К единственному нежному...

Горы не прощают суеты. Они стоят веками, безмолвные и неподвижные, словно стражи человеческих тайн. Но раз в год, когда кавказская осень окрашивает склоны в золото и багрянец, мы возвращаемся в Рожкао.
В этот раз горы встретили нас особенным настроением: туманные облака тяжело ложились на хребты, а над прозрачной гладью Большой Лабы парил одинокий шлейф белой дымки, похожий на след чьих-то ускользающих грёз.
Я приехала сюда с компанией близких мне людей. Они шумели, смеялись, строили планы и пытались увлечь меня в свой привычный, понятный круговорот. Они жили парами, по давно написанным земным правилам. В их мире всё было расчерчено: кто прав, кто виноват, как нужно верить, как правильно жить и о чём спорить. Они яростно пытались переубедить меня в моих «странных» взглядах на мир, доказывали свою правоту, шумно спорили друг с другом, словно пытаясь заполнить этой суетой великую горную тишину. Раньше я бы бросилась на эти баррикады. Но река, весело щебечущая по гальке, научила меня мудрости. Я смотрела, как поток плавно огибает огромные, упрямые валуны, не пытаясь их сдвинуть, и поняла: не нужно быть зрителем в чужом театре. Я мягко соглашалась с ними в малом, улыбалась и уходила в обход — в свою внутреннюю заводь. Моя независимость давно стала моей броней. Они любили меня за эту обособленность, но понять её не могли.
 А по вечерам, когда на турбазе зажигался костёр, а весёлые попутчики расходились по своим тёплым комнатам, меня накрывала совсем другая грусть. Не оттого, что я была одна среди их парного благополучия. Нет. Мыслями я летела за тысячи километров от этих осенних вершин, в далёкий город, к человеку, чьё присутствие в моей жизни невозможно было объяснить понятными для окружающих словами. Между нами не было банальной земной влюблённости, но была связь более прочная — ментальная, духовная, звенящая, как чистый горный воздух. Он — закрытый, ранимый странник, переживающий сейчас свои самые тёмные, безмолвные дни. Между нами стояла невидимая колючая проволока его личного горя, и я не пыталась прорваться сквозь неё силой. Я умела бережно ждать.
 И именно там, среди праздника и шумных застолий, в моей душе тихо зазвучала музыка. «К единственному, нежному… по счастью безмятежному скучаю…» — стучало в сердце в такт грозному перекату реки. Это был невидимый бег моей души из этого шумного, навязчивого плена к нему. К тишине нашего редкого, но такого глубокого общения. Мне до боли хотелось поскорее оказаться дома, в уединении своей комнаты, просто чтобы дождаться его звонка.
 Перед самым отъездом мы заехали на старое, тихое кладбище. Место, где время остановилось. Там, среди забытых плит, я словно оставила последние тени своего прошлого — старые обиды, прежние разводы, отзвуки отживших чувств. Прошлое посмотрело на меня с миром и окончательно отпустило.
Я возвращаюсь домой. Шум Большой Лабы и отголоски чужих споров тают в прохладном осеннем воздухе.
Зато внутри меня, в самые тёмные моменты затишья, открылся неиссякаемый источник.
Вся эта звенящая тоска, бережное ожидание и мудрая горная тишина переплавились в новые главы моего романа.
 Я не просто ждала — я творила. Костёр в Рожкао очистил мою душу, и теперь я иду своей собственной дорогой — свободная, независимая и готовая писать свою жизнь с чистого листа.