Слова в холодильнике

Детский сад за номером тринадцать находился ровнёхонько напротив стоматологической клиники под тем же злосчастным номером, а посему детишки ежедневно могли наблюдать лица, искаженные болью и страхом. Вереница из них начиналась с восьми часов и кончалась в семь вечера. Шел славный одна тысяча девятьсот семьдесят пятый год от рождества Христова. Где-то в космосе «Союз-19» состыковался с американским кораблем «Аполлоном» и примерно в это же время Коленька обкакался и теперь придерживая содержимое шортиков медленно, крадучись пробирался в туалет. Но его старания, увы оказались не успешными, где-то на полпути к заветной желтой двери с уродливым жирафом он был настигнут Настасьей Эммануиловной и крепко схвачен за шиворот клетчатой рубашонки, который тут же затрещал по швам. От Настасьи Эммануиловны несло пивом и рыбой, поэтому крошечное личико мальчика недовольно зажмурилось и отвернулось в сторону.
- Что же это ты гаденыш маленький делаешь-то? За тобой след тянется от самого порога! Зоя, как его зовут?!
Из спальни высунулась веснушчатое круглое лицо нянечки. Она прищурилась и крикнула в ответ.
- Это Колька Столбов! А что с ним?
- Что, что?! Обосрался твой Колька! Так, иди в туалет, делай там свои грязные дела и с тряпкой назад, чтобы здесь все блестело! Понял?!
Колюнюшка испугано закивал.
- Ну раз понял, действуй!
Уже не таясь, он быстро добежал до двери, открыл ее и тут же скрылся. Отмываться было не приятно. Свет он включать побоялся и стоял в темноте вслепую смывая фекалии. Потом зашла Зоя Андреевна и щелкнула выключателем. Все озарилось мертвенным люминесцентным светом длинных ламп, которые тут же зазвенели как механические кузнечики.
- Ну что горемычный, как тебя угораздило?
- Я это… на прогулке, так вышло…- и тут Колюнюшка залился слезами.
- Да не плачь ты, дело-то житейское, с кем не бывало, давай сюда, помогу.
Она взяла отяжелевшую от воды одежду и сноровисто стала ее ополаскивать.
- Ты давай подмойся в душе и ежели еще хочется на горшок живенько садись, про пол не беспокойся я затру. Сменка-то какая есть?
- Там в шкафчике, мама в пакетике еще в понедельник принесла.
- Ну вот и славненько! Я это вот здесь повешу, а тебе сейчас принесу новое.
Действительно, через пять минут Зоя Андреевна принесла ему залатанные коричневые колготки и сиреневые шорты.
- Вот, Колюнюшка, трусов не было, так что облачайся в это. – Она аккуратно все расправила и положила на перевернутое ведро, которое стояло подле умывальника.
Тем временем он достал с полки горшок, всхлипывая поставил на холодный пол и уселся на него. Нянечка вышла, а он, не умолкая и вздрагивая всем телом уставился на шахматную плитку. Его волновало теперь два вопроса: первый, как отреагирует на произошедшее Леночка Васина и второй, для чего он живет. Но второй затмевал собой первый, потому что вчера Леночка на его предложение встретиться в субботу и пойти в березняк, чтобы поискать там грибов, ничего путного ему не ответила, промямлив себе под нос: «Столбов, Столбов» она с каким-то самодовольством улыбнулась и отошла в сторону. После нынешнего конфуза Коленька подумывал, что не стоит больше к ней подходить. Но вот второй вопрос, на который его навел позавчера Охапкин, не выходил у него из головы. Особенно перед сном, он всплывал с большей силой и все долбал и долбал его покуда сон не брал верх, и он не проваливался в блаженные грезы. Но и там, в сетях Морфея, он тоже проглядывал, но уже не так навязчиво. Когда он спросил о нем у родителей, то мама посмотрела на него озадачено и приложив ладонь к его лбу, просто промолчала и пошла на кухню, а папа долго стоял возведя глаза к потолку, что-то мычал, пытаясь ответить, но выходило только: «Малыш понимаешь, это все не так просто…м-м-м. Тебе нужно подрасти и тогда возможно ты все поймешь.»
- Пап, а ты понял?
- Ну, как-то по-своему я понял… для себя…
- То есть у каждого свой смысл?
- Как тебе сказать? Наверно да… М-м-м, тебе лучше об это не думать, живи как получается и все.
- Почему не думать?
- М-м-м… ну если об этом думать, то может сильно заболеть голова! Так что… давай лучше пойдем поужинаем!
Слезы все также продолжали его душить. Чтобы хоть как-то отвлечься, он на горшке поелозил по полу к окну, куда уже ярко светили лучи заходящего солнца, недавно освободившиеся от сизой гигантской тучи, из которой так и не пошел дождь. В свете взбалмошно кружили пылинки в каком-то своем безумном танце, и Коленька залюбовался этим. Его взгляд зацепился за одну крупную частичку, которая, как ему сначала показалось цветом отличалась от прочих и следил за ней пока она не скрылась где-то в тени. Потом прямо у его босых ног пыль стала уплотняться и происходило это до тех пор, пока не образовалось нечто отдалённо похожее на человечка. Плавно раскачиваясь в воздухе, он маленькой ручонкой хватал пылинки и с жадностью засовывал их себе в рот, понемногу увеличиваясь в размерах. Коля прирос к горшку от страха и удивления, забыв про свои горести. Спустя какое-то время гомункулус стал ростом с ведро, на котором лежала Колина одежда. Обретя это состояние, он не переставал жевать, но сейчас он доставал комки пыли в выемке у себя на животе и все так же торопливо запихивал их себе в рот, который больше походил на трещину. Глаз у существа не было. Коля всмотрелся в него и увидел, как частички ворошкаются, перемещаются словно бы кто-то гнал их изнутри. Наконец нечто опустилось на пол и подойдя вплотную к мальчику замерло. Только рот не переставал жевать. Тут Коленька не выдержал и отчего-то сказал совершенно невпопад: «А я у Охапкина и спрашиваю, а сам-то знаешь зачем живешь, а он говорит, что знает, но не скажет. Я у него выспрашивал, выспрашивал сегодня, а он только лыбится. Видимо ему доставляло удовольствие мое бессилие. Я тогда ему сказал, что он врет. А он ответил, что ему все равно что я думаю и ушел… А ты кто?»
Человечек перестал жевать и сплюнул себе под ноги. Темно коричневая лужица, упав на пол тут же вскипела и превратившись в такого же цвета облачко вновь присоединилось к его телу.
-  Проблема всего человечества в том, что вам необходимо все обозначить словами, прикрепить явление или вещь или даже какую-нибудь сущность к какой-нибудь лексеме. Ведь у вас как выходит? нет слова и нет ничего! А меж тем сколько всего существует не обозначенного этими вашими понятиями. Вы смыслы ищите посредством дискурса, а стоит оперировать исключительно образами и производными от них символами…
- Я вас не понимаю…
Гомункул сник, съежился и спустя минуту рассыпался. Коленька доделал свои дела и сгреб коричневый порошок к себе в карман. Незаметно прокравшись в раздевалку, он порылся у себя в шкафчике и достал пустой спичечный коробок, куда вытряхнул содержимое кармана, предварительно аккуратно его вывернув наизнанку. Затем он протянул руку к верхней полке и нащупал там заканчивающуюся бобину синей изоленты. Оторвав от нее два кусочка, он дрожащими пальцами обмотал коробок крест- накрест и положил в дальний угол.
   Шли годы, Коленька неизменно бережно хранил свой коробок. Однажды по случаю купил для него медную коробочку, куда поместил его и был этому обстоятельству безмерно рад. После школы у него не получилось поступить в медицинский и пришлось идти в армию, где он отрубил два года в пехоте. Вернувшись домой, он почти год провел в занятиях и второе поступление было весьма успешным. На пятом курсе он внезапно для себя женился на Оленьке Мамоновой, которая жила по соседству. Роман их продвигался очень бурно и скоро. Буквально через три месяца у них появился на Свет ребеночек. Недоношенный бедолага был о двух головах, видимо сказалось участие Николая в опытах, которые проводились в институте. Не ожидая таких последствий, он по незнанию и неопытности согласился, в надежде заработать лишнюю копейку. Мальчиков назвали Паша и Саша. Сашенька почти все время спал, а когда просыпался то смотрел на все удивленным взрослым осмысленным взглядом, но это длилось крайне недолго, спустя минут пятнадцать ему все начинало надоедать, и он вновь впадал в спячку. Ел и общался за двоих только Павлик. Паша-Саша прожили не долго, на третьем году жизни они стали увядать словно сорванные лилии, покуда совсем не сникли, превратившись в страшную мумию. В тоже время только начав практиковать после ординатуры, Коленьку сильно избили, после чего он пролежал в больнице около года. Не дождавшись мужа, Оленька сбежала от него с каким-то дезертировавшим из части солдатом, чье имя осталось неизвестным. Выйдя из больницы Николай из-за своего не благополучного состояния, смог устроиться работать только санитаром в морг, где обрел спокойствие и умиротворение.       
  Осень выдалась удачно сухой. Дождей почти не было, так иногда ночью немного капало, но и только. Николай с проспекта свернул в неприметный закоулочек и перемахнув через забор оказался на территории больницы. Березы пьяно раскачивались на ветру и были уже почти совсем голы. Миновав несколько корпусов Коленька, спустился в подвал и закрывшись замер, переводя дыхание. Всю дорогу в портфеле приятно звякало, наполняя все его существо блаженством от предстоящего, а осознание того, что он припас на сегодня еще добрую дюжину котлет и ломоть свежего ржаного хлеба давала окончательную целостность этой картины. Свет он сначала включать не стал, прекрасно памятуя, что нынешний четверг ему буквально делать ничего не придется, так как день этот был такой, магический. Они вдвоем с его сменщиком Андрейченко заметили, что последний четверг октября всегда неизменно проходит без всяких происшествий. В потемках пробравшись до кушетки он на ощупь отыскал дверцу холодильника и засунул туда заветный сверток. Как только он его изъял из портфеля тут же раздался душевный запах и глаза его округлились. Открытая дверь озаряла тускленьким светом кафельный пол и казалось, что он сейчас пропадет, растворившись в темноте покойницкой. В след за котлетками в холодильник были помещены две бутылочки портвейна. Растопырившись и вонзив кулаки в бока, он стоял и любовался содержимым полки. Где-то негромко скрипнуло. Очнувшись, он закрыл дверь и положил ладонь на выключатель. Свет нехотя выпрыснулся из ламп и озарил небольшую комнатку со столом, ободранным крутящимся стулом и кушеткой покрытой зеленоватой клеенкой, испещрённой сеткой изломов и потертостями разного масштаба. Переодевшись, он тут же улегся спать. Но этому не суждено было случиться. Как только он сомкнул веки, раздался громкий шорох. В проеме появилась тень и уплотняясь стала приближаться к лежащему. Коленька вскочил и поджал колени к груди. Перед ним стоял его сын Паша-Саша, только раза в два больше, чем ему полагалось быть. Паша глупо улыбался, а Саша как обычно спал.
- Папенька, здравствуй! – вымолвил Паша и покосился на брата. Тот, видимо почувствовав взгляд, встрепенулся словно голубь.
- Здравствуй, папа! – приветствовал его и второй. – ты знаешь, а мамы теперь больше нет…
У Николая оба тапка хлопнулись вниз и почему-то шум от падения гулко эхом понесся дальше по коридорам.
- Как нет? – робко спросил он.
Саша, не выдержав напряжения зевнул и закрыв глаза свесил свою головку.
- Она ушла от нас, мы даже не знаем куда, но здесь ее теперь больше нет…
- Понятно…
- Пап, ты это… отпусти человечка.
- Человечка?
- Да, из коробочки. Мне кажется ему там не хорошо.
Николай наклонился и подобрал портфель, лежащий подле. Спешно в нем порывшись он нашел коробочку и протянул сыну. Паша-Саша громко рассмеялся и запротестовал руками.
- Мы не можем ее открыть, на это только ты способен, ну давай!
Руки у Николая не слушались. Подцепив крышку ногтем, он сломал его до половины от чего громко вскрикнул, но от дела не отступил. Спустя минут двадцать дрожащими руками он наконец-то извлек оттуда перемотанный изолентой спичечный коробок и положил его на стол. Взяв скальпель, он аккуратно сделал надрезы, это у него всегда получалось превосходно, и выдвинул внутреннюю часть наружу. Оттуда послышался гомон нескольких голосов, потом вся комната наполнилась смрадом и сиреневым газом. Закашлявшись, Коленька отвернулся и пропустил то, как вылезал оттуда человечек. Когда все утихло, все трое уселись на кушетку и уставились вперед, в отношении пылевика это было не очевидно, но щель его рта была устремлена также вперед. Он еще какое-то время посидел молча, а потом поворотился к Колюне.
- Так мы и не договорили с тобой в прошлый раз. Теперь ты все уразуметь сможешь, вон какой стал.
- Так ты же не знаешь, с головой у меня теперече все не очень хорошо…
- Да как не знать, знаю, конечно, пыль же она везде веется. Но вот это как раз-таки тебя и переменило, сделало податливым. А так был бы каким-нибудь твердолобым терапевтом. Ты же на терапевта собирался?
- Хирургом по сердечно-сосудистым делам…
- Понятно… Так вот Николай, я тебе сейчас великую истину открою, а ты ее значит в люди неси, понял?
- А я смогу?
- Конечно сможешь, кто же если не ты?! Смотри все просто. Ты же маялся со смыслом жизни?
- Было дело…
- Так я как раз об этом! Ты к чему пришел?
- Ни к чему…
- Это плохо, но хоть что-то?
- Ради счастья? – Медленно проблеял Коля.
- Ну вот же! Никто не хочет мучиться, все хотят благости для себя, а кто по духовней будет, тот счастья и для остальных мечтает. Да вот только все это напрасно. Есть некое будничное что ли понимание, такое бытовое и понятное, а есть истинное счастье. Вот оно-то не доступно разуму, оно просто скрыто от него.
- Зачем же?
- Как зачем?! Ежели человек поймет в чем, так сказать, его истинное счастье заключается, то тут же и пропадет. Оно, счастье — это, должно быть скрыто и не доступно. Теперь препарируем это понятие, готов?
- Угу…
- Счастье оно у всех разное и складываются из истинных желаний, которые тоже в свою очередь в зависимости от жизненного продвижения данного индивидуума меняются.
- Ну а желания-то эти истинные, хоть известны человеку?
- Нет! Конечно нет! Они скрыты, так как представляют собой тело настоящего счастья, и они-то очень суровы и безжалостны. Порой являют собой прямое противоречие желаниям явным.
- И в чем суть?
- Эдакий ты непонятливый! Ну-ка поднатужься, давай Колюня, расстарайся уже, да и пойми все разом! Я к тому все это говорю, что люди конечно кузнецы своего счастья, но про него ведать не ведают. Есть в вас скрытая суть, пуповина к Богу ведущая, вот она-то лучше всего знает, что по чем, да что к чему. Итог таков: жить надобно потихонечку, чтобы благость божью не расплескать, чтобы не наворотить делов, после которых мир не мил будет!
- Папа, вы тут общайтесь, а я пойду – встал Паша-Саша.
- Куда ты сыночек?
- Домой…
- А разве есть у тебя дом?
На это Паша-Саша ничего не ответил. Он пропыхтел, протискиваясь в дверной проем, отчего голова Саши стукнулась о косяк и проснулась.
- Папа?!
Но Паша уводил их тело все дальше и дальше.
Коленька хотел было встать, но не смог. У него покатились молчаливые слезы одна за другой и вырвался невольный вздох, очень похожий на крик кита.
- Ты не кручинься, ему там хорошо…- сказал человечек.
- А зачем ты про ненужность слов говорил?
- Так ведь это пустая трата времени. Что есть слова, предложения весь этот дискурс? Это преддверие действию, это то, что лежит между предметом и человеком. Скажи, зачем этот посредник?
- Не знаю… Я сейчас. – Коля встал и нечаянно задел гомункула. От его неосторожного поворота тот тут же рассыпался. Николай озадаченно смотрел на кучку пыли, которая, полежав, стала медленно таять.
   В проеме, куда недавно ушел Паша-Саша появился Иннокентий. Коленька в свое время учился с ним на медицинском, но Кеша специализировался в психиатрии и теперь работал в этой же больнице.
- Колюня, привет! Я тебе колбасы принес. – Сказав это, он вывали на стол промасленную газету «Известия», которая тут же раскрылась, обнажив свое содержимое. Это были две коляски краковской. Покопавшись в глубоком кармане халата, была извлечена бутылка ноль семь Хереса. – ну что завтракать будем?
- Да, у меня тоже котлеты и портвейн…
- А хлеб?
- Хлеба нет.
- Ты сиди, я сейчас в булочную сбегаю.
- Кеш, не надо, посиди со мной.
- Ты че раскис, я сейчас или не надо?
-  Не надо.
Иннокентий достал из морозильника два стакана, тщательно протер полой халата и откупорив бутылку разлил. Жидкость громко плюхалась вниз и немного парила. Из второго кармана Кеша достал луковицу и ловко почистил ее скальпелем, потом им же нарезал колбасу и уселся рядом с другом.
- Ты как?
- Не знаю, наверно хорошо.
Они молчала выпили.
- А ты знаешь к нам привезли на днях одну барышню, красивая!
- Что с ней?
- Беременна… Уже семь лет как беременна. Смотрели, внутри ничего нет, одна вода. Ну у нее еще сильный галлюцинаторный бред с этим связанный, с животом в смысле. Я тебе подробности рассказывать не буду, во-первых, за столом такое не прилично ну и врачебная тайна…
- Помнишь ты мне про свою теорию что-то рассказывал?
- Так я же пьяный был!
- Что же? Ты еще говорил, что кандидатскую писать будешь.
- Пустое это, Коля, пустое.
- Да нет же, там было что-то очень правильное!
- Забудь, бредни поди какие.
- Ты говорил, что психика очень проста, что она как трубопровод. То есть события, которые тянутся с рождения по настоящее – это туннель, а вот какой это туннель, из чего сделан, какого сечения и прочее – это уже реакции на этот жизненный сценарий. И что якобы конфигурацию этой трубы не исправить, так как прошлое оно и есть прошлое, а вот переживания вполне пластичная ткань и ее можно менять как заблагорассудится. Можно и усугубить все, сделав из человека калеку, а можно выправить все так, что он ангелом в раю себя почувствует.
- Ну это только слова…
- Да, это только слова. – Колюня поднялся, открыл холодильник, вытащил котлеты и разлил еще по стакану Хереса.
А на дне портфеля лежал большой ломоть хлеба.