня, господин! - кричал он, задыхаясь от слёз. - Отец вернулся, я слышал, как он зовёт меня!

Женщина подбежала, схватила сына за плечи и, несколько раз поблагодарив незнакомца, поспешно потащила его к дому, но возле порога вдруг остановилась и, обернувшись, спросила, давно ли почтенный господин находится в деревне.
Услышав, что Сэйдзо только что спустился с перевала, она побледнела и попросила его немедленно войти в дом, поскольку до захода солнца оставалось меньше времени, чем ему, должно быть, представлялось.

Самурай посмотрел на совершенно ясное небо, где над вершинами гор ещё стояло солнце, однако спорить не стал и последовал за женщиной в небольшое жилище, пахнувшее рисовой соломой, древесным дымом и недавно сваренным пшеном.
Внутри находились старуха с почти совершенно белыми волосами и девочка лет шести, которая сидела возле очага, обхватив колени руками, и при появлении незнакомца поспешно спряталась за бабушкину спину. Возле стены стоял низкий столик с приготовленной едой, причём Сэйдзо заметил, что на нём расставлены пять чашек, хотя, кроме него, в доме находилось лишь четверо людей.

Хозяйка, назвавшаяся О-Нацу, предложила гостю присесть и принялась разводить огонь под чайником, время от времени тревожно поглядывая на сына, который теперь сидел возле двери и, казалось, прислушивался к чему-то такому, чего остальные не слышали.
- Где твой отец? - спросил его Сэйдзо, надеясь успокоить мальчика обыкновенным разговором.

Тот поднял голову, собираясь ответить, однако О-Нацу поспешно вмешалась, объяснив, что её муж вместе с другими деревенскими мужчинами несколько дней назад отправился заготовлять лес для починки амбаров, повреждённых недавней бурей, и до сих пор не вернулся.
- Все мужчины ушли? - удивился самурай.
Женщина опустила глаза, а сидевшая возле очага старуха неожиданно произнесла:
- Ушли те, кто ещё мог держать топор. Только вернулись не все, а те, которые вернулись, лучше бы вовсе не приходили.

О-Нацу сердито посмотрела на неё, но старуха лишь плотнее запахнула старое коричневое кимоно и снова принялась перебирать лежавшие на коленях бобы, словно сказала нечто совершенно обыкновенное.

Сэйдзо не стал сразу расспрашивать хозяйку, однако заметил, что на деревянной полке возле входа лежат мужские соломенные сандалии, ещё покрытые засохшей грязью, а на стене висит широкая рабочая куртка, которую, по всей видимости, хозяин дома оставил совсем недавно.

Между тем удары топора продолжались, и с каждым мгновением казалось, что человек, рубивший дерево, находится всё ближе к деревне, хотя лес начинался довольно далеко, за несколькими рисовыми полями и небольшой бамбуковой рощей.
Вдруг мальчик поднял голову и негромко произнёс:
- Мама, он снова зовёт.

О-Нацу мгновенно оказалась рядом с сыном и прикрыла ему рот ладонью, а старуха, до этого сидевшая неподвижно, поднялась с неожиданной для своих лет проворностью и поспешила закрыть деревянные ставни, оставив лишь узкую щель, через которую в комнату проникал вечерний свет.

В наступившей тишине Сэйдзо отчётливо услышал мужской голос, доносившийся со стороны леса.
Кто-то звал мальчика по имени.
Голос звучал негромко, но отчетливо, словно говоривший стоял возле самого дома, и Сэйдзо, взглянув на хозяйку, увидел, как она побледнела и крепче прижала к себе ребёнка.
- Это мой муж, - прошептала она. - Но его здесь нет.

Когда наступили сумерки и над деревней начали собираться длинные тени, старуха О-Сэки, до того отказывавшаяся отвечать на вопросы незнакомца, наконец решилась рассказать, что произошло здесь несколькими днями раньше.

На лесистом склоне за деревней рос древний кедр, столь огромный, что даже трое взрослых мужчин не могли обхватить его ствол, а местные жители издавна почитали дерево священным и каждый год, накануне осенних праздников, приносили к его подножию немного риса и сакэ. Вокруг ствола была повязана толстая верёвка из рисовой соломы, украшенная белыми бумажными полосками, а неподалёку находилось маленькое святилище, построенное ещё в те времена, когда здешние земли принадлежали какому-то давно забытому семейству.

После сильной бури, пронёсшейся над горами в начале месяца, одна из огромных ветвей кедра обломилась и рухнула на землю, повредив кровлю святилища, а на следующий день деревенский плотник Токубэй, муж О-Нацу, обнаружил на стволе глубокую трещину и предложил срубить старое дерево, пока оно не упало само и не причинило вреда кому-нибудь из крестьян.

Староста долго возражал против этого намерения, напоминая о древнем обычае, который запрещал рубить деревья возле святилища, однако остальные мужчины решили, что древесина пригодится для починки амбаров, а деревенский жрец, к которому можно было обратиться за советом, умер ещё минувшей весной.

На третье утро девять человек отправились в лес с топорами и верёвками, собираясь закончить работу до полудня, но к вечеру никто из них не вернулся, хотя женщины несколько раз слышали со стороны гор звуки рубки и полагали, что мужчины просто задержались возле огромного дерева.

Ночью трое действительно появились в деревне.

Они шли по улице медленно, не разговаривая друг с другом, и выглядели необыкновенно уставшими, словно провели в лесу много дней без еды и сна, но на вопросы жён не отвечали, а лишь просили открыть двери и позволить им войти.

Одна из женщин, узнав голос мужа, поспешила к воротам, однако её маленькая дочь, стоявшая возле окна, вдруг закричала, что у отца нет лица.
Сэйдзо, до этого внимательно слушавший рассказ старухи, поднял голову.
- Что значит нет лица?
- Именно то и значит, господин, - ответила О-Сэки, не отрывая взгляда от огня. - Девочка увидела его при свете фонаря, когда он подошёл совсем близко, и вместо глаз, носа и рта под соломенной шляпой оказалась гладкая кожа, словно у человека, которому лицо ещё не успели сделать.

Женщина, собиравшаяся впустить мужа, отступила от ворот и начала молиться, после чего незнакомец некоторое время стоял снаружи, постукивая пальцами по деревянной створке, а затем медленно повернулся и ушёл к лесу вместе с двумя другими людьми.

С той ночи никто из мужчин больше не возвращался, хотя по вечерам возле домов по-прежнему слышали знакомые голоса, а однажды кто-то долго ходил вокруг деревенского святилища, оставляя на влажной земле глубокие следы босых ног, которые утром оказались заполнены мелкими древесными стружками.

- Но почему вы не отправили людей на поиски? - спросил Сэйдзо.
О-Нацу горько усмехнулась и объяснила, что на следующий день несколько женщин действительно пошли к лесу, однако возле старого кедра услышали такой страшный крик, что бросились обратно, а одна из них, молодая жена деревенского плотника, с тех пор лишилась голоса и могла объясняться только жестами.

Старуха между тем вынула из складок одежды небольшой бронзовый колокольчик, потемневший от времени, и положила его на стол.
- Этот колокольчик висел возле священного дерева, - сказала она. - Мой отец рассказывал, что его звон отгоняет дурных духов, но когда мужчины пошли рубить кедр, Токубэй снял его вместе с верёвкой, чтобы не мешал работе. Перед уходом он отдал его моему внуку, велев отнести в святилище, когда дерево будет срублено.

Мальчик, которого звали Синтаро, поднял голову.
- Отец сказал, что вернётся к ужину, - произнёс он негромко. - А я должен был показать ему новую игрушку.
О-Нацу погладила сына по волосам, но ничего не ответила, и некоторое время в доме было слышно лишь потрескивание углей да далёкий, размеренный стук топора, который теперь казался доносившимся уже из самой деревни.

Сэйдзо подошёл к окну и осторожно отодвинул ставню, собираясь посмотреть на дорогу, однако едва успел заглянуть наружу, как увидел возле соседнего дома высокую человеческую фигуру, неподвижно стоявшую под старой сливой.
Человек был одет в рабочую куртку из грубого синего полотна, а на голове у него находилась широкая соломенная шляпа, низко надвинутая на лицо, причём по обе стороны тела свободно свисали длинные руки, казавшиеся неестественно тонкими.

Сэйдзо осторожно взял меч и вышел во двор, надеясь задержать незнакомца и выяснить, имеет ли тот отношение к исчезнувшим мужчинам, но человек под сливой, заметив его приближение, внезапно поднял голову, и самурай увидел под соломенной шляпой лицо, лишённое всяких человеческих черт, совершенно гладкое, словно поверхность деревянной маски, которую мастер ещё не успел покрыть резьбой.

Незнакомец медленно поднял руку и указал на лес, после чего сделал шаг назад, но вместо того, чтобы наступить на влажную землю, словно погрузился в собственную тень и исчез, оставив возле дерева лишь несколько свежих древесных стружек.
В тот же миг удары топора прекратились.

Сэйдзо некоторое время стоял возле сливы, внимательно осматривая землю, однако никаких следов, кроме маленькой кучки стружек, не обнаружил, и только когда из дома донёсся испуганный голос О-Нацу, понял, что наступившая тишина тревожит деревенских жителей гораздо сильнее прежнего стука.

Самурай решил отправиться к старому кедру ещё до рассвета, когда лесные духи, согласно словам О-Сэки, будто бы теряли часть своей силы, но намерение его изменилось после того, как глубокой ночью Синтаро исчез из дома, выбравшись наружу через маленькое окно возле кладовой.

О-Нацу обнаружила пропажу почти сразу, поскольку мальчик оставил на циновке своё одеяло и сделанную им деревянную игрушку, которую обещал показать отцу, однако, когда женщина выбежала во двор, сына уже нигде не было видно, и только на тропинке возле бамбуковой изгороди остались маленькие следы босых ног, направлявшиеся к лесу.

Сэйдзо, разбуженный её криком, не стал тратить время на расспросы, а взял меч и поспешил вслед за ребёнком, ориентируясь по следам, хорошо различимым на влажной после вечерней росы земле.

О-Нацу, несмотря на отчаянные просьбы старухи остаться дома, отправилась вместе с ним, прихватив масляный фонарь и маленький бронзовый колокольчик, который машинально сунула за пояс, словно не желая оставлять в доме единственную вещь, связанную с исчезновением мужа.

За последними крестьянскими полями начиналась старая лесная дорога, заросшая густым папоротником и низким кустарником, среди которого лежали покрытые мхом камни, а над тропой нависали высокие ветви кедров, почти не пропускавшие лунный свет.

Сначала им удавалось различать следы мальчика, однако вскоре земля стала каменистой, и Сэйдзо вынужден был останавливаться возле каждого поворота, внимательно прислушиваясь к лесной тишине, пока наконец издалека не донёсся знакомый перестук топора.

На этот раз удары звучали совсем близко.
Они следовали один за другим, медленно и размеренно, но теперь Сэйдзо различал между ними едва слышное человеческое бормотание, словно несколько людей разговаривали одновременно, хотя ни одного слова невозможно было разобрать.

Вскоре впереди показался бледный свет, проникавший между деревьями, и самурай, велев О-Нацу погасить фонарь, осторожно приблизился к краю большой поляны, посреди которой возвышался огромный старый кедр.

Увиденное заставило его замереть на месте.
Вокруг дерева стояли мужчины, одетые в простые рабочие куртки, с закатанными рукавами и босыми ногами, покрытыми грязью. Каждый держал в руках тяжёлый топор, которым по очереди наносил удар по стволу, после чего отступал, уступая место следующему, и всё это происходило в такой странной, почти торжественной последовательности, словно люди исполняли старинный обряд, смысл которого был известен только лишь им самим.

Сэйдзо насчитал семерых, хотя, по словам О-Сэки, в лес отправились девять мужчин.
Они выглядели живыми, но лица их были необыкновенно бледны, глаза оставались закрытыми, а движения отличались той бесконечной усталостью, какая бывает у людей, доведённых до полного изнеможения тяжёлым трудом.

Старый кедр, несмотря на множество ударов, совсем не пострадал, и лишь на его тёмной коре виднелась глубокая продольная трещина, уходившая от земли до самых нижних ветвей.

Однако самым страшным было другое.
При каждом ударе топора из трещины доносился глухой человеческий стон, а ствол на мгновение словно вздрагивал, хотя дерево было столь огромным, что никакой человек не смог бы раскачать его даже с помощью нескольких длинных жердей.

О-Нацу заметила среди мужчин своего мужа и едва не закричала, но Сэйдзо успел удержать её за плечо и жестом велел молчать, поскольку увидел, что возле дальнего края поляны стоит маленький Синтаро, неподвижно глядя на отца, который, казалось, совершенно не замечал его присутствия.

Самурай осторожно двинулся к ребёнку, но едва ступил на поляну, как один из мужчин внезапно повернулся, хотя глаза его по-прежнему оставались закрытыми, и поднял топор над головой.

Сэйдзо отступил, пропуская тяжёлое лезвие мимо плеча, однако за первым нападавшим последовал второй, затем третий, и вскоре все семеро мужчин, оставив древний кедр, начали медленно приближаться к незнакомцу, держа топоры таким образом, словно намеревались преградить ему путь к ребёнку.

Сэйдзо выхватил катану, но не решился нанести смертельный удар, поскольку перед ним стояли не разбойники и не вражеские воины, а несчастные крестьяне, находившиеся, очевидно, под властью какой-то непостижимой силы.

Он отражал удары плоской стороной клинка, несколько раз отбросил чужие топоры ударами по древкам и наконец сумел проскользнуть между двумя мужчинами, оказавшись возле Синтаро, который смотрел на происходящее широко раскрытыми глазами и, казалось, только теперь начал понимать грозящую ему опасность.

- Беги к матери! - приказал самурай, толкнув мальчика в сторону тропы.

Но ребёнок не тронулся с места, а лишь указал дрожащей рукой на старый кедр, из глубокой трещины которого медленно выступало нечто похожее на человеческую руку, покрытую серой корой и длинными чёрными наростами, напоминавшими изогнутые пальцы.

Затем из дерева показалась вторая рука, и Сэйдзо увидел, как между ними начинает проступать тёмное человеческое лицо, лишённое глаз, но с широко раскрытым ртом, из которого доносилось то самое бормотание, слышанное им прежде среди деревьев.

Голос, исходивший из ствола, внезапно стал голосом Токубэя.
- Синтаро, подойди ко мне, сынок.
Мальчик сделал шаг вперёд, словно забыв и о матери, и о самурае, но в это мгновение О-Нацу бросилась на поляну, обхватила ребёнка обеими руками и попыталась оттащить его от дерева.

Сэйдзо, отражая очередной удар топора, заметил, что возле корней кедра лежит разрезанная священная верёвка, некогда опоясывавшая ствол, причём белые бумажные полоски, которыми она была украшена, почернели, словно их держали над огнём.

Теперь он понял, что крестьяне, срубившие верёвку, нарушили границу, которую их предки некогда установили вокруг дерева, и что невидимая прежде сила, обитавшая в его древесной глубине, каким-то образом подчинила себе людей, пытавшихся его уничтожить.

Однако времени на размышления не оставалось, поскольку мужчины приближались всё ближе, а из трещины уже выступила почти вся верхняя часть странного существа, чьи длинные руки тянулись к мальчику, продолжавшему звать отца сквозь слёзы.

Сэйдзо отбил удар ближайшего крестьянина, заставив того выронить топор, затем подхватил с земли длинную священную верёвку и бросил один её конец О-Нацу, велев обойти вокруг дерева и попытаться восстановить прежнюю ограду.

Женщина, не вполне понимая, что именно намерен сделать самурай, всё же послушалась его, поручив сына самому старшему из деревенских мальчиков, который незаметно последовал за ними из селения и теперь стоял у края поляны, дрожа от страха.

Пока О-Нацу обходила огромный ствол, Сэйдзо удерживал мужчин на расстоянии, стараясь не причинить им тяжёлых ран, однако силы постепенно покидали его, поскольку противники нападали один за другим, совершенно не заботясь о собственной безопасности и продолжая двигаться даже после того, как он несколько раз болезненно ударил их рукоятью меча по рукам и плечам.

Вдруг один из крестьян, до этого стоявший неподвижно возле дерева, резко поднял топор и бросился к О-Нацу, которая уже успела обогнуть большую часть ствола и теперь пыталась протащить верёвку между выступавшими корнями.

Сэйдзо находился слишком далеко, чтобы успеть остановить его, и на мгновение ему показалось, что женщина непременно погибнет, однако в эту минуту среди шума ночного леса раздался высокий, чистый звон маленького колокольчика.

Синтаро, вспомнив о бронзовом колокольчике, который мать уронила на землю, когда бросилась к нему, поднял его и принялся отчаянно звонить, размахивая рукой с такой силой, что слабый прежде звук теперь разносился по всей поляне, отражаясь от деревьев и словно наполняя воздух дрожащими серебристыми нитями.

Мужчины остановились.
Некоторые из них медленно повернули головы, словно впервые услышали знакомый звук, а Токубэй, стоявший всего в нескольких шагах от жены, внезапно опустил топор и открыл глаза.

Он посмотрел на О-Нацу, потом на ребёнка и произнёс его имя таким тихим, растерянным голосом, что женщина невольно заплакала.

Но существо, выступившее из дерева, вдруг издало страшный протяжный крик, похожий на скрип огромного ствола, разламываемого сильным ветром, и все мужчины снова вздрогнули, словно невидимая рука попыталась вернуть их под свою власть.

Сэйдзо бросился к кедру, перехватил свободный конец верёвки и, обогнув выступавший корень, затянул её вокруг ствола, стараясь соединить оборванные части, но едва он начал завязывать узел, как длинная деревянная рука вырвалась из трещины и с силой ударила его по плечу, отбросив к ближайшему камню.

От удара потемнело в глазах, однако самурай сумел подняться, выхватил короткий меч и одним движением отсёк конец сухой ветви, которая тянулась к его горлу, после чего снова схватился за верёвку и, напрягая последние силы, затянул узел.

В тот же миг Синтаро снова начал звенетть колокольчиком.
Звук оказался таким ясным, что даже О-Нацу, стоявшая возле дерева, на мгновение перестала слышать шум леса, а огромный кедр вздрогнул от корней до вершины, словно внутри него что-то оборвалось.

Раздался оглушительный треск.
По старой коре побежали глубокие трещины, из которых посыпалась мелкая тёмная пыль, похожая на древесную труху, а человеческое лицо, выступавшее из ствола, начало медленно погружаться обратно, хотя рот его продолжал беззвучно открываться, словно существо пыталось произнести ещё чье-то имя.

Сэйдзо отступил, увлекая за собой женщину и мальчика, поскольку дерево опасно накренилось, а несколько огромных ветвей с грохотом обрушились на землю, подняв облако сухой хвои и мелких обломков.

Когда пыль немного рассеялась, старый кедр по-прежнему стоял на прежнем месте, но трещина на его стволе исчезла, словно никогда не существовала, а вокруг корней лежали семеро мужчин, неподвижных и бледных, с закрытыми глазами и топорами, выпавшими из ослабевших рук.

Синтаро бросился к отцу, однако Сэйдзо удержал его, пока не убедился, что Токубэй действительно жив, после чего помог О-Нацу приподнять голову мужа и осторожно напоить его водой из небольшой бамбуковой фляги.

Постепенно остальные мужчины тоже начали приходить в себя, хотя некоторые не могли сразу вспомнить собственных имён, а один, пожилой крестьянин по имени Дзэнкити, долго смотрел на свои руки и плакал, уверяя, что только что видел, как его давно умерший отец стоял по другую сторону дерева и звал его домой.

Когда же Сэйдзо спросил, что именно происходило с ними возле кедра, никто не смог дать вразумительного ответа, поскольку все помнили лишь начало работы, первый удар топора и странный голос, раздавшийся из глубины ствола, после которого им казалось, будто они продолжают рубить огромное дерево, никогда не приближаясь к завершению своего труда.

Лишь Токубэй, немного оправившись, рассказал, что в какой-то момент увидел внутри трещины маленькую человеческую фигурку, похожую на старого дровосека, который сидел на пне и терпеливо считал удары топоров, а когда мужчины попытались отойти от дерева, фигурка подняла голову и назвала каждого из них по имени, приказывая продолжать рубить.
После этого воспоминания его обрывались.

К утру Сэйдзо вместе с крестьянами спустился в деревню, где женщины, ещё не верившие в возвращение своих мужей и сыновей, выбегали из домов и бросались навстречу спасённым, не обращая внимания на их измождённые лица, грязную одежду и странную скованность, которая ещё долго сохранялась в некоторых движениях.

Однако двоих мужчин так и не нашли, хотя на следующий день деревенские жители снова отправились к старому кедру, тщательно обследовали поляну, соседние овраги и заросли густого папоротника, где, по их предположению, пропавшие могли потерять сознание или заблудиться во время ночных событий.

Следов исчезнувших не оказалось, и только возле корней огромного дерева обнаружили два старых топора, глубоко ушедших в землю, словно кто-то с необыкновенной силой вбил их в каменистую почву.

Сельский староста распорядился восстановить разрушенное святилище, поставить вокруг кедра новую священную ограду и впредь запретил рубить деревья на горном склоне, где находилось древнее святилище. Мужчины охотно согласились, поскольку после пережитого никто из них не желал даже приближаться к старой поляне без крайней необходимости.

Сэйдзо остался в деревне ещё на два дня, пока не зажила глубокая ссадина на плече, полученная во время ночной схватки, и О-Нацу, благодарная за возвращение мужа, старалась всячески облегчить его пребывание, хотя сам Токубэй долго не решался смотреть самураю в глаза, словно стыдился того, что пытался убить человека, спасшего его семью.

В последний вечер, когда Сэйдзо уже собирался ложиться спать, плотник неожиданно попросил разрешения поговорить с ним наедине и, присев возле открытой двери, некоторое время молча смотрел на тёмный сад, где под ветвями старой сливы неподвижно лежали опавшие листья.

Наконец он рассказал, что во время своего странного забытья несколько раз слышал голос, который никак не мог принадлежать никому из деревенских жителей, поскольку говорил тот на необычном старинном наречии, отдельные слова которого Токубэй понимал лишь с большим трудом.

Голос этот, казалось, исходил не из дерева, а откуда-то снизу, из-под самой земли, и всякий раз, когда крестьяне наносили очередной удар, он негромко повторял, что осталось совсем немного, после чего начинал перечислять человеческие имена, многие из которых плотник никогда прежде не слышал.

- Я думаю, господин, - произнёс Токубэй после продолжительного молчания, - что тех людей, которых мы не нашли, дерево забрало к себе. Но я не знаю, куда именно они ушли.

Сэйдзо не стал спорить с ним, поскольку и сам не мог объяснить исчезновение двух крестьян, а потому лишь посоветовал плотнику больше не ходить на старую поляну и позаботиться о сыне, которому минувшей ночью довелось увидеть слишком много для ребёнка его возраста.

На следующее утро самурай покинул деревню, провожаемый О-Нацу, Токубэем и маленьким Синтаро, который долго бежал за ним по дороге, желая ещё раз поблагодарить за спасение отца, а затем остановился возле придорожного святилища и помахал рукой, пока странник не скрылся за поворотом.

Осенний день обещал быть ясным, над полями поднимался лёгкий туман, в дальних рощах уже перекликались лесные птицы, а по узким деревенским дорогам снова ходили мужчины, занятые обычными крестьянскими делами, словно страшные события последних дней постепенно отступали перед привычным течением жизни.

Сэйдзо между тем продолжал путь вдоль горного ручья, который постепенно расширялся, принимая многочисленные притоки, а затем уходил между холмами к следующей долине, где виднелись крыши небольшого селения, окружённого фруктовыми садами.

К полудню дорога вывела его к старому придорожному святилищу, возле которого росли две искривлённые сосны, а на каменной ступеньке сидела пожилая женщина, продававшая сушёные каштаны и небольшие соломенные обереги для путников.

Сэйдзо купил у неё немного каштанов, присел отдохнуть и некоторое время наблюдал, как по дороге проходят крестьяне, возвращавшиеся с осенней ярмарки, среди которых особенно выделялась молодая женщина в светло-зелёном кимоно, державшая раскрытый бумажный зонтик, хотя небо было совершенно ясным.

Она шла одна, не спеша, и на мгновение остановилась возле святилища, чтобы поправить выбившуюся из причёски прядь волос, после чего поклонилась старухе, словно они были давно знакомы, и направилась дальше, туда, где дорога исчезала среди высоких бамбуковых зарослей.

Продавщица долго смотрела ей вслед, затем осторожно убрала полученные от Сэйдзо монеты в маленький деревянный ящичек и предложила самураю ещё немного каштанов, объяснив, что в этой местности осенью они бывают особенно сладкими, поскольку здешние леса издавна славились богатой и плодородной землёй.

Сэйдзо поблагодарил старуху, поправил дорожный узелок и продолжил путь, не заметив, как та, прежде чем вернуться к своим товарам, подняла с каменной ступеньки маленький листок белой бумаги, который молодая женщина обронила возле святилища, и поспешно спрятала его за пазуху, даже не взглянув на нарисованный на нём красной тушью знак.