Оранжевое варварство

По утрам, когда воздух ещё хранит ночную прохладу и кажется, что мир вот-вот вспомнит о тишине, во двор выходят они. Мужчины в оранжевой униформе. Они идут не спеша, но с той особой непреклонностью, которая не знает сомнений: есть приказ — и есть сучья. И между этими двумя понятиями для них не существует пространства для раздумий. Азиатская непреклонность — так, пожалуй, точнее всего. Словно в мире нет ни прошлого, ни будущего, а есть только этот ствол, этот сук, эта пила.

Они облагораживают наш район. Слово-то какое — «облагораживают». Будто речь о нравственном очищении, о возвышении души. А на деле — рябина, липа, побеги дуба: всё идёт в ход. Мужчины не церемонятся. Им особенно нравятся берёзы. Делают они это с каким-то особенным варварством, словно мстят за что-то давнее, неосознанное.

— Вжииик-вжииик! — и сучья берёзки со стоном падают им под ноги.

Стон этот — не метафора. Он живёт в воздухе, дрожит в листве, оседает на асфальте вместе с опилками. Незримый Василий Макарыч стоит в стороне — там, где тень от старого тополя ещё хранит сырость. Он смотрит и тихо вздыхает. Он не может вмешаться: он давно уже только голос, только память, только вздох. Но вздох этот слышен каждому, кто ещё способен слышать.

Как тут не вспомнить Константина Симонова? Строки приходят сами, без усилия, как боль в затылке перед дождём:

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,
Да, можно голодать и холодать,
Идти на смерть... Но эти три берёзы
При жизни никому нельзя отдать...

И правда — нельзя. Но их отдают. Каждый день. По частям. По сучьям. По стволам. По кронам.

А Маруфу не до лирики. Маруф — человек дела. Он берёт в руки садовый пылесос, и начинается новая глава этого утреннего действа. Он разгоняет жёлто-зелёную листву, как перекати-поле, гонит её по двору, поднимает в воздух, закручивает в бессмысленный хоровод. Листва летит, цепляется за ограды, падает на капоты машин, забивается в углы. И в этом вихре есть что-то от древнего хаоса, от того первозданного беспорядка, из которого когда-то родился мир.

А где-то далеко, за домами, за гаражами, за линией электропередач, открывается вдруг иное пространство. Оно проступает сквозь шум пилы и вой пылесоса, как проступает сквозь дневной свет ночная память:

Здесь царство снов.
На сотни вёрст безлюдны
Солончаков нагие берега...

Бунин писал это о других местах, о другой тишине. Но сейчас, в этом пыльном дворе, эти строки звучат как пророчество. Ибо что есть наш «облагораживаемый» район, как не солончак? Нагие берега, безлюдные дали, где ветер носит не запах моря, а запах бензина и свежеспиленного дерева.

Маруф не слышит Бунина. Маруф занят. У него план. У него график. У него — садовый пылесос, который гудит громче любой поэзии.

А Василий Макарыч всё стоит в тени тополя. И вздыхает. И, может быть, в этом вздохе — всё, что осталось от нашей способности чувствовать, помнить и жалеть. Всё, что осталось от нас самих.

(2022 год)