Финансовый капитал и Гитлер

Взгляды Гитлера и нацистского руководства на финансовый капитал сложились не как экономическая теория, а как конспирологическая картина мира, в которой «золотой интернационал» объявлялся порождением и орудием евреев. Питательной средой стали венская антисемитская пресса, поражение в Первой мировой войне, Версальский договор с его репарациями и послевоенная гиперинфляция. Миллионы разорённых немцев искали виноватого, и им предлагали не анализ денежной политики, а образ тайного врага, который якобы наживается на чужой беде.

Решающую роль сыграл инженер-самоучка Готфрид Федер. В июне 1919 года Гитлер побывал на его лекции «Разрыв рабства процента» на политических курсах рейхсвера в Мюнхене. По позднейшему рассказу самого Гитлера в «Mein Kampf», он сразу почувствовал, что нашёл ключ к пониманию борьбы с международным капиталом. Историки считают, что Федер вдохновил враждебность Гитлера к «еврейскому финансовому капитализму». Центральным у Федера было деление капитала на «созидающий» (schaffendes), то есть вложения в промышленность, сельское хозяйство и инфраструктуру, и «загребающий» (raffendes), то есть биржевую спекуляцию, ссудный процент и денежные махинации. Первый связывался с честным трудом немецкого крестьянина и ремесленника, второй олицетворялся в фигуре международного еврея-ростовщика. Схема не требовала отказа от частной собственности и крупной промышленности: врагом объявлялись не заводы Круппа, а «процентное рабство», и потому она так легко уживалась с интересами части немецкого бизнеса.

Идеи Федера вошли в программу НСДАП 1920 года, составленную при участии Гитлера и Антона Дрекслера: требования ликвидировать нетрудовые доходы, «разорвать рабство процента», конфисковать военные прибыли, национализировать тресты и ввести участие рабочих в прибылях. Параллельно Гитлер развивал собственную версию. В «Mein Kampf» биржевой и ссудный капитал оказывается «международным» и еврейским по самой природе, а марксизм и крупный капитал рассматриваются как две руки одного заговора: еврей одновременно стоит за большевизмом, разрушающим государства снизу, и за финансовой олигархией, подчиняющей их сверху. Такое объяснение удобно тем, что подтверждается любым событием: и революцией, и биржевым крахом, и инфляцией.

Реальные события Веймарской республики придавали этим мифам убедительность. Гиперинфляция 1923 года уничтожила сбережения среднего класса, планы Дауэса и Юнга обязывали Германию платить репарации, а мировой кризис после биржевого краха 1929 года принёс шесть миллионов безработных. Нацисты объясняли всё это не ошибками правительств, а диктатом международных банков, «данью», которую «еврейский капитал» вытягивает из немецкого труда, и связывали эту картину с легендой об «ударе в спину» 1918 года. Именно разорённые мелкие собственники, ремесленники, крестьяне и служащие стали опорой партии на выборах 1930 и 1932 годов.

Интеллектуальным фоном служили давние стереотипы о евреях-ростовщиках, образ Ротшильдов и сочинения вроде книги Вернера Зомбарта о евреях и хозяйственной жизни (сам Зомбарт нацистом не был). Огромное влияние имели «Протоколы сионских мудрецов», подделка, которую в мюнхенских кругах распространяли Альфред Розенберг и Дитрих Эккарт, и книга Генри Форда «Международный еврей». Розенберг подавал историю как борьбу «арийского» труда с «еврейским» золотом, а «Штюрмер» Юлиуса Штрейхера превратил образ еврея-ростовщика в карикатурный штамп массовой пропаганды. Сам Федер позднее выпустил антисемитские сочинения «Борьба с высоким финансом» и «Евреи».

Значительную часть этой риторики усваивало и левое крыло партии. Братья Штрассер и молодой Геббельс в середине 1920-х годов настаивали на социальной, антикапиталистической программе, на борьбе с «плутократией» и недоверии к промышленникам. На конференции в Бамберге в феврале 1926 года Гитлер подтвердил неизменность программы, но фактически отодвинул радикальные экономические пункты и закрепил за собой единоличное руководство. Он понимал, что без поддержки банков, промышленности и армии к власти не прийти, и в 1932 году в Дюссельдорфе убеждал промышленный клуб, что нацизм защитит собственность от большевизма. В публичной же пропаганде слова о «еврейском капитале» оставались прежними, и в этом заключалась двойная игра: избиратели получали антикапиталистический образ врага, а предприниматели гарантии прибыли.

Показательна судьба самого Федера. С 1931 года он возглавлял экономический совет НСДАП, но после прихода нацистов к власти его влияние упало, и он оказался на кафедре в Берлинской технической высшей школе. Само слово «Zinsknechtschaft» после 1933 года всё реже звучало в партийной речи. Реальную экономику определяли Яльмар Шахт, затем Герман Геринг с четырёхлетним планом, и ориентиром служила подготовка к войне, а не борьба с процентом. Крупные германские банки продолжали работать и сотрудничали с режимом. Позиция Гитлера свелась к формуле «примата политики»: капитал и частная собственность допустимы, пока служат государству и «народному сообществу», и подлежат изъятию, если их владелец признан «чуждым». [
Гитлер также противопоставлял «мировой» рынок и золотой стандарт национальной хозяйственной автаркии, видя в зависимости от внешних кредитов проявление того же «процентного рабства». Отсюда ставка на государственные заказы, контроль над валютой и в конечном счёте на захват чужих ресурсов: война должна была вырвать Германию из-под власти «мировых финансов», за которыми он по-прежнему видел еврейский заговор.

Идея «еврейского» источника финансового капитала получила и международное измерение. Гитлер и Геббельс изображали Великобританию и США как «плутократии», управляемые еврейскими банкирами, а Москву как «еврейский большевизм», видя в обеих половинах мира проявления одной силы. Выступая в рейхстаге 30 января 1939 года, Гитлер заявил, что если «международное еврейское финансовое сообщество» вновь ввергнет народы в мировую войну, итогом станет уничтожение еврейской расы в Европе. Позднее нацисты называли эту речь «пророчеством», и она показывает прямую связь финансового мифа с идеей истребления. В военной пропаганде любое решение Лондона или Вашингтона объяснялось влиянием «плутократов», а война подавалась как борьба «трудящихся наций» с «золотом».

Практика расходилась с риторикой. С 1933 года евреев вытесняли из профессий и бизнеса, затем последовала «аризация»: принудительная продажа предприятий за бесценок, налоги на бегство из страны, контрибуция в миллиард марок после погрома ноября 1938 года. Конфискованное имущество пополняло бюджет и помогало финансировать перевооружение, а выгоду получали государство, партийная верхушка и многие обычные немецкие предприятия, то есть тот самый «созидающий» капитал. Миф о еврейской финансовой власти превратился в оправдание грабежа.

Важно и то, что нацистское руководство не было единым. Федер и Штрассеры воспринимали антикапитализм всерьёз, Геббельс использовал его как пропагандистский приём, а Гитлер и Геринг подчиняли любые лозунги задаче удержать власть и подготовить войну. Поэтому «борьба с еврейским капиталом» почти никогда не означала реальной борьбы с банками и промышленными концернами, а оборачивалась преследованием людей.

Сам миф не имел оснований. Евреи составляли менее одного процента населения Германии, в большинстве своём это были мелкие торговцы, ремесленники, врачи и служащие, а частные еврейские банки к началу 1930-х годов занимали скромное место среди германских кредитных учреждений, где основные позиции принадлежали крупным акционерным банкам. Идея единого центра, управляющего и коммунизмом, и капитализмом, внутренне противоречива, но пропаганда держалась именно на этой гибкости: враг мог быть одновременно банкиром и революционером, спекулянтом и бродягой. Так недовольство кризисом направлялось на беззащитное меньшинство. Историки подчёркивают, что именно эта способность мифа объяснять любые беды и оправдывать любые меры сделала его столь опасным: он давал обществу простой ответ и одновременно моральное разрешение на насилие.