Утро

     Я вышел в лес, когда утро пело на разные голоса, и даже тишина теперь звучала по-новому, а воздух был прозрачен, словно вымыт за ночь холодным ветром. И сразу стало ясно: весна не просто пришла – она уже хозяйничает. Не торопливо, не с грохотом, а по-своему, по-весеннему: с доброй радостью, шаг за шагом распахивая перед солнцем всё новые зелёные уголки.
     На пригорке тёмная, прогретая солнцем земля лежала, как раскрытая ладонь, никогда не оскудевающая, и на ней уже зеленели первые травинки – казалось, сама природа щурится на свет и тихо радуется теплу. А рядом, у старого пня, закудрявились лопушки – такие свежие, что казалось, они только что родились на свет и теперь с удивлением оглядывают мир.
     Чуть дальше, в низинке, закипала крапива: её побеги тянулись вверх, упругие, живые, будто спешили занять своё место под солнцем, пока весна щедро раздаёт тепло. Рядом уже начала толпиться сныть – скромная, неброская, но такая уверенная в своём праве быть здесь, среди первых вестников тепла. А над всем этим, словно маленькие солнца, уже взвивались жёлтые шары мать-и-мачехи – дерзкие, яркие, будто смеются над недавними холодами.
     Молодая листва на деревьях ещё не развернулась в полную силу, но уже взрыхляла воздух, делая его густым, насыщенным, будто в нём растворили запах земли, прошлогодней листвы и чего-то совсем нового – ещё не названного и вполне не обозначившегося. И стоило только остановиться, прислушаться, как мир начинал звучать по-особенному.
     Шелест, звон, гул – эти звуки сплетались в одну живую мелодию. Даже далёкий шум дороги, который в другое время раздражал бы своей суетливостью и назойливостью, теперь казался частью этого общего хора: будто городские звуки, пройдя сквозь весенние травы и молодые листья, теряли резкость и обретали знакомые отзвуки вольной природы.
     Ласковый ветерок забавлял и веселил робкие листочки, ещё не знавшие ни гроз, ни бушующих просторов. Он трогал их осторожно, будто проверял, готовы ли они к большим ветрам, и листочки, вздрагивая, радовались этой первой свободе. Все звуки стали мягче, нежней – словно процеженные через взбивающуюся зелень. Даже резкие хлопки, трески и всякое неблагозвучие, которые зимой казались такими грубыми, теперь отступили в свои пределы, глухо ропща на свои утраченные права, но не смея спорить с зелёным шумом.
     И вдруг, словно в ответ на эту мелодию, звонко воскликнула какая-то птичка – так радостно, так искренне, будто хотела сказать: «Смотрите, у весны всё получается! Она пришла!» Её голос, живой и трепетный, стал самой лучшей порукой тому, что вокруг – только доброе, животворное, светлое.
     А над всем этим плыло необыкновенно ласковое, тёплое солнышко – не жаркое, но ослепительное, лелеющее не только лицо, но и душу. От этого необыкновенного воодушевления вдруг становилось легко: будто ты сам становишься частью этого пробуждающегося мира, и чувствуешь себя летящим над землёй.
     Легко ли тут быть невозмутимым? Да разве можно оставаться спокойным, когда сама природа поёт свою весеннюю песню – негромко, но так искренне, что хочется слушать её снова и снова, боясь пропустить хоть один звук, хоть одно движение, хоть один миг этого чудесного пробуждения?