Завершение импрессионизм как новый способ видеть

Завершение: импрессионизм как новый способ видеть

Что это было

Импрессионизм начался не как «школа» и не как «теория». Он начался как бунт. Группа молодых художников — Моне, Писсарро, Ренуар, Сислей, Дега, Моризо — отказалась от того, чему их учили. От «гладкой» живописи. От «коричневых» тонов. От «правильной» композиции. От «истории», которую нужно «рассказать» на холсте.

Они вышли на улицу. В поле. На берег Сены. Они писали свет. Воздух. Воду. Тени. То, что длится одну секунду. То, что исчезает. То, что нельзя «остановить». Но можно «запечатлеть».

Критик Луи Леруа высмеял их: «Впечатление? Конечно, впечатление. Но должна же быть и работа!» Он дал им имя — «импрессионисты». Насмешливо. Они приняли его. Как вызов. Как знамя. Как правду.

Что они сделали

Они изменили отношение к свету. До них свет «освещал» предметы. У них свет «создавал» предметы. Тень перестала быть «чёрной». Она стала «синей». «Лиловой». «Зелёной». Вода перестала быть «водой». Она стала «отражением». «Небом». «Светом».

Они изменили отношение к времени. До них картина «останавливала» мгновение. У них картина «показывала», что мгновение «не останавливается». Оно «длится». «Меняется». «Живёт». Они писали серии — один и тот же мотив в разное время дня. Моне — «Руанский собор». «Стога». «Кувшинки». Писсарро — «Бульвар Монмартр». Сислей — «Наводнение в Марли».

Они изменили отношение к художнику. До них художник «служил» заказчику. «Академии». «Салону». У них художник «служил» своему впечатлению. Своему глазу. Своей правде. Моне говорил: «Я хочу писать воздух, который между мной и предметом». Это не «копия». Это «открытие».

Как это разошлось по Европе

Импрессионизм не остался в Париже. Он «разошёлся» по миру — через выставки, через торговцев, через коллекционеров. Дюран-Рюэль вёз картины в Лондон. Брюссель. Берлин. Нью-Йорк. Бостон. Он «создал» рынок для нового искусства. Без него импрессионизм мог остаться «парижским скандалом». Он сделал его «мировым языком».

В Германии — Либерман, Коринт, Слефогт. В Англии — Сикерт, Стир. В Италии — «маккьяйоли». В России — Коровин, Грабарь. В Америке — Хасэм, Ренуар (американский). Везде импрессионизм «встречался» с местной традицией — и «рождал» что-то «своё».

Что он дал России

В России импрессионизм не стал «школой». Он стал «опытом». Коровин взял у Моне «свет» — и «соединил» его с русской «жизнью». «Париж ночью». «Зимой». Грабарь взял у Моне «серии» — и «написал» «Февральскую лазурь». Серов взял у Дега «линию» — и «сделал» её «своей». Левитан взял у Писсарро «воздух» — и «вложил» в него «тоску».

Но главное — русские коллекционеры. Щукин и Морозов привезли импрессионистов в Москву. Через Дюран-Рюэля. Через его галерею. Они «создали» в России «вкус» к новому искусству. Тот самый «вкус», который позже «отозвался» в русском авангарде. В Кандинском. В Малевиче. В Петрове-Водкине.

Связь с нашей линией

Мы прошли долгий путь. От Иванова, который искал «идеал» в Библии. Через Перова, который нашёл «правду» в скорби. Через Репина, который развернул драму. Через Сурикова, который углубил историю. Через Нестерова, который ушёл в тишину. Через Врубеля, который взорвался светом и тьмой. Через Петрова-Водкина, который вышел в космос. Через Крымова, который вернул на землю. Через Фаворского, который ушёл в книгу.

И параллельно — импрессионизм. Моне. Писсарро. Ренуар. Дега. Сислей. Моризо. Сезанн. Они искали «свет». «Воздух». «Мгновение». Они «учили» видеть. Не «идеал». Не «правду». Не «драму». «Жизнь».

Это не «разные миры». Это два пути к одной цели — научить человека видеть. Один путь — через сострадание и тишину. Другой — через радость и свет. Оба нужны. Оба живы.

Почему сегодня мы видим «по-импрессионистски»

Мы живём в мире, который «привык» к импрессионизму. Мы смотрим на закат — и видим «Моне». На танцовщиц — «Дега». На женщин в саду — «Ренуара». На яблоки на столе — «Сезанна». На «Кувшинки» в пруду — «Моне».

Мы не «знаем» этого. Но мы «видим» так. Потому что импрессионисты «научили» нас. Не «правилам». «Взгляду». «Впечатлению». «Свету». «Жизни».

Мы выходим на улицу. Смотрим на небо. На деревья. На воду. На людей. И «чувствуем». Как Моне. Как Писсарро. Как Ренуар. Как Дега. Как Сислей. Как Моризо. Как Сезанн. Живыми.

Итог

Импрессионизм не «закончился». Он «разошёлся» по миру. По векам. По глазам. По сердцам. Он «стал» языком. Тем самым, на котором мы «говорим» о свете. О воздухе. О жизни.

Дюран-Рюэль «создал» для них рынок. Щукин и Морозов «привезли» их в Россию. Коровин и Грабарь «перевели» их на русский. Мы «видим» их «взглядом». Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

Моне говорил: «Я хочу писать **воздух», который между мной и предметом». Мы «видим» этот воздух. Каждый день. С тех пор. Навсегда.

---